Мечтай, создавай, изменяй!

Всем выдающимся, немного сумасшедшим, харизматичным предпринимателям в мегаполисах, деревнях и трущобах всего мира. Вы подарили мне больше вдохновения, чем можете себе представить. Моему мужу Джеффри, поддерживавшему меня в этом незабываемом, рискованном и ярком путешествии.

В поисках зеленых лужаек.

«Пора искать новую „зеленую лужайку“», — написала Сара Лейси в своей книге «Мечтай, создавай, изменяй!». Делать это она предлагает венчурным капиталистам из Кремниевой долины, поскольку впервые в истории доходность венчурного капитала в США упала до уровня среднеотраслевой, а то и ниже. «Пришло время им самим решиться рискнуть, как они того требуют от стартапов», — замечает Сара, и сама, тоже не без доли риска, отправляется по миру изучать «зеленые лужайки», которые в принципе могли бы составить достойную замену Кремниевой долине, которая, по словам госпожи Лейси, «внезапно обнаружила, что ей есть что терять».

В 1990-х годах, во времена расцвета Кремниевой долины, проводилось множество исследований о том, какие именно условия способствуют быстрому росту предпринимательства. Наиболее типичный перечень включает: наличие ведущих университетов и подразделений мировых ИТ-компаний, профессионалов различных специальностей (бухгалтеров, юристов и пр.), имеющих опыт работы с быстрорастущими стартапами, соседство с венчурными фондами, деловую атмосферу, поощряющую риск и спокойно реагирующую на неудачи.

У Израиля, за исключением отношения к риску и возможной неудаче, ничего этого не было. Тем не менее в 1990-х он продемонстрировал инвестиционное чудо: вплоть до 2008 года венчурные инвестиции в Израиль в 30 раз превышали таковые в Европе, в 80 раз — в Китае и в 350 раз — в Индии!

В 1993 году в Израиле был основан «фонд фондов» Yozma с целью способствовать развитию местного венчурного предпринимательства. Yozma, стартовый капитал которого составлял всего 100 миллионов долларов, осуществлял совместные — зачастую с фондами из Кремниевой долины — инвестиции в израильские венчурные фонды, а иногда и непосредственно в стартапы. К 2005 году в Израиле было уже около шестидесяти венчурных фондов, располагавших суммарным капиталом в 10 миллиардов долларов. Этот уникальный пример государственного вмешательства послужил предметом изучения в таких странах, как Великобритания, Япония, Германия, Корея и Сингапур.

Сара Лейси побывала не только в Израиле, но и в Бразилии, Китае, Индии, Индонезии и даже в Руанде. Жаль, что не добралась до России.

А в России шесть лет назад тоже появился свой фонд фондов — ОАО «РВК» (уставный капитал примерно 1 миллиард долларов). К настоящему времени общее количество фондов, сформированных с участием «РВК», достигло двенадцати (включая два фонда в зарубежной юрисдикции); их размер — более 26 миллиардов рублей, а доля «РВК» — более 16 миллиардов рублей. Бывали периоды, когда фонд «РВК» занимал больше 60 процентов венчурного рынка в России, сейчас же эта доля значительно меньше половины.

Yozma через четыре года после основания был приватизирован, причем государство очень быстро вышло из предприятия, которое с таким успехом финансировало. «РВК» пока остается государственным фондом и в ближайшие полтора-два года намерен вложить еще около 15 миллиардов рублей в венчурные фонды. Создавать планируется посевные частно-государственные фонды объемом от 90 миллионов до 1 миллиарда рублей, диверсифицированные фонды ранней стадии объемом до 5–10 миллиардов рублей, а также специализированные кластерные фонды.

В Израиле, несмотря на все успехи в создании венчурной индустрии, доходность стартапов оказалась низкой, поскольку все они превратились в американские корпорации с исследовательскими центрами в Израиле. Получается, Израиль создавал передовые компании, а затем добровольно становился площадкой для их региональных представительств.

Такая же перспектива светит и российским стартапам, особенно тем, которых регулярно вывозят на стажировку в США. Поэтому нужно изыскивать и развивать местные преимущества, чтобы венчурные капиталисты Кремниевой долины, «предпринимательские мускулы» которых, по свидетельству Сары Лейси, значительно ослабели, сами стремились за высокой доходностью на российскую «зеленую лужайку».

Редколлегия «Библиотеки РВК».

Глава 1. Когда уже нечего терять.

В пятилетием возрасте родители отдали Марко Гомеса в бразильскую школу, находившуюся в сорока километрах от дома. Он добирался до города вместе с отцом на автобусе. Отец делал диваны для богатых людей, живших на другом берегу озера. Мама научила мальчика читать, но математики она не знала, а потому хотела, чтобы сын изучал ее в лучшей государственной школе, в которую только удастся его устроить. Увы, в родной деревне Гама таковой не нашлось, а математике предстояло сыграть очень важную роль в жизни Гомеса. Занятия заканчивались гораздо раньше, чем рабочий день отца, и мальчугану приходилось идти пешком целый километр до большой автобусной станции, построенной в 1960-х годах в типичном для столицы страны в то время модернистском стиле. Каждый день мама заставляла его повторять свои имя и адрес, пока он не выучил их назубок. Правда, он мог произнести их только вместе, а не по отдельности.

Марко Гомес.

Квартал 34, дом 130.

Район Лесте.

Деревня Гама.

Федеральный округ Бразилиа.

Он повторял эти слова бессчетное число раз, так что позабыть просто не мог. Особенно если учесть, что это была единственная нить, связывавшая его с домом. «Я повторял это как робот, — вспоминает Марко сейчас, колеся на своем старом „Фиате“ по дорогам Бразилии, — или как дрессированная собачка».

Как-то в полдень он заснул в салоне автобуса и пропустил свою остановку. Не растерявшись, нашел полицейского, дернул его за рукав и потребовал: «Отведите меня к вашему генералу». Тот пришел в восторг и отвел нахального мальчишку на автобусную станцию, где Марко сообщил капитану полиции, что пропустил остановку, и отрапортовал свои имя и адрес. Капитан поручил доставить его домой на переднем сиденье полицейского воронка, обычно перевозившего закоренелых наркоманов и контрабандистов, — таковые имелись среди соседей Марко и даже в его большой семье. Автомобиль влетел в деревню с ревущей сиреной, и соседи высыпали из домов посмотреть, что происходит. Пятилетний Гомес вылез из машины, вытащил свой школьный рюкзачок и заявил: «Привет, это всего лишь я!».

Урок первый: что бы ни случилось, я смогу справиться сам.

В шесть лет Гомес перестал посещать школу в Бразилиа, поскольку семье оказались не по карману ежедневные траты на автобус и школьный обед. Он скучал по своим учителям. В деревенской школе многие дети начинали читать лет в десять, а то и позже, и ему было неинтересно учиться с ними в одном классе. Он скучал по голубям, которых гонял после уроков на площади Трех Властей, по ноющей боли в мышцах после долгой прогулки и даже по ежедневным поездкам в автобусе.

Как-то шестилетний Гомес вернулся из школы в деревянную лачугу, где жил с родителями; за детские годы ему пришлось сменить немало таких убогих жилищ. В центре комнаты отец согнулся над тарелкой. «Марко! Немедленно отправляйся в свою комнату!» — прикрикнула на него мать. На глаза ребенка навернулись слезы. Ему не нравилось попадать в неприятные ситуации, и он не мог понять, что такого сделал. Позже он узнал: его отец наркоман, а в тарелке был кокаин. Именно этот белый порошок, от которого так старалась уберечь его мать, и стал главной причиной того, что у родителей не нашлось денег на оплату его поездок в школу. Кокаин был причиной постоянных ссор между ними. Из-за него отец несколько раз терял работу, а однажды какой-то дилер застрелил его двоюродного брата. Уровень смертности от преступности в трущобах, или фавелах, Бразилии вполне сопоставим с потерями в зоне боевых действий в современной гражданской войне. В самых неблагополучных районах каждый пятый житель потерял кого-то из близких; многие обвиняли полицию в неспособности и нежелании контролировать ситуацию[1]. Гомес лишился лишь нескольких друзей детства, но тема смерти в Гаме была столь же обыденной, как и разговоры о погоде. «Помнишь парня, постоянно торчавшего на том углу?» «Ты слышал, что случилось с тем мальчишкой на белом велосипеде?».

Урок второй: быстрые деньги от торговли наркотиками в Бразилии не приносят счастья.

Когда Гомесу исполнилось восемь лет, друг пригласил его в христианскую евангелическую церковь. Бразилия — крупнейшая в мире католическая страна, но в конце 1990-х годов в ее беднейших районах получило распространение евангелическое протестантство, ведь католическая пропаганда смирения и скорби не вселяла никакой надежды на будущее. По данным общегосударственной переписи населения, в период с 1991 по 2000 год численность католиков в Бразилии сократилась на 10 процентов, а протестантов выросла с 9 до 15 процентов.

В поселениях вроде Гамы протестанты собираются отнюдь не в роскошных церквях; чаще всего моления проходят в небольших комнатах в стрип-моллах, круглосуточных продуктовых магазинах или парикмахерских. Там редко можно увидеть крест, поскольку он ассоциируется с католичеством. Зато такие молельные дома легко узнать по длинным рядам белых пластиковых кресел и музыкальным ударным установкам.

Гомес увлекся евангелическим протестантством. Ему нравились его легенды, песнопения, чувство общности и вера в то, что где-то там наверху кто-то оберегает его. В мире, где его сверстники поддавались искушению легких денег от торговли наркотиками, Гомеса заинтересовал образ Христа. Однажды вечером он вернулся домой из церкви в разгар скандала между родителями. Они находились на грани развода. Тогда он впервые попытался обратить их мысли к Богу. С течением времени ему удалось убедить отца отказаться от кокаина и спасти брак отца и матери. С тех пор отец не притрагивался к наркотикам. (В настоящее время родители состоят членами общины евангелистов в Гаме.) «За окном по-прежнему царил хаос, но по крайней мере дома жизнь начала налаживаться», — вспоминает Гомес.

Сейчас он не может точно сказать, какие слова нашел для родителей тем вечером. Десятью годами позже он говорил: «Можно взглянуть на ситуацию с точки зрения психологии: наркотики отняли у моего отца все, и в тот момент он находился на грани потери семьи. Но если верить в чудо, то можно сказать, что Бог спас его. Не имеет значения, что именно сыграло решающую роль, главное — что он перестал употреблять наркотики»;

Урок третий: никто не минует искупления.

Гомес начал собирать компьютеры с двенадцати лет. Его дяди занимались нелегальным бизнесом: закупали игрушки в Парагвае, перевозили через бразильскую границу и продавали на черном рынке. Но после ареста они переключились на компьютерные комплектующие, поскольку из-за небольших габаритов их легко было транспортировать и собирать уже в Бразилии. Гомес любил возиться с ними, пока дяди отдыхали. Он сам научился устанавливать материнские платы, жесткие диски, видеокарты, прямо как сказочный эльф, чинивший обувь, пока сапожник мирно спал в соседней комнате.

Несколькими годами позже один из родственников Гомеса, пробираясь через джунгли с шестью примотанными к торсу жидкокристаллическими мониторами, вдруг понял, что надо что-то менять. После очередного ареста он решил легализоваться и открыл магазин компьютерной техники в полуподвальном помещении рядом с пропахшим потом и мылом залом для занятий боевыми искусствами. Он по-прежнему собирал компьютеры, но теперь закупал комплектующие оптом по официальным каналам.

Гомес работал в этом магазине каждое лето. Заметив какие-нибудь ошибки, дядя кричал на него и нещадно насмехался, что было обычным делом в больших семьях, где доминировали мужчины. Но Марко хотел накопить достаточно денег, чтобы купить скейтборд, комиксы, да и работа ему нравилась. Бизнес дяди, целиком державшийся на передававшихся из уст в уста отзывах, процветал. У него был самый большой доход в разросшейся семье Гомеса. Дядя владел несколькими домами, имел машину и катер, ходивший по рукотворному, чистому как слеза озеру Параноа — вырытому отчасти и для того, чтобы отгородить дома богатых государственных деятелей от нищих кварталов. По перешейку через озеро ходил автобус, доставлявший прислугу в богатые дома утром и забиравший обратно вечером. Опаздывать на него было нельзя, поскольку другого способа добраться не существовало — разве что у вас была машина или катер, как у дяди Марко. «Мы представляли себя героями из „Спасателей Малибу“, — рассказывает Гомес, а затем застенчиво добавляет: — Но, к сожалению, с нами не было девушек».

Урок четвертый: преступление не окупается, зато компьютеры — вполне.

В возрасте двенадцати лет Гомес впервые получил доступ в Интернет через медленное модемное соединение. Это потрясло мальчика не меньше, чем тот день, когда он впервые попал в евангелистскую церковь. Из Интернета Гомес узнал о таких компаниях, как Yahoo! и Google, прочитал о возглавлявших их богатых и могущественных американских предпринимателях. Он начал самостоятельно изучать программирование — не потому что собирался стать одним из таких бизнесменов, а потому что это занятие ему нравилось не меньше, чем чтение комиксов и катание на скейтборде. Мысль о том, что когда-нибудь он создаст интернет-компанию, казалась такой же невероятной, как и мысль стать вторым Джеймсом Кэмероном исключительно из любви к фильмам о Терминаторе. Ему такое даже в голову не приходило.

Казалось, вернулись те дни, когда отец собирал диваны и брал Марко с собой, отправляясь на встречу с заказчиками в роскошные дома за озером. Гомес вырос в мире, где степень бедности оценивалась добротностью материалов, из которых сложены стены твоего дома. Поэтому на богатство этих поместий он смотрел, разинув рот от изумления. Его поразил огромный телевизор, почти с него высотой; как раз шла реклама кока-колы с большими муравьями в главных ролях. Дома, на экране своего маленького телевизора, он едва мог разобрать, как выглядят эти букашки; а здесь они были огромными, трепещущими и полными жизни. Он с трудом оторвал взгляд от большого экрана, но не потому, что хотел иметь такой же. Окружающая роскошь слишком сильно контрастировала с его повседневной жизнью, чтобы он испытывал зависть. Как и интернет-компания, этот телевизор предназначался для особенных людей — не для бедного, полуобразованного Марко Гомеса. Это и был пятый урок, но он оказался ошибочным. Спустя десять лет после первого выхода в Сеть Гомес основал интернет-компанию, получил финансирование, переехал в Сан-Паулу и стал примером для будущих предпринимателей в интернет-экономике страны. Весной 2010 года Гомес летел в Европу, собираясь сделать в Париже предложение своей девушке и получить награду за успехи в бизнесе в Барселоне. От предвкушения чудесных перемен в жизни у него вспотели ладони. За все, чего он достиг, ему следовало благодарить многих людей. Маму — за настойчивое желание дать ему образование; отца — за отказ от наркотиков; дядю, показавшего, что предпринимательство — не только торговля наркотиками; друга, приведшего его в церковь евангелистов; ну и конечно, человека, придумавшего Интернет. Но в первую очередь Гомесу следовало благодарить XXI век, стерший границы и уравнявший шансы.

В книге рассказывается о великих бизнесменах — блестящих, немного сумасшедших, дерзких и энергичных. Созданные ими компании изменили жизнь миллионов людей и сделали больше для уничтожения нищеты, чем многие государственные программы и неправительственные организации. Мы не говорим о предпринимателях, едва сводящих концы с концами и работающих благодаря программам микрокредитования. Эта книга посвящена людям иного масштаба — мечтателям, провидцам, мегаломаньякам, яростным сукиным детям, которые смотрят на мир по-другому и не могут внятно объяснить причины своих поступков. Они просто не умеют иначе. Именно они создали FedEx, Apple, Google, Microsoft и, более того, вселили в сотни людей уверенность в том, что и они способны добиться того же. Вследствие чего мир изменился.

В отдаленных уголках Азии, Восточной Европы, Африки, Ближнего Востока, Латинской Америки сочетание исторических, социальных, геополитических, технологических, финансовых и макроэкономических факторов создало тот «первичный бульон», в котором зародилось новое мощное поколение предпринимателей. У западных стран остался небогатый выбор — или инвестировать в их проекты, или оказаться сметенными с дороги.

В связи с этим чаще всего вспоминается Кремниевая долина. Однако авторы не ставят перед собой цели открыть вторую такую же. Вряд ли существует еще одно подобное место. Коммуникации и глобализация создали новый мир, в котором новые великие компании могут появиться где угодно. Тем более что сегодня в регионах, считавшихся в течение большей части XX века экономической пустошью, быстро формируется миллиардный средний класс — основной потребитель товаров и услуг.

Благодаря росту влияния западных ТНК в развивающихся странах и взаимопроникновению культур в современном мире интернет-технологий новый тип делового человека отличается от всех существовавших ранее. Он представляет собой нечто среднее между торговцами старой волны, стремившимися заработать лишь на пропитание для своей семьи и немного сверх того, и современными одержимыми ростом бизнеса и финансирующимися за счет венчурных фондов предпринимателями Кремниевой долины, живущими в глобализированном, уменьшившемся в размере мире. Их могут заботить проблемы рынков развивающихся стран, и их модель не похожа на поведение торговца из соседней деревни. Иногда они носят имена: Билл Гейтс, Стив Джобс или даже Дональд Трамп и Уолт Дисней. Имеют представление о том, как работает рынок венчурного капитала. Знают, что крошечная компания очень быстро может разрастись до невероятных размеров. И помнят: кто не рискует, тот не пьет шампанского. Они уверены, что Давид способен победить Голиафа, поэтому обладают тремя существенными преимуществами.

Первое — преимущество игры на своем поле. Американцам хотелось бы, чтобы в ближайшие десятилетия экономический рост был связан с центральными регионами США, где кризис в промышленных отраслях оставил без работы миллионы людей, а местная экономика пребывает в глубокой стагнации. К сожалению, это маловероятно. Наивысшие темпы роста будут демонстрировать рынки развивающихся стран. Goldman Sachs впервые представила этот прогноз на Уолл-стрит в докладе под названием «Building Better Global Economic BRICs»[2] («BRICs[3] строят лучшую глобальную экономику»), в котором утверждалось, что в 2010 году более 10 процентов мирового ВВП будет приходиться на Бразилию, Индию, Россию и Китай, и в дальнейшем тенденция станет лишь развиваться. Еще более интересно, что к середине нашего столетия в число лидирующих экономик мира войдут Китай, США, Индия, Бразилия, Россия, Индонезия и Мексика[4]. В этих странах растущий средний класс стимулирует экономический рост. Зрелые компании США больше всего хотели бы сохранить для себя миллионы новых потребителей. Но, к сожалению, это не всегда удается. Например, KFC, может, и доминирует на китайском рынке фастфуда, но ни одной из интернет-компаний Кремниевой долины не удалось достичь того же в соответствующем сегменте китайского рынка. В действительности никто лучше местных предпринимателей не знает его особенностей.

Второе преимущество заключается в том, что в глобальном мире для таланта и денег нет границ: они перетекают туда, где для них открываются возможности. И этот поток уже устремился в сторону развивающихся рынков. Сегодня более 100 миллиардов долларов венчурного капитала и частных средств ищут там применения, особенно на фоне нулевого роста фондового рынка США в последнее десятилетие.

При этом многие эмигранты, прибывшие недавно в США, возвращаются домой. Научный сотрудник университета Дьюка Вивек Вадхва считает, что число возвращенцев, особенно в Индию и Китай, в ближайшие пять лет достигнет нескольких сотен тысяч. Еще больше человек покинет США из-за растущего враждебного отношения к иммигрантам вообще и въехавшим по временной рабочей визе в частности.

Многие из тех, кто собирался приехать в США для обучения в колледжах и университетах, теперь отказываются от этой мысли: 2009 год стал первым годом сокращения численности зарубежных абитуриентов в ведущих американских вузах.

Сложно точно оценить, чем это чревато для США в целом, но для предпринимательства негативные последствия очевидны. Четверть успешных компаний Кремниевой долины созданы иммигрантами. Если бы Штаты не были страной неограниченных возможностей, то у нас не появились бы Intel, PayPal, Google, Yahoo! и целый ряд других гигантов — не говоря уже о том, что тысячи иммигрантов вливаются в ряды менеджеров и исследователей во всех высокотехнологичных отраслях экономики страны.

Третье преимущество бизнесменов новой волны не подлежит количественной оценке: им, как и рынкам развивающихся стран, нечего терять, а стало быть, они не видят обычных преград. И при этом получают роскошный шанс начать все с чистого листа. Поэтому в Южной Корее широкополосная связь гораздо лучше, чем в США, а где-нибудь среди хижин пигмеев в Центральной Африке — телефонный сигнал более отчетливый, чем, к примеру, в Сан-Франциско. По этой же причине между городами Японии курсируют фантастические сверхскоростные экспрессы, которые вряд ли когда-нибудь появятся в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе.

Посмотрите на деловую элиту США. Как ни странно, наиболее успешные ее представители вышли из наименее благополучных слоев населения — из иммигрантов, прибывших сюда без гроша в кармане; бедняков, которые не в состоянии дать достойное образование своим детям; неуклюжих посредственных студентов, в которых никто не верил. Один из самых харизматичных предпринимателей Кремниевой долины не окончил университет. Чем ниже положение человека в социальной иерархии, тем больше у него стимулов сломать установившийся порядок. Суть «американской мечты» в том и состоит, что, если не боишься рискнуть, ты можешь выиграть многое.

Однако ситуация, когда вам нечего терять, не может продолжаться долгое время. Все преходяще. И тот, кто упустил момент, не сможет вернуться в прошлое.

Эта книга отнюдь не о глобализации. В ней нет рассуждений о мировом среднем классе, сформировавшемся в результате деятельности ТНК, исследовательских лабораторий или колл-центров из западных стран. Мы расскажем о зарождении блестящих бизнес-парков с широко известными названиями — Google, Microsoft или Oracle, и о явных выгодах от привлечения в компании образованных, усердных и непритязательных в вопросах оплаты труда специалистов из развивающихся стран.

Именно с этого и начинается история предпринимателей новой волны. В свое время могущественные империи расширялись за счет захвата новых территорий, богатых природными ресурсами, а нынешние западные ТНК стремятся использовать ресурсы развивающихся стран для сохранения высоких темпов роста бизнеса и курса акций.

Для начала рассмотрим ситуацию в США. С 2000 по 2010 год было создано очень мало рабочих мест; за первое десятилетие в истории страны их количество в частном секторе сократилось. Доходы среднестатистической американской семьи в эти годы не росли. В среднем по стране не увеличивалась стоимость жилой недвижимости. Фондовый рынок не рос[5].

Конечно, это усредненные цифры. В Кремниевой долине в тот же период появилось немало новых миллионеров и миллиардеров, и, без сомнения, в будущем их количество увеличится. Речь не о том, что никому в США не удавалось заработать деньги, просто те, кому это удалось, стали скорее исключением, чем правилом. Они сделали это на фоне нулевого прироста благосостояния своих соотечественников.

Возможно, «американская мечта» оказалась слишком привлекательной. При этом большинство старых отраслей, подобных автомобилестроению и черной металлургии, некогда составлявших гордость страны, отвыкли от инноваций и забыли о нуждах потребителей и необходимости охраны окружающей среды.

Спад в старых отраслях ударил бы по экономике США намного сильнее, если бы не совпал с революцией в сфере информационных технологий. Массовая компьютеризация требовала колоссального роста объемов производства компьютеров. И — да здравствует новый подъем в экономике! — наличие ПК на каждом рабочем месте послужило предпосылкой для создания компьютерных сетей. Что, в свою очередь, привело к многомиллиардным инвестициям в разработку программного обеспечения, обусловивших появление десятков новых компаний с оборотом в миллиарды долларов в считаные годы. В довершение всего распространение Интернета стало невиданным толчком к развитию современного предпринимательства. Резко выросли объемы продаж ноутбуков, промышленного и персонального программного обеспечения, смартфонов, телекоммуникационных технологий. Интернет придал новый импульс и развитию многих старых отраслей экономики США, находившихся в стагнации, например: розничной торговле, средствам массовой информации, туризму. Если не считать массового краха доткомов после марта 2000 года, в 1990-х создавался большой объем реальной стоимости, но в 2000-х ситуация изменилась. Со многих точек зрения экономический подъем начала нового столетия принес больше вреда, чем пользы. В отраслях потребительских товаров он происходил главным образом за счет строительного бума и роста задолженности по кредитам. По данным отделения Федерального резервного банка, в период 2000–2010 годов она возросла более чем вдвое — с 6 до (примерно) 14 миллиардов долларов.

В корпоративном секторе экономический подъем начала 2000-х годов не сопровождался ростом количества рабочих мест, зато продемонстрировал невиданный рост производительности труда. За редкими исключениями вроде Google процесс непрерывного создания крупных акционерных компаний в Кремниевой долине почти прекратился, а США пережили существенную трансформацию стандартов корпоративной культуры. Массовые увольнения больше не считались последним отчаянным средством спасения погибающей компании, а превратились в нормальный способ экономии издержек даже для получающих большую прибыль корпораций.

В то же время численность персонала непрерывно сокращалась, что практически не отражалось на заработной плате. По данным Института экономической политики и Бюро статистики труда, в период 2000–2005 годов средняя почасовая заработная плата с учетом инфляции снижалась на фоне роста производительности труда. По данным Министерства торговли, к 2006 году удельный вес заработной платы в ВВП упал до самого низкого уровня за весь период наблюдений, тогда как удельный вес прибыли достиг максимума за последние пятьдесят лет.

Однако так называемому процессу оптимизации в США есть пределы. Именно поэтому широкое распространение получили аутсорсинг и перенос производства в страны третьего мира. Казалось бы, это слишком хорошо, чтобы быть правдой: высококвалифицированные специалисты готовы работать за гораздо меньшую оплату.

Благодаря широкому развитию коммуникаций, Интернета и компьютерных технологий появилось понимание того, что глобально функционирующая на основе аутсорсинга компания способна оставаться жестко организованной структурой.

США приобрели репутацию чего-то большего, чем идеала свободного предпринимательства. Экономика страны превратилась в экономику знаний. США стали местом генерирования великих идей — iPod, смартфон, электронные книги, iPad, — реализуемых в странах третьего мира.

Профессора утверждали, что экономика США постепенно становится высокоприбыльной экономикой услуг. Высокодоходный интеллектуальный труд — будь то дизайн, разработка стратегий или конструкторская деятельность — по-прежнему оставался прерогативой США. Если возможно поручить кому-то неквалифицированную работу, почему бы этим не воспользоваться? По мнению некоторых гуру бизнеса, американские ТНК выполняют «гуманитарную миссию», предоставляя людям в развивающихся странах рабочие места. Таков уж новый глобальный уменьшившийся в размере мир и новая роль в нем США, ставших современной сверхдержавой новой волны. Америка гуманно позволяла другим странам выполнять то, что не хотели делать американцы, причем за заработную плату, которую им вряд ли удалось бы получать где-то еще. Кроме того, работники в других странах получали ценные навыки и опыт. Таким образом, в целом ситуацию можно считать выигрышной для обеих сторон. В мире формировалась трудовая сила, свободно перемещавшаяся по земному шару, подобно тому как кровь циркулирует по венам. Каждый орган выполняет предназначенную ему функцию, а кровь периодически возвращается к центру системы — сердцу. Функцию сердца в глобальном мире выполняют США. Однако Гари Пизано из Гарвардской школы бизнеса пишет: «Последние 25 лет бытовало мнение, что США могут оставаться центром инноваций и дизайна, предоставив производство другим. Ничто не может быть так далеко от правды»[6]. В данном утверждении есть две основные ошибки. Первая — это предположение, что производство можно полностью оторвать от исследовательско-конструкторской работы. В процессе производства рождаются новые идеи и шлифуется продукт, устраняются недоработки. Отказавшись от него, США потеряют источник идей. Вторая — мнение, что в развивающихся странах люди способны лишь отвечать на телефонные звонки или выполнять простейшие операции. Оно не соответствует действительности. Как и не каждый американец является крупным изобретателем и провидцем вроде Стива Джобса. Пизано пишет: «Эта идея основана на предположении, что партнер, занимающийся производством, согласен вечно довольствоваться крошками с нашего стола. Но что, если у него есть планы и на нашу часть работы? Научившись вести производство (а мы постепенно утратим производственные навыки), эти люди окажутся в намного более выгодном положении, чем мы, и смогут освоить новые, более сложные этапы производства и дизайна продуктов, а потом и весь их жизненный цикл в целом»[7].

Грубо говоря, мир вовсе не населен идиотами, которые будут вечно благодарны США за каторжный труд. Мысль, что Китай, Индия и другие страны Юго-Восточной Азии с энтузиазмом признают право США на высокооплачиваемую, интеллектуальную работу, в лучшем случае наивна, а в худшем — отдает расизмом. По иронии судьбы, США, пытаясь использовать ресурсы третьего мира для поддержания экономического роста, спровоцировали формирование нового класса предпринимателей и среды, необходимой для его процветания.

«Американская мечта», возможно, самый ценный предмет экспорта культурных ценностей — более ценный, чем кока-кола, сандвичи KFC и сумочки Coach, вместе взятые. Те же средства коммуникации, которые позволяли установить связь между заводом в Китае и штаб-квартирой Apple в Купертино, демонстрировали нарождающемуся среднему классу стиль жизни западных стран и рассказывали о наиболее удачных примерах современного предпринимательства. Представьте, что вы устроились на работу программистом в подразделение Amazon в Индии. В день, когда это случилось, вы наверняка были на седьмом небе от счастья. Еще бы, вам Пообещали платить 12 тысяч долларов в год за работу в уютном офисе, а это гораздо больше, чем когда-либо зарабатывали ваши родители. Для вашей семьи это даже престижнее, чем стать врачом. Именно индийские программисты, кстати, создали некоторые из наиболее сложных программ для электронных книг Kindle, продвигаемых компанией Amazon, которая в результате получила огромную экономию на издержках, ведь разработка программ обходится гораздо дороже, чем сборка самих устройств на заводе. Однако очень малая часть ценности, созданной в этой производственной цепочке, действительно осталась в Индии; основная доля перекочевала владельцам Amazon. Индия же довольствовалась лишь несколькими неплохо оплачиваемыми рабочими местами.

Сначала Индия с большим волнением восприняла новость об этих хорошо оплачиваемых рабочих местах. Да и сейчас трудно найти противника строительства высокотехнологичных комплексов в Бангалоре. Но к концу 2000 года страна в целом и наиболее прогрессивные индийские бизнесмены в частности начали понимать, что единственный способ сохранить ценность национальных ресурсов — развивать местный бизнес.

Через сто лет внимание исследователей к описанному периоду времени в первую очередь привлечет отнюдь не история о том, как развивающийся мир любезно снабжал страны Запада дешевой рабочей силой. Это будет история о новых центрах влияния, яростно и хаотично прорывающихся через традиционные границы. Это будет история не о политиках, а о таких предпринимателях, как Марко Гомес.

Подобно открытию и освоению Америки, положившему начало более чем пятидесятилетнему мировому лидерству этой части континента, открытие и освоение экономических ресурсов развивающихся стран приведет к новым, волнующим и громким событиям; беспрецедентное цунами экономического подъема основательно изменит политическую и экономическую карту мира.

В различных отраслях перспективы роста различаются, причем довольно существенно, как и проблемы, стоящие перед странами третьего мира. Быстрая индустриализация и урбанизация вызвали потребность в создании новой, более современной инфраструктуры. Широкий доступ в Интернет и к телевидению означает новые возможности развития местных средств массовой информации и сферы досуга, поднимаясь до уровня современного Голливуда, Мэдисон-авеню и Сан-Франциско. В большинстве развивающихся стран источником постоянных инноваций стала мобильная телефония. Миллиарды людей в самых бедных деревнях обходятся без электричества и водоснабжения, но у них есть мобильные телефоны, изменившие нашу жизнь. Связь обеспечивает им доступ к услугам, о которых раньше не было и речи, например: образовательным, банковским, онлайновым играм и электронной торговле. Похоже, отрасли, десятилетиями развивавшиеся на Западе, вдруг возникли на пустом месте в развивающихся государствах, причем не в какой-то одной отдельно взятой стране, а одновременно в Китае, Индии, Латинской Америке, Африке, Юго-Восточной Азии, Восточной Европе. Однако работа на рынках развивающихся стран — не для слабонервных. Жить и инвестировать там трудно. Культурные, деловые и этические проблемы подстерегают на каждом шагу. Многие западные инвесторы и бизнесмены уже поняли, что потенциал этих рынков слишком велик, чтобы его игнорировать, особенно с учетом замедления экономического роста в западных странах. Предприниматели новой волны имеют друзей в высших кругах. В Китае CEO Alibaba Group, лидера в области электронной коммерции, Джек Ма выступает с докладами, патронирует начинающих бизнесменов и даже участвует в шоу в стиле фильма «Ученик чародея», чтобы способствовать развитию предпринимательства в стране. В Индии основатель компании — тяжеловеса в отрасли аутсорсинга — Infosys Н. Р. Нараяна Мурти продал 800 тысяч акций своей компании, чтобы инвестировать в бизнес молодых местных предпринимателей. На юге Сахары, в Африке, основатель eBay Пьер Омидьяр учредил инвестиционный фонд для прямых инвестиций в собственный капитал стартапов по западному образцу. В Латинской Америке неприбыльная организация Endeavor помогла найти финансирование более чем четыремстам предпринимателям, генерирующим в совокупности 3,15 миллиарда долларов годового объема продаж и создавшим 98 тысяч высокооплачиваемых рабочих мест. В Индонезии восьмидесятилетний миллиардер, сколотивший состояние на сделках с недвижимостью, И. Кипутра видит свою миссию в том, чтобы обучать и наставлять миллионы местных предпринимателей. В Руанде президент Поль Кагаме организует инвестиции от американских венчурных фондов и предпринимателей, а на Гаити бывший президент США Билл Клинтон собрал рекордное количество инвестиций в основной капитал венчурных компаний, чтобы избавить население от нищеты.

Перспектива развития бизнеса в развивающихся странах значит больше, чем нынешняя ориентация Уолл-стрит на страны БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай). Проекты типа выпуска крупных займов для сооружения общенациональной инфраструктуры или приватизации крупных государственных предприятий коммунальных услуг можно и нужно рассматривать как уникальные возможности, подлежащие точному анализу, но предпринимательское движение во всем мире такому анализу не поддается. По своей сути оно представляет собой глубоко индивидуальный, культурный, а иногда и иррациональный феномен. Если бы можно было предсказать появление инноваций при помощи компьютеров и математических моделей, то Кремниевая долина не оставалась бы единственной в своем роде. Если бы это было так легко, все мы давно стали бы миллиардерами, однако этого не произошло.

Кроме того, развивающиеся рынки не появляются на свет в одночасье и в готовом виде. Скорее, они формируются хаотично, рывками, с прорывами и отступлениями. Вспомним об Индии и Китае. В начале прошлого десятилетия венчурный капитал и частные инвестиционные фонды обратили внимание на две страны с населением свыше миллиарда в каждой, увидев в них огромные возможности.

Многие инвесторы отдавали Индии предпочтение перед Китаем, указывая на общность языка и политического курса, но ошиблись. Китай обошел Индию в большинстве отраслей, не говоря уже об инфраструктуре и социальных преобразованиях. Впрочем, это не означает, что в Индии возможностей меньше, просто они имеют другой характер. И одинаковый подход в данном случае не годится.

Такого рода особенности затрудняют финансирование в краткосрочном периоде, зато делают его чрезвычайно выгодным в долгосрочной перспективе.

Хотелось бы обратить внимание читателей на четыре страны, входящие в БРИК, и предложить более глубокий анализ предпринимательства. Почему мы выбрали именно эти четыре державы в качестве примера, трудно объяснить, так как причина заключается в особенностях характерной для них бизнес-среды.

Еще в большей мере непредсказуемость свойственна такой стране, как Израиль. В 1990-х годах предпринимательство здесь распространилось невероятно широко. Эта страна получила в два раза больше венчурных инвестиций на душу населения, чем США, и почти в тридцать раз больше, чем Европа. Еще раньше, чем глобальное венчурное инвестирование вошло в моду, израильтяне вложили миллиарды долларов только по одной причине: они — прирожденные предприниматели. С их точки зрения, уволиться с хорошей работы ради собственного дела — вовсе не рискованный поступок. Израильтяне живут так, будто завтра не существует; как еще можно выжить на узкой полоске песчаного берега, не превышающей по площади штат Нью-Джерси, да еще и со всех сторон окруженной врагами?

Теперь перейдем к Китаю — стране, которую уже трудно назвать развивающейся. Современный Китай — крупнейшая и наиболее благополучная из всех развивающихся стран, поэтому его можно считать образцом, даже несмотря на некоторые проблемы. В настоящий момент усиливаются опасения относительно того, что китайский мыльный пузырь вот-вот лопнет из-за больших государственных расходов и неудержимо растущих цен на недвижимость. Возможно. Но даже если это случится, успехи Китая трудно превзойти. У страны имеется около трех триллионов долларов денежного резерва и городская инфраструктура — предмет зависти всего развивающегося мира. Расчеты здесь простые: если умножить 1,3 миллиарда населения на любую цифру, то результат в любом случае окажется огромным.

Следующие на очереди Индия и Бразилия — обе страны стремятся поддерживать высокие темпы роста и удовлетворять растущие социальные нужды населения в условиях молодой и плохо функционирующей демократии. В обеих странах актуальна проблема бедности и коррупции, хотя в остальном между ними мало общего.

Далее переключимся на молодые развивающиеся рынки Юго-Восточной Азии и Африки. Рассмотрим экономики этих стран на примере Индонезии — крупнейшей мусульманской державы с 240 миллионами жителей, и Руанды — самой маленькой и густонаселенной бедной страны, но при этом, как ни странно, одной из наиболее привлекательных для инвесторов африканских стран сегодня.

Но сначала скажем несколько слов об американском генераторе роста — Кремниевой долине. Понимание причин ее успеха служит ключом к пониманию того, к чему стремятся вышеперечисленные страны третьего мира. Рассмотрим, что именно они пытаются повторить вслед за Кремниевой долиной; почему этот генератор сбавил обороты в последние десятилетия и какую роль предпринимательская элита высокотехнологичных компаний собирается играть в новой глобальной драме бизнеса.

Глава 2. Конец предпринимательского риска в Америке.

В феврале 2009 года я сидела в кафе супермаркета на втором этаже. Случай ничем вроде бы не примечательный, если бы супермаркет не находился в Кигали, столице Руанды, и я не рассуждала бы о производстве туалетной бумаги. Трудно удержаться, чтобы не полюбоваться великолепным видом на знаменитые холмы Руанды. Они наполовину покрыты какими-то лачугами, напоминающими бразильские фавелы, а наполовину усеяны великолепными строящимися особняками. Облик Руанды удивительно быстро меняется.

Вдоль тротуаров недавно замощенных улиц, сбегающих от супермаркета к городу, рабочие в тюремных комбинезонах роют канавы — картина приобретает зловещий оттенок после слов гида о том, что эти люди осуждены за убийства во время геноцида 1994 года и сейчас отбывают трудовую повинность. Президент Руанды Поль Кагаме считает очень важным, чтобы все — в прямом и переносном смысле — принимали участие в восстановлении разрушенной войной страны. Все. Слова «хуту» и «тутси» сейчас под запретом. «Мы все руандийцы», — вот самый популярный нынче лозунг в стране. Видеть заключенных с грубыми тяжелыми лопатами и прочими инструментами, еще недавно употреблявшимися для крушения черепов противников, было страшновато, но, судя по всему, я оказалась чуть ли не единственным человеком, которого это беспокоило. Моим гидом был 28-летний Джин ди Дью Кагабо. Его родители стали жертвами геноцида, так же как и еще почти миллион руандийцев. Он видел такое, чего никому не пожелаешь. Сейчас, спустя 15 лет после тех событий, он — местный олигарх в сфере упаковки потребительских товаров, владелец нескольких роскошных машин немецкого производства и летней дачи на озере по соседству с загородным домом президента Кагаме.

Беседа с Кагабо вызвала столь же странные чувства, сколь и вид на холмы вокруг Кигали, принадлежавший одновременно прошлому и будущему Руанды. Перемены в этой стране настолько стремительны, что задаешься вопросом: а существует ли у Руанды настоящее? У Кагабо истинные «глаза руандийца», как я это называю. В них отражаются потустороннее спокойствие и глубина, которых мне не приходилось видеть нигде более; но такие глаза часто встречаются в разных уголках этой страны даже у детей. Они видели больше зла, чем многие из нас увидят за всю жизнь. Даже когда Кагабо смеется, они не меняют выражения.

Но мы с ним говорим не об этом. Беседа идет о туалетной бумаге. В предыдущие десять лет я занималась анализом условий сделок с медицинским оборудованием, свойствами новых видов лекарственных средств, различными чипсетами, созданием баз данных, сайтов, супермощными роутерами. Трудно даже вспомнить, когда в последний раз мне приходилось вести далекую от высоких технологий беседу. Но в этом есть и несомненное преимущество: точно так же, как строящиеся на холмах особняки могли бы украшать пейзаж любой страны мира, так и мой собеседник очень напоминал мне бизнесмена, с которым я общалась совсем недавно в США, — CEO интернет-магазина обуви Zappos.com Тони Шея[8]. Отчасти эти ассоциации навеяны внешним сходством: оба мужчины — стройные и худощавые, с короткими стрижками и мальчишескими лицами. Оба достаточно сдержанны и немногословны. Оба отвечают на вопросы кратко, в мягкой манере, больше по причине внутренней застенчивости, чем холодности. Высказываемые ими мнения так же похожи, как и манера их формулировать. Оба умеют смотреть трудностям в лицо и находить решения, продиктованные здравым смыслом. Они способны прислушиваться к хорошим советам консультантов и более опытных руководителей компаний, особенно если те приводят убедительные аргументы. Как для мальчика из сказки «Голый король», для Кагабо и Шея самый очевидный ответ и есть правильный, и никому не удастся убедить их в обратном. Например, Zappos.com служит ярким примером интернет-компании, выжившей вопреки всему. Столкнувшись с объективными трудностями покупки обуви через Всемирную сеть (невозможность примерки, расхождения в системе размеров у разных брендов), Шей придумал простое и очевидное решение: Zappos оплачивает пересылку и возвращает деньги, если обувь не подошла, а покупатели могут заказать несколько пар разных размеров, цветов или стилей и просто вернуть обратно неподходящее. Компания даже оплачивает заезд грузовика UPS на дом к покупателю, чтобы забрать коробки с обувью. В качестве бонуса каждому покупателю предоставляется право срочной доставки. За объемом реализации в 1 миллиард долларов скрывается тот факт, что 40 процентов от этой суммы составляют возвраты. Шей считает, что это вполне нормально. Конечно, некоторые конкуренты утверждали, что Zappos убивает их бизнес, внушая клиентам слишком высокие ожидания относительно сервиса. Зато идеи Шея позволили добиться покупательской лояльности. Это очень важно, поскольку, по словам предпринимателя, его магазин продает не просто обувь, а «счастье».

Такой путь построения бизнеса вряд ли выбрал бы умудренный опытом менеджер, но Шей не сомневался в своей правоте и считал, что только так можно создать жизнеспособную интернет-компанию с миллиардным оборотом. Причем он не собирался ограничиваться торговлей обувью и начал продавать кухонную утварь, поскольку этого хотели покупатели, заявив, что, если понадобится, готов даже открыть собственную авиалинию. Десять лет спустя Amazon.com заплатила за Zappos 1,2 миллиарда долларов — не потому, что торговля обувью оказалась столь уж прибыльной, а потому, что Zappos нашла свой путь к сердцам покупателей. Шей оказался прав. Кагабо демонстрирует такой же, почти по-детски непосредственный подход к своему бизнесу.

Он занялся выпуском туалетной бумаги еще в 18 лет, для того чтобы прокормить семью, и стал первым руандийским предпринимателем в этом бизнесе. Пока мы сидели в кафе, он рассказывал о своей компании Soft Group и планах заняться торговлей бутилированной водой. На этом рынке конкуренция выше: на нем действуют несколько разливочных компаний, получающих дотацию от правительства.

Для проникновения на него Кагабо не собирался предлагать воду лучшего качества по более низким ценам. Как и Шей, он намеревался предложить покупателям решение важной для них проблемы. Хотя вооруженного бандитизма в Руанде нет, мелкого воровства хватает, и розничные торговцы часто обнаруживали пропажу бутылей с водой, обвиняя в этом своих служащих. Мелкие семейные магазинчики не могут себе позволить дорогостоящие системы безопасности, поэтому убытки от торговли водой продолжают расти. Кагабо предложил простое и эффективное решение: он стал поставлять в каждый магазинчик воду в бутылях с уникальным ярлыком. Своего рода низкотехнологичная версия системы Lojack: если в базарный день торговцы обнаруживают на рынке бутыли с водой, маркированные их индивидуальным ярлыком, то они легко могут вычислить вора. После этого задержать его нетрудно, так что воровство в магазинах должно сойти на нет. Неплохая идея, верно?

Называться предпринимателем в наши дни престижно и модно, поэтому многие представляются именно так. Но разговор с настоящим предпринимателем обязательно пойдет в том ключе, в каком мы беседовали с Кагабо, — не о высоких технологиях или брендах, а о способе мышления и решения проблем, неразрывно связанном с верой в свою идею, убежденностью и решимостью добиться ее реализации.

Мозг у великих предпринимателей работает не так, как у остальных людей. Они ясно видят решение проблемы. И хотя оно кажется очевидным вам после того, как его объяснят, дойти до него самостоятельно способны немногие. Великие предприниматели отличаются не по типу основанной ими компании, возрасту, национальности или образованию, а по уникальному способу мышления. Этому дару нельзя научить, его нельзя имитировать или уничтожить. Он или есть, или нет. Хотя об американских предпринимателях мы слышим чаще всего, это не означает, что у США есть монополия на предпринимательство. В конце концов, даже в Кремниевой долине — сердцевине американского предпринимательства — истории, подобные истории Шея, иногда заканчиваются крахом, а вместе с ними и то, что сделало США и Кремниевую долину символами предпринимательства.

В XIX веке быть предпринимателем означало уметь сделать что-то из ничего или иметь редкую возможность работать на себя. Это давало шанс построить прибыльное дело, которое унаследуют дети. Иногда в результате появлялась мощная компания, но цель предпринимательства заключалась не в этом, а, скорее, в образе жизни. Необходимо было обеспечить достаточно прибыли, чтобы дать детям больше, чем сам имел в детстве, основать дело, которым можно гордиться. И никакого гламура; даже если вы добивались успеха, то во многих регионах США попадали в разряд презираемых личностей — нуворишей.

За сто лет, минувших с тех пор, как первые иммигранты прошли через остров Эллис, предпринимательство в США радикально изменилось. В 1958 году новый закон об инвестировании в малый бизнес положил начало венчурному инвестированию. Первыми к его созданию приложили руку успешные предприниматели и банкиры, искавшие возможности заполнить свободную нишу в финансовой системе, — слишком рискованную, но обещавшую огромную прибыль в случае успеха. В то время акционерные компании всегда могли мобилизовать необходимые для развития бизнеса средства, выпустив дополнительные пакеты акций или облигаций. Частным компаниям предоставлялся кредит в банке. Некоторые малые компании могли получить льготный кредит по программе Управления по делам малого бизнеса, но у предпринимателей, не имевших ни гарантий, ни бизнес-плана, ни продукта, шансов на это было немного, невзирая на блестящие бизнес-идеи.

Деятельность венчурных предпринимателей сопровождалась колоссальным риском. Они подставляли плечо никому не известным людям с сумасшедшими идеями, взамен же получали существенную долю собственности в новой компании, обычно около 20 процентов в первом раунде инвестирования. Если идея оказывалась действительно хорошей, предприниматель получал возможность поставить бизнес на широкую ногу, не тратя многие годы на постепенное наращивание оборотов за счет собственных поступлений. Если компания обеспечивает высокие темпы роста благодаря оригинальной бизнес-идее в сочетании с достаточным финансированием, то для предпринимателя и венчурного фонда открываются прекрасные возможности получить сверхприбыль. Чтобы нивелировать неизбежный, и даже желательный, риск, венчурные инвесторы ставят на многих лошадей в надежде, что одна из ставок компенсирует потери. Странно, но венчурные предприниматели хотят нести убытки, поскольку при их отсутствии они недостаточно рискуют и, стало быть, не могут выиграть по-крупному.

Первые венчурные компании появились в Бостоне и прежде всего занялись инвестированием в высокотехнологичные отрасли, что обеспечило им быстрое развитие. Передовым краем технологий стала Кремниевая долина; ее предприниматели показали, что означает это слово на новом этапе развития.

В конце 1990-х годов она функционировала как хорошо слаженный механизм. Между Стэнфордским университетом, десятками венчурных фирм с близлежащей улицы Сэнд-Хилл Роуд и нарождающимся классом ИТ-специалистов, способных рискнуть и бросить хорошую работу ради новой многообещающей компании с увлекательными идеями, установились прочные связи. Обитатели Долины быстро сплотились, поскольку все были иммигрантами и пришлыми, представлявшими собой нечто среднее между провидцами и маньяками.

Почти у каждого из пионеров Долины где-то далеко остались мать или жена, умолявшие их одуматься. Но через несколько десятилетий все увидели, что данная модель бизнеса работает, обычные люди становятся миллионерами — вот тогда и родилась вера в место, где только интеллект и талант имеют значение и каждый может достичь успеха.

В отличие от Бостона в Долине царила атмосфера открытости. Конкуренты дружили в обычной жизни. Сотрудники легко переходили из компании в компанию, принося с собой идеи и опыт. Венчурные фирмы инвестировали в различные компании и помогали устанавливать связи между ними или даже координировали слияния и поглощения. Если какую-то компанию покупали, это позволяло снизить конкуренцию лишь на несколько лет. Компании Долины хотели оставаться лидерами, потому что они лучшие, а не из-за контрактов, устрашения конкурентов или юридического крючкотворства. После падения индекса NASDAQ в марте 2000 года ни одной компании из Долины не потребовалась государственная помощь.

Несмотря на то что инновации — это смысл существования Долины, ее обитатели терпеть не могут судебных процессов по поводу патентов, поскольку в большинстве случаев получают зарплату согласно патентному сквоттингу, то есть скупке патентов, авторы которых не хотят или не могут использовать их самостоятельно. Великие предприниматели знают, что это очень плодотворная идея. Но и ответственность, бессонные ночи, годы жизни на грани — только так создается миллиардный бизнес. В отличие от более консервативного общества Восточного побережья в Долине не отделяли «новых миллионеров» от «старых». Скорее наоборот, принадлежность к нуворишам воспринималась как свидетельство того, что человек сам заработал свое состояние, и потому заслуживает не только уважения, но и восхищения, и славы.

В Долину началось паломничество со всех концов страны — со Среднего Запада, с юга и даже из северо-восточных штатов, ранее считавшихся центром инноваций и финансовой деятельности. В глобальном смысле именно это стало наиболее красноречивым фактом в пользу существования Долины. В 1980–1990 годов, среди основателей более чем половины стартапов Долины было всего несколько иммигрантов (по данным исследователя из университета Дьюка Вивека Вадхвы). Для них — например, для Энди Гроува из Intel, Винода Хослы из Sun Microsystems, Макса Левчина из PayPal, Сергея Брина из Google — она стала воплощением «американской мечты». Интернет захватил сонный городок и его промышленность, трансформировал их и явил миру. Энтузиазм, гордость, креативность всегда были сутью компаний Долины, но теперь они распространились всюду, куда падал взор, — от моста «Золотые ворота» на севере до мрачных глубин Восточного залива, когда-то сонных фруктовых садов вокруг Южного залива и дальше, на юг, до любимых хиппи пляжей Санта-Круса. Чтобы добиться успеха, вам даже не требовалось блестящего интеллекта, если бизнес создавался в отрасли оптоволоконных кабелей, баз данных или торговли компьютерами и роутерами для домашнего пользования, ставшими невероятно популярными благодаря развитию Интернета.

В период бума доткомов 1990-х годов Кремниевая долина приобрела широкую популярность. Идея предпринимательства трансформировалась в нечто яркое и гламурное, ассоциировавшееся больше с амбициозностью и ненасытностью, чем с чувством собственного достоинства и образом жизни. Термин предпринимательство уже не отражал этих перемен, равно как и понятие малый бизнес, поэтому распространение получил термин стартапы. В определении малого бизнеса заложена идея о том, что компания не будет расти, а в определении стартапа — идея о том, что компания намеревается расти быстрыми темпами, быть проданной или разориться. Малый бизнес начинали дельцы старого толка; молодые и современные отдавали предпочтение стартапам. Кремниевая долина придала новый смысл и подняла на недосягаемую высоту понятие «предприниматель», точно так же как Голливуд придал новый смысл понятию «актер». Именно сюда стекались молодые и амбициозные предприниматели нового поколения.

Конечно, появились и новые проблемы. Деньги и возможности, переполнявшие Кремниевую долину, в конце концов нивелировали риск вложения средств в ее компании, а ведь именно он в свое время дал толчок к ее развитию и процветанию. Следовательно, чем больше денег вкладывалось в венчурные фирмы, тем меньше становилась отдача. Волей-неволей инвесторы вынуждены были переориентироваться на развивающиеся рынки. Прежде чем перейти к анализу этих перемен, рассмотрим причины снижения доходности на вложенный капитал после бума 2000-х годов.

Слишком много денег.

Поскольку до наступления бума интернет-технологий о венчурном капитале писали и говорили не очень много, мало кто подозревал о степени его последующего обесценивания. В 1996 году объем инвестиций в интернет-экономику составил 12 миллиардов долларов, а к 2000 году этот показатель вырос до 106 миллиардов. Отдельные компании умудрялись единовременно получать инвестиции в размере миллиарда долларов и больше, то есть в два раза больше, чем средний объем инвестиций всего несколькими годами ранее. После краха доткомов многие компании добровольно сократили объем требуемых инвестиций с миллиарда приблизительно до 400 миллионов долларов, но приток денежных средств в отрасль в целом только увеличился. Активы институциональных инвесторов, например пенсионных фондов, стремительно росли и вкладывались в недвижимость и другие виды активов; многие институциональные инвесторы принимали решение вкладывать средства в частные компании. Вопреки общему кризису венчурный бизнес процветал.

Многие эксперты предупреждали об опасности безоглядного наращивания венчурного капитала. Влиятельные компании, например, Sequoia Capital, отказывались привлекать больше средств, чем, по их мнению, они могли реально инвестировать. В докладе 2003 года в Сан-Франциско перед партнерами «фонда фондов»[9] Horsley Bridge Partners Фред Гиуффрида в ярких красках расписал возможные негативные последствия избыточного инвестирования в венчурный бизнес. Доклад сопровождался слайдами, на которых огромный слон пытался влезть в маленькую картонную коробку. Основной тезис его доклада состоял в том, что в данный момент большинство инвестиционных фондов вложили неоправданно много средств в венчурные компании. Слон на слайдах представлял около 1 триллиона долларов, вложенного в активы, принесшие в период 1990–1997 годов всего лишь около 88 миллиардов долларов. Даже этот элементарный подсчет говорил о многом, поэтому Гиуффрида убеждал партнеров сократить вложения в этот сектор экономики; другое дело, мало кто прислушался к его словам.

Институциональные инвесторы устали от выпускников престижных университетов Лиги плюща вроде Йельского или Гарвардского, загребающих большие деньги на венчурном бизнесе и претендующих на звание гениев инвестирования. При этом владельцы венчурных компаний не испытывали желания отказываться от инвестиций, поскольку получали 2 процента прибыли на 3 процента активов, находящихся под их управлением. Хотя в прежние годы этих двух процентов едва хватало на арендную плату и текущие расходы, после 1990 года финансирование стало таким щедрым, что венчурные предприниматели жили, подобно королям, независимо от того, насколько успешно вложили свои средства.

Каждый в этой системе знал непреложную истину: 2 процента стартапов, основанных после 1980 года, принесли 98 процентов прибыли, и лишь 5 процентов венчурных инвестиций обеспечили 90 процентов этой самой прибыли. Организации, инвестировавшие в венчурный капитал, свято верили (или обманывали сами себя), что именно их инвестиции попадут в те 2–10 процентов, которые принесут сверхприбыль. А если нет? Ну что ж, в конце концов, инвестиции в венчурный капитал составляли приблизительно 10 процентов от общей суммы их вложений. Такой поток легкодоступных денег приводил не только к убыткам, но и к формированию тотальной безответственности. Венчурные компании не зависели от собственной прибыли, получая миллионы в виде финансирования. Когда такая масса денег искала возможности быть вложенной в любую хорошую идею, у предпринимателей отпадала необходимость инвестировать собственные деньги, а у компаний — стремление совершенствоваться, как в прежние годы. Учредители стартапа легко получали финансирование, приличную зарплату и впоследствии могли вывести из бизнеса часть наличных средств задолго до того, как дело доходило до превращения в акционерную компанию или продажи. Об этом невозможно было даже мечтать в первые годы развития венчурного бизнеса. Конечно, некоторые предприниматели все равно стремились совершенствовать свой бизнес и не претендовали на большие зарплаты. К несчастью для инвесторов, именно такие люди и оказались в наилучшем положении. Они понимали, насколько опасно привлечение слишком большого венчурного капитала, хотели сохранить контроль над своим бизнесом и планировали заработать по-настоящему большие деньги, когда добьются успеха. Поскольку на создание стартапа теперь требовалось почти на 90 процентов меньше средств, чем в конце 1990-х, раскрутить его стало гораздо проще. Вследствие чего венчурные компании вкладывали деньги в наименее надежные начинания, сомнительные проекты и предпринимателей-авантюристов, стремившихся лишь к быстрому обогащению.

Учитывая вышесказанное, учредитель по ряду причин может отказаться от части венчурного финансирования, выпустив взамен акции. Таким образом он, с большей степенью вероятности, вынудит предпринимателя подождать получения результатов от бизнеса, а не продавать акции на раннем этапе задешево. Несомненно, в этом случае понадобится не только небывалая страсть к своему делу, но и трезвый расчет. В результате Долина неизбежно должна коммерциализироваться и влиться в общий поток американской экономики. Венчурному бизнесу отныне следовало стремиться не к исключительной удаче, а к тому, чтобы приносить небольшую прибыль. Вот это и есть антирисковая ловушка! С каждым значительным успехом вроде YouTube, упущенным венчурными компаниями, партнеры все больше стремились вести свой бизнес на безрисковой основе, поскольку не могли себе позволить пойти на крупные убытки.

Недостаток стремления к высокой доходности как непременному атрибуту венчурного бизнеса постепенно охватывал Кремниевую долину. С учетом того, что даже прибыльные акционерные компании периодически проводят массовые увольнения сотрудников, чтобы выйти на запланированные показатели квартальной прибыли, работать в стартапах вдруг стало даже менее рискованно, чем в стабильных процветающих компаниях. Сотрудники стартапов получают адекватную заработную плату и опционы на акции, которые в будущем могут оказаться (а могут и не оказаться) весьма ценными. Условия работы здесь гораздо гибче, чем в солидных корпорациях. Общеизвестно, что это отличительные черты процесса создания компаний, «машин по производству денег» в Кремниевой долине. Именно убежденные люди, способные пойти на риск, занимаются этим. Стремясь стать местом, где приветствуется риск, Кремниевая долина вызывала чувства, способные противодействовать страху провала, а именно: прорыв, приверженность идее и страсть, которые проявляются, когда ввяжешься в игру.

Конец эры высоких технологий.

Отчасти причиной инвестиционной лихорадки стали владельцы инвестиционных фондов, вложившие слишком много средств в венчурные компании; отчасти это вина самих венчурных компаний, а отчасти — один из результатов временного затишья в высокотехнологичных отраслях. Великий инновационный цикл Кремниевой долины, начавшийся в свое время с изобретения полупроводников, прошедший через компьютеры, программное обеспечение, телекоммуникации, ноутбуки, добрался до интернет-технологий. К 2006 году в Долине опять наблюдалось оживление, связанное с новой волной основания интернет-компаний, большая часть которых была связана со средствами массовой информации. Самая трудная задача отныне лежала не в технической плоскости, всегда бывшей сильной стороной компаний Долины, а в способах мобилизации широкой аудитории и разработке новых моделей рекламы, позволяющих удерживать ее внимание.

Многие надеялись, что «чистые технологии» сравняются по значимости с изобретением компьютера, и, правда, Барак Обама говорил о них вплоть до выборов 2008 года как о способе борьбы с кризисом. При правильном подходе к пересмотру способов генерирования и использования электроэнергии сформировать колоссальный рынок могли бы и они. Однако «чистые технологии» принесли с собой две вещи, которые не приемлют венчурные предприниматели: во-первых, инвестирование в проекты, представляемые на научных выставках, на которые можно потратить сотни миллионов долларов, так и не поняв, есть ли у вас в конечном счете продукт; а во-вторых, зависимость от государственного финансирования. В перспективе нас ожидало несколько десятилетий, в течение которых затраты на переоборудование энергетических систем обеспечили бы недоступность электроэнергии для многих потребителей, а значит, они финансировались бы за счет налоговых льгот. Многие венчурные компании очень красиво рассуждали о «чистых технологиях», но большую часть инвестиций направляли в малозатратные проекты, направленные на решение лишь отдельных частей базовых проблем — например, на разработку программного обеспечения для управления расходом электроэнергии в розничных магазинах.

Ярким исключением из общего правила стал Элон Маек — иммигрант из ЮАР и один из основателей PayPal. В то время как его партнеры вкладывали средства, полученные от продажи компании, в интернет-компании второй волны, создавая Facebook, Linkedin, YouTube, Slide и Yelp, Маек основал три компании: по производству космической техники под названием SpaceX, по производству электромобилей — Tesla и SolarCity, выпускающую солнечные батареи. Он инвестировал в них примерно 180 миллионов долларов собственных средств, и мир решил, что он лишился рассудка. Без преувеличения Маска можно назвать эксцентричным. Он смеется, как злодей из фильмов о Джеймсе Бонде, обладает бурным темпераментом, а его поступки абсолютно непредсказуемы.

Говорят, вскоре после продажи PayPal компании eBay за 1,5 миллиарда долларов он разбил свой совершенно новый суперкар McLaren S-1 на хайвее № 280 в Кремниевой долине. Вылетев на обочину, он согнулся от смеха. Почему? Оказалось, еще не успел застраховать автомобиль. Он выделяется на общем фоне именно потому, что предприниматели такого типа стали в Кремниевой долине редкостью.

Проклятие краткосрочного мышления.

Однажды я спросила у Маска, не сошел ли он с ума. Что заставило его поверить в то, что, будучи типичным компьютерщиком, он сможет создать успешную компанию по производству электромобилей, притом что General Motors инвестировала миллиард долларов в аналогичный проект и была вынуждена списать деньги на убытки. «Я вовсе не рассчитывал на баснословную прибыль, — говорит Маек. — Если бы я так мыслил, то точно сошел бы с ума. Я просто решил, что это очень важно для будущего человечества». Тем временем в Кремниевой долине венчурные компании раздумывали, стоит ли инвестировать в проекты типа Facebook; их одолевали сомнения, сумеют ли они немедленно удвоить вложенные средства. Это и есть проклятие краткосрочного мышления. Трудно считать рисковым инвестирование, если еще до совершения сделки знать, когда из нее выйдешь. Легендарный инвестор Винод Хосла так подытоживает печальные результаты венчурного предпринимательства: «В нашем бизнесе слишком много денег и слишком мало риска».

На заре этого бизнеса венчурные компании представляли собой не более чем собрание экс-предпринимателей и неудовлетворенных жизнью банкиров, которые делали ставки, опираясь на интуицию и связи. Им не нужно было знать рынок или видеть продукт. «Они стремились разбогатеть за счет интуиции и доверия окружающих и знали, что нужно иметь терпение, поскольку прибыли, вероятно, придется ждать лет пять-семь», — писала Джуди Эстрин, в прошлом предприниматель из Долины[10]. Это вполне согласовывалось с политикой государственных расходов на долгосрочные и рискованные исследовательские проекты — именно они помогли создать Интернет, разработки которого правительство финансировало целых 24 года. Если бы финансируемые сегодня Управлением перспективных исследований проекты были столь же успешны, сколь в предыдущие десятилетия, США стали бы лидером в области «чистых технологий», и, соответственно, возросла бы доходность частных и государственных инвестиций[11].

Это прямое отклонение от принципов Уолл-стрит и результат деятельности пенсионных фондов, «фондов фондов», финансировавших венчурный бизнес, не слишком состоятельных, но зато убежденных сторонников долгосрочных инноваций. Между тем Уолл-стрит интересуется главным образом цифрами в квартальной финансовой отчетности, а возможность постоянно отслеживать курс акций и результаты деятельности инвестиционных фондов онлайн, на CNBC и даже своем смартфоне, лишь побуждает и всех остальных действовать так же.

Лишь некоторые CEO акционерных компаний достаточно убеждены в своей правоте и уверены в своих действиях, чтобы противостоять этому давлению: среди них: Стив Джобс из Apple, Джефф Безос из Amazon, Ларри Эллисон из Oracle. Но таких людей не много. Если стартапы будут действовать так же, как крупные компании, Кремниевой долине не избежать серьезного кризиса. Высокотехнологичные акционерные компании много говорят об инвестициях в исследования и разработки, и, действительно, объем расходов на эти цели постоянно растет. В 1970-х годах он впервые превысил государственные расходы аналогичного характера, заставив правительственных чиновников прийти к выводу, что учреждения, подобные Управлению перспективных исследований, корпоративному сектору больше не нужны. В действительности же корпорации занимаются в основном разработками и лишь в малой степени — исследованиями, способствуя наращиванию прибыли в краткосрочном периоде, но ухудшая результаты в долгосрочной перспективе[12].

Любопытно, что Google, например, требует от своих ведущих инженеров посвящать не меньше 20 процентов рабочего времени новым проектам. К сожалению, многие инженеры скажут вам, что данный расчет произведен исходя из того, что каждый из них располагает 120 процентами рабочего времени.

Описывая дни славы подразделения AT&T под названием Bell Labs, Эстрин рисует несколько иную картину: научные сотрудники могли свободно выбирать направление своей деятельности. Поощрение за изобретения отнюдь не зависело от того, окажутся ли они коммерчески успешными. Взамен использовался показатель цитирования их статей в научной литературе[13]. В итоге именно это подразделение записало на свой счет многие открытия в области чипов и транзисторов.

Действительно, чем больше крупные акционерные компании рассуждали об инновациях, тем чаще они их просто покупали, вместо того чтобы разрабатывать самостоятельно. Cisco Systems, Microsoft, Google, Yahoo! eBay и Oracle — все стали технологическими гигантами благодаря одному инновационному продукту, а затем выходили на рынки сопряженных продуктов, скупая патенты и таким образом демонстрируя рост объемов продаж для Уолл-стрит. В противоположность этому Apple обрела славу и популярность благодаря компьютерам iMac, выпуску iPod и iPhone, а впоследствии и iPad; Amazon начала с электронной коммерции, поставляя на рынок комплектующие к компьютерам, а затем расширила успех, выйдя на рынок потребительской электроники с планшетником Kindle. Такова обратная сторона «девятого вала» первоначального публичного размещения (IPO) акций высокотехнологичных компаний в конце 1990-х годов. Их бизнес шел своим чередом, но на Уолл-стрит музыку заказывали активные хеджевые фонды, а краткосрочные инвесторы ожидали немедленных дивидендов от своих вложений. Разработка новых продуктов и освоение новых рынков с нуля не гарантировали быстрого результата. Зато крупные поглощения стимулировали быстрый всплеск курса акций и маскировали его естественную ежегодную динамику.

Такой подход таил в себе многочисленные подводные камни для естественной среды стартапов Долины. Платежеспособный спрос побуждает предпринимателей и венчурные компании создавать продукты, которые можно выпускать на рынок быстро и часто. Однако это редко идет на пользу покупателям. Хотя компании неустанно твердят о внедрении инноваций, за многими из них числится длинный и печальный список поглощений и финансовых вложений в приобретенные активы. В некоторых случаях речь идет не столько о покупке перспективного продукта, сколько о поглощении потенциально опасного конкурента за относительно скромную цену. Кроме того, предприниматели обычно пережидают какое-то время после продажи бизнеса, после чего могут начать новое дело. Этот цикл, в свою очередь, наносит ущерб деловой среде Долины, так как количество свободных предпринимателей, имеющих опыт в создании и ведении бизнеса, уменьшается.

Слишком малое вознаграждение.

Некоторые структурные проблемы в экономике заставили бизнес-сообщество Долины отчасти коммерциализироваться и сосредоточиться на краткосрочных целях. После скандалов 2000 годов американское правительство с целью достижения большей прозрачности и ответственности за ведение бизнеса приняло акт Сарбейнса — Оксли с рядом новых правил для акционерных компаний. Документ включал положения о проведении более глубокого аудита компаний, вменял в обязанность CEO и членам совета директоров лично подписывать финансовую отчетность, чтобы исключить возможность их уклонения от ответственности в случае повторения ситуации Enron, то есть откровенного мошенничества. Тем не менее, как и большинство законодательных инициатив, принятых в ответ на какие-либо события, акт Сарбейнса — Оксли повлек ряд неожиданных последствий. В частности, некоторые наиболее компетентные бизнесмены стали отказываться входить в состав советов директоров акционерных компаний, поскольку это грозило им персональной ответственностью в случае финансовых нарушений. Внезапно оказалось, что акционирование влечет за собой издержки, на миллионы долларов превышающие прежние. Это негативно отразилось в первую очередь на возможностях акционирования быстрорастущих, но испытывающих временные трудности с наличными средствами компаний. Зато дополнительную выгоду получили страховщики, бухгалтеры и юристы. Банки с Уолл-стрит тоже разработали серию правил и процедур, усложнивших акционирование компаний с малой капитализацией. Были установлены более жесткие границы между услугами финансовых аналитиков и банкингом. Все это делалось из лучших побуждений. В конце 1990-х годов благоприятное заключение аналитика по ценным бумагам зачастую являлось необходимым условием для акционирования компании. Но эксперты обращали преимущественное внимание на крупные корпорации, малые же венчурные компании не попадали в круг анализируемых, что резко сократило интерес к их акциям со стороны потенциальных инвесторов. Не сумев продать достаточно акций, такая компания, по форме акционерная, по существу продолжала оставаться частной. Нереализованные акции нельзя было использовать в качестве оплаты за приобретения; компания не могла повторно выходить на фондовый рынок, чтобы получить дополнительное финансирование для расширения бизнеса.

Наконец, осталось очень немного специализированных банков, занимавшихся проведением подписки на акции небольших компаний. В первые десятилетия существования Кремниевой долины там насчитывалось всего четыре инвестиционных банка, специализировавшихся на поиске перспективных венчурных компаний, проведении их акционирования и обеспечении сверхприбылей для акционеров. В частности, это были Alex Brown, Robertson Stephens, Montgomery Securities и Hambrecht & Quist. В период бурного акционирования высокотехнологичных компаний в 1990-х годах их поглотили крупные финансовые учреждения с Уолл-стрит. Когда Долина попала в полосу кризиса, банки Уолл-стрит уволили большинство своих представителей в Сан-Франциско. Несколько инвестиционных банков пытались начать все сначала — во главе некоторых из них даже стояли те же люди, которые возглавляли вышеперечисленные четыре компании. Однако наступила полоса структурных проблем в экономике, объем акционирования резко сократился, поэтому прежнего успеха они так и не добились.

Поскольку ранее индекс NASDAQ поддерживался за счет новых инновационных компаний, сокращение возможностей их акционирования негативно отразилось на фондовом рынке в целом.

Кстати говоря, если все увольняемые устраиваются на работу в рамках одного и того же пула крупных компаний, подобных Microsoft или Google, остается не так уж много шансов на появление новой силы, способной завоевать рынок и сделать хорошие деньги. Без инвестирования в ценные бумаги, обращающиеся на публичном рынке, ситуация в Кремниевой долине обстояла бы именно так. Кто-то возразит, что именно перемены на Уолл-стрит стали причиной многих проблем с неприятием риска и краткосрочным мышлением в Долине. Иными словами, большой риск не привлекает, если нет соответствующего вознаграждения. Зачем инвесторам или предпринимателям тратить время и деньги на создание крупного бизнеса, если единственным приемлемым путем его построения считаются поглощения?

В 2009 году Grant Thornton опубликовал исследование под названием «А Wake-up Call for America», посвященное структурным проблемам публичного рынка ценных бумаг[14]. Аналитики подчеркивали, что сегодня единственный способ сделать деньги — это высокочастотный трейдинг (HFT)[15]. Только этого и не хватало венчурным компаниям: рынок, и без того излишне озабоченный краткосрочными результатами, еще больше концентрируется на них. «Наша универсальная структура рынка добавляет ликвидности компаниям с крупной капитализацией и при этом создает буквально черную дыру для компаний с невысокой капитализацией, включенных в биржевые листинги, — говорит бывший вице-президент NASDAQ, консультант по ценным бумагам из Grant Thornton Дэвид Вайлд. — Сама суть Уолл-стрит существенно изменилась». Именно массовое акционирование компаний Долины сформировало ее нынешний вид, оно же навсегда изменило ее суть. С 1991 года количество американских компаний, включенных в листинги фондовых бирж, сократилось на 22 процента. В исследовании доказывалось, что США необходимы как минимум 360 впервые включаемых в листинг компаний ежегодно — причем только для того, чтобы восполнить потери в результате слияний и поглощений, преобразования в частные компании, банкротства. Но такого количества не наблюдалось с 2000 года.

Инвестор из Levensohn Venture Partners и член совета директоров Национальной ассоциации венчурных предпринимателей Паскаль Левенсон не склонен приукрашивать перспективы развития американского бизнеса. «Такое положение вещей препятствует созданию новых рабочих мест и вредит американским предпринимателям больше, чем кому-либо еще, — считает он. — Если мы не проложим инновационным компаниям путь на американский фондовый рынок, их следующее поколение, столкнувшись с нехваткой долгосрочного венчурного капитала внутри страны, просто переместится за рубеж в новые центры венчурного капитала. Ведь там предлагают более привлекательные условия финансирования».

Венчурный предприниматель Боб Акерман высказывается еще более откровенно: «В Америке забыли о достойном вознаграждении за риск. Венчурные компании больше не могут получать сверхприбыль. Но мы найдем другие пути. Я могу инвестировать в Индии и Китае. Талант и капитал — наиболее мобильные активы в мире. Они придут туда, где им рады и готовы достойно вознаграждать. А США столкнется с неизбежным спадом инновационной активности».

Даже президент Обама в своем ежегодном докладе о положении в стране на время отошел от обычной риторики в стиле «США — лучшая страна в мире», подчеркнув, что самоуспокоенность мешает дальнейшему развитию. Он заявил: «Китай спешит модернизировать свою экономику, то же делают Германия и Индия. Эти нации не стоят на месте. Они не собираются оставаться на вторых ролях и уделяют все больше внимания развитию математики и других наук. Реформируют свою инфраструктуру. Инвестируют в чистые энергии, поскольку хотят оставить рабочие места в этой отрасли в своих странах». Ему вторит Джуди Эстрин: «Уверовав в свою неуязвимость, великие компании часто терпят крах. То же может случиться и с обществом»[16].

Следует отметить, что всевозрастающее стремление инвесторов и предпринимателей действовать с наименьшим риском становится темой бурных дебатов среди топ-менеджеров Долины. Но разговор идет не о том, действительно ли таковое имеет место, а о том, всегда ли это плохо. По мнению некоторых, нет ничего плохого в намерении создать компанию с оборотом в 100 миллионов долларов или разработать продукт стоимостью 20 миллионов. Они доказывают, что не каждый хочет и может построить огромную бизнес-империю, особенно учитывая те колоссальные затраты сил и времени, необходимых для управления ею. Быть предпринимателем значит стремиться к своей мечте, и если вы не мечтаете любой ценой создать вторую Google, то и не надо. Но в таком случае не надейтесь получить солидное венчурное финансирование или появиться на обложках деловых журналов.

Если поискать аналогию Кремниевой долине среди крупных компаний, то такой, конечно же, назовете Microsoft. Подобно тому как Microsoft остается крупнейшим разработчиком программного обеспечения в мире, Google по-прежнему считается крупнейшим центром современного венчурного предпринимательства и финансирования. Нет оснований полагать, что в ближайшее время что-то изменится. Microsoft может потерпеть неудачу в интернет-рекламе, производстве мобильных телефонов, индустрии развлечений и видеоигр, но, несмотря на это, ее основной бизнес генерирует выручку около 60 миллиардов долларов в год.

Если в лидерстве Microsoft никто не сомневается, то ее влияние в отрасли медленно, но верно уменьшается. В сегменте программ для Интернета и мобильных устройств конкуренция идет не между Microsoft и другой компанией, а между Google и Apple. Даже в областях традиционного доминирования Microsoft то там, то тут конкуренты отвоевывают свою долю рынка — будь то Google, Salesforce.com или Firefox. Microsoft по-прежнему гребет деньги лопатой, но постепенно теряет позитивную динамику роста. Потребители уже не так взволнованы выпуском очередной новинки компании, многие топ-менеджеры ушли к конкурентам типа Google или Facebook, а курс акций застыл почти на той же отметке, что и десять лет назад.

В Кремниевой долине, как и в Microsoft, пока не наблюдается сокращения абсолютных показателей количества стартапов или инвестиций в них, да и в следующем десятилетии большинство компаний с миллиардным оборотом будут созданы именно здесь. Однако динамика развития постепенно утрачивается. В высокотехнологичных отраслях никто не может оставаться на вершине вечно, особенно в эпоху Интернета. Будучи родиной давидов, всегда побивающих голиафов, Кремниевая долина знает это лучше, чем кто-либо. Короче говоря, современное предпринимательство потрудилось для Долины даже слишком хорошо. Место, где статус-кво когда-то был неприемлем, теперь стремится к нему — средоточие талантов, денег и центр внимания всего мира, Кремниевая долина внезапно обнаружила, что ей есть что терять.

Венчурные компании постепенно расползаются из Долины поближе к местам вложения своих капиталов. Десять лет назад крупнейшие из них отказывались инвестировать в стартапы, расположенные далее чем в тридцати минутах езды или в часе полета от Долины. Мир должен был приходить к ним сам. Сегодня почти каждая венчурная фирма Долины инвестирует в Китае, Индии, Израиле — разительные перемены! Вследствие чего наиболее авторитетные партнеры и топ-менеджеры проводят много недель в году в поездках по развивающимся странам в поиске выгодных сделок. У компаний Долины есть единственный способ по-прежнему оставаться центром инновационного инвестирования — выйти на те рынки, которые растут быстрее всех. Не все руководители венчурных фирм обязаны быть гениями инвестирования, но если из региона начинает постепенно уходить жизнь, это говорит о многом. Инвестирование на рынках развивающихся стран — тяжелое испытание для отрасли, замкнутой на небольшой территории, где все друг друга знают. Компании не могут надеяться на репутацию или связи при заключении выгодной сделки. Приходится за нее бороться. Сообразительные местные предприниматели вроде Джина ди Дью Кагабо из Руанды имеют преимущество «игры на своем поле». У них есть выбор — получить финансирование на Западе, привлечь местных инвесторов или попытаться пробиться самостоятельно; чем не могло похвастать первое поколение американских предпринимателей. В результате такие бизнесмены, как Кагабо, представляют собой смесь предпринимателей старого и нового типа. Несмотря на активный рост рынков развивающихся стран, большинство венчурных фирм продолжали бы работать дома, если бы в Долине можно было получить достойную прибыль. Но поскольку впервые в истории доходность венчурного капитала в США упала до уровня среднеотраслевой, а то и ниже, пришло время им самим решиться рискнуть, как они того требуют от стартапов. Пора искать новую «зеленую лужайку».

Глава 3. Как Израилю удалось стать новой Меккой для стартапов.

Я стою в набитом людьми душном клубе, находящемся в метро Тель-Авива. Куда ни пытаюсь отойти, все время оказываюсь в гуще народа. В результате большая часть вина из стакана попадает не в желудок, а на пол. С трудом пытаюсь расслышать, что говорят мои спутники, но музыка грохочет, а соседи стараются ее перекричать. Сигаретный дым ест глаза. Интересно, что в баре никто не танцует. Ведь это Тель-Авив.

«Наш стол скоро освободится!» — моя сегодняшняя спутница Айлет Нофф буквально кричит, хотя я стою с рядом с ней. Айлет — консультант по вопросам Интернета из компании Blonde 2.0. Высокая, длинноногая блондинка — что и неудивительно! — очень женственная для Израиля, особенно если сравнить ее с другой популярной фигурой в интернет-бизнесе — Орли Якель.

Якель — известный блогер, она знает о последнем выпуске приложения для Всемирной сети Web 2.0 app больше, чем кто-нибудь из моих знакомых. Неважно, где была создана эта программа. Якель симпатичная блондинка, но женственной ее не назовешь. Когда-то она рассказывала, что во время службы в армии ей в виде поощрения разрешили прыгать с парашютом вместе с парнями. Командир все рассчитал правильно: ни один парень не откажется прыгать, видя, как из самолета с веселыми воплями выпрыгивает целая группа девушек. В Израиле нередко можно увидеть группу девушек-подростков, весело хихикающих на углу улицы, совсем как их американские сверстницы в шопинг-молле. Но только в Израиле девушки одеты в военную форму и расхаживают с автоматами АК-47. Израильские женщины интригуют необычным сочетанием женственности и задиристости.

— Здесь ужасно дымно, — говорю я с трудом, непрестанно моргая.

— У нас только что ввели запрет на курение в общественных местах, — отвечает Айлет. А затем объясняет, что ее отец, член израильского парламента, немало способствовал принятию этого закона, но не потому, что озабочен проблемами здоровья, а потому, что хотел отомстить матери Айлет, заядлой курильщице, которая развелась с ним незадолго до этого.

— С ума сойти! — восклицаю я. — И когда этот закон даст результаты?

— Результаты уже есть, — отвечает моя спутница.

Я с недоверием оглядываюсь.

— Если вдруг нагрянут полицейские, то все присутствующие сразу спрячут сигареты, — объясняет она реальное положение вещей. — Конечно, в этом случае никто не нарушает никаких законов. Что? Какие сигареты?

Это напоминает мне анекдот о пилоте, летевшем в Иерусалим 25 декабря, который любят рассказывать венчурные предприниматели, инвестирующие в экономику Израиля. После приземления пилот объявляет по громкой связи: «Команда благодарит вас за то, что решили лететь с нами сегодня. Пожалуйста, оставайтесь на местах до полной остановки самолета и подачи трапа. Тем, кто остается на местах, счастливого Рождества! Тем, кто уже встал, — счастливой Хануки!».

Инвесторам этот анекдот нравится потому, что в нем воплощена правда жизни: израильтяне отказываются оставаться на местах в ожидании подачи трапа, сколько бы командир корабля ни просил, ни умолял и даже ни требовал этого. Мне приходилось лично наблюдать, как они вскакивают с мест и достают багаж с полок еще во время снижения самолета; как-то раз стюард не выдержал и, идя по проходу, выхватывал из рук пассажиров сумки и закидывал их обратно на полки. Однако инвесторы любят этот анекдот еще и потому, что он полностью отражает те черты национального еврейского характера, которые сделали израильтян непревзойденными предпринимателями. Они соблюдают правила только тогда, когда им это выгодно, а в остальных случаях просто игнорируют их. В Израиле понятие бизнес и приватная жизнь неразделимы, поэтому уволиться ради создания собственного дела не кажется им чем-то невероятным. О каком риске вы говорите?

В 1990-х годах, во времена расцвета Кремниевой долины, проводилось множество исследований о том, какие именно условия способствуют быстрому росту предпринимательства. Наиболее типичный перечень предусматривал наличие ведущих университетов, профессионалов различных специальностей, например бухгалтеров и юристов, имеющих опыт работы с быстрорастущими стартапами, соседство с венчурными фирмами, размещение в том же регионе ИТ-компаний, способных стать источником высококвалифицированной рабочей силы, а также деловую атмосферу, поощряющую риск и спокойно реагирующую на провалы.

В этом и кроется тайна Израиля — если не считать отношения к риску и возможной неудаче, у него не было ни одного из перечисленных преимуществ. Зато имелись дополнительные неблагоприятные факторы: маленькая емкость внутреннего рынка, вражеское окружение страны и почти непрерывное ведение боевых действий. Тем не менее в 1990-х Израиль продемонстрировал предпринимательское чудо, став страной дислокации большего количества компаний, котирующихся на фондовой бирже NASDAQ, чем любой другой регион, за исключением Кремниевой долины. Вплоть до 2008 года венчурные инвестиции в Израиль в 30 раз превышали таковые в Европе, в 80 раз — в Китае и в 350 раз — в Индии. Ошеломляющий результат![17] Одно только это делает Израиль обязательным примером для изучения в любой стране, надеющейся повторить его успех.

У Израиля есть еще одна тайна. С 1990-х годов в стране совершенно неожиданно и необъяснимо появились три условия из вышеприведенного списка для бурного расцвета стартапов. Во-первых, в настоящее время в стране работает более ста венчурных фирм. Во-вторых, сформировался пул мощных местных банковских учреждений, юристов, бухгалтеров, способных основать стартап в течение нескольких дней и обеспечить его деятельность. В-третьих, почти каждая ИТ-компания — Microsoft, Google, Cisco, Intel и др. — открыла здесь огромные исследовательские лаборатории. Разработки, которые там ведутся, не принадлежат к числу второстепенных: именно в Израиле появились на свет некоторые продукты, изменившие облик крупнейших компаний, в том числе знаменитый чип Pentium компании Intel.

Но в ходе превращения из региона, которому нечего терять, в регион, в котором многие стали усматривать символ успеха, произошла любопытная вещь. Почему-то чем больше факторов успеха стартапов появлялось в Израиле, тем ниже становилась доходность последних. В соответствии с данными Бюллетеня венчурного бизнеса Доу — Джонса с 2001 по 2008 год венчурные компании инвестировали в экономику Израиля ошеломляющие 10 миллиардов долларов, но они принесли всего лишь 860 миллионов за счет первичного размещения акций и поглощения компаний за тот же период. Зато в Европе, долгое время считавшейся слишком неповоротливой и не приемлющей риск венчурного инвестирования, доход венчурных компаний за это же время составил 6,3 миллиарда долларов. Конечно, две трети от этой суммы — результат поглощения Skype компанией eBay; но, существенно, в Израиле такие многомиллиардные сделки в течение последних десяти лет не заключались, хотя было множество небольших удачных и неудачных сделок.

Честно говоря, не все достижения Израиля последнего десятилетия можно выразить в цифрах. Прежде всего, многие компании, заработав достаточно средств, перенесли свои штаб-квартиры из Израиля в США, получили финансирование из американских источников, считаясь израильскими на момент акционирования или продажи. Впрочем, общая тенденция не вызывает сомнения. Даже если какие-то сделки и не были учтены в Бюллетене, все равно общую доходность никак нельзя считать высокой.

Так почему в Израиль делается такое количество инвестиций, если их общая доходность остается столь низкой? Во-первых, венчурные предприниматели ожидали от Израиля более успешной деятельности, чем в 2000-х годах. Венчурные компании вкладывают деньги и получают прибыль на протяжении долгих десяти лет, поэтому направление инвестиционных потоков иллюстрирует современное состояние «экосистемы» стартапов с некоторым запозданием.

Во-вторых, в 2000-х наблюдался резкий рост средств институциональных инвесторов, вкладываемых в венчурные компании, и любой субъект — компания, отрасль или страна, — демонстрировавший высокую доходность в предшествующие годы, столкнулся с избытком капитала.

Израильский всплеск венчурных инвестиций после спада в 2000-м не стал признаком нового подъема, а оказался просто отложенным результатом бурного развития 1990-х. Судя по всему, объем венчурных инвестиций — ненадежный показатель предпринимательской деятельности в краткосрочном периоде. Если в будущем Израиль ожидает большое потрясение, то сейчас оно только начинается. Помимо статистики, подобные опасения подтверждают и местные инвесторы и предприниматели. Мэтт Херц восстал против своей ортодоксальной семьи, требовавшей, чтобы он пошел по стопам предков и выбрал карьеру священнослужителя. Он учредил интернет-компанию. Мэтт никогда не был склонен к слепому соблюдению традиций, консерватизму и тем более уединению в молельне за чтением Торы. Однако, приехав в Тель-Авив, он почувствовал себя не в своей тарелке в яростной среде компании Web 2.0. «Появляется новое племя бизнесменов, познавших вкус побед 1990-х — сказал он позднее. — Они не видят пользы в венчурном бизнесе или продаже своей компании. Среди них очень немного настоящих предпринимателей, но много людей, лишь притворяющихся таковыми».

Херц не смог получить венчурное финансирование на создание сервиса для поиска информации о людях Pipl.com, поскольку ему претило происходившее вокруг. В этой толпе он чувствовал себя одиноким. «Comverse, AmDocs, Checkpoint, — на одном дыхании перечисляет он самые популярные программы-шпионы. — Их авторам под сорок. Мы принадлежим к разным поколениям».

Майкл Айзенберг — партнер израильского филиала Benchmark Capital, одной из ведущих венчурных компаний Кремниевой долины. Отец восьми детей, он исповедует ортодоксальный иудаизм. Ему приходится постоянно курсировать между Иерусалимом и головным офисом компании в Кремниевой долине, защищая интересы израильских предпринимателей и обосновывая потребность Benchmark в израильском венчурном капитале. Однако Айзенберг не пытается отрицать, что в отрасли израильских стартапов налицо серьезный кризис. «Очевидно, доходность венчурных компаний отнюдь не рекордная для последнего десятилетия, — говорит он. — Хотя ради справедливости стоит заметить, что в США и Европе она тоже не поражает воображение. Скрыть это невозможно, и лейбористы немало пострадали от такого положения вещей». Инвестор Сол Клейн из расположенной в Лондоне компании Index Ventures тоже озабочен ситуацией в Израиле. На фоне ее постоянного ухудшения его компания добилась на удивление позитивных результатов, инвестируя в старом добром консервативном Лондоне, никогда не считавшемся местом, где благоволят риску. Самыми удачными объектами вложения средств Index Ventures стали Skype, MySQL и last.fm, принесшие в совокупности доход примерно в 3 миллиарда долларов. Клейн считает, что Израиль, вполне возможно, станет инвестиционным чудом лишь на одно десятилетие.

Понять причины израильского «инвестиционного чуда» в 1990-х годах и объяснить его крах всего десять лет спустя можно, если принять во внимание следующие факторы: уникальный «терять-нечего» настрой местных предпринимателей, некоторые удачные политические меры израильского правительства, опиравшегося на свойственные стране преимущества, а также правильно выбранное время.

Причины уникального настроя израильских предпринимателей частично связаны с существующей в стране обязательной воинской повинностью: большинство граждан служат в армии 2–3 года. В молодости израильтяне часто оказываются в ситуации, когда вынуждены быстро принимать жизненно важные решения. Относительно менее жесткая военная иерархия приводит к тому, что рядовой солдат обладает большей степенью свободы и автономности, чем, скажем, в американской армии. Израильских курсантов всячески поощряют задавать вопросы командирам, и эту привычку они сохраняют и в бизнесе, авиапутешествиях, а также любом клубе, где им запрещают курить. Для израильтян подготовка к конкурсу на зачисление в элитные военные подразделения — все равно что для индийских родителей подготовка своих чад к поступлению в престижный Индийский технологический институт в Дели. В обоих случаях успех означает наилучшую подготовку, высокий социальный статус и прекрасные перспективы карьерного роста.

Израильская армия учит уникальному искусству действовать в условиях множества ограничений и ориентирует на поиск творческого решения проблемы, что обусловило появление многих прогрессивных технологий, особенно в области криптографии, борьбы с мошенничеством и обеспечения безопасности. Оказалось, что борьба не на жизнь, а на смерть с террористами — прекрасный способ подготовиться к борьбе с киберпреступностью. В отличие от курсантов из многих западных стран израильтянам почти наверняка предстоит участвовать в реальном бою. Такой опыт в сочетании с повседневной борьбой за жизнь на узкой полоске земли, окруженной врагами, пробудил в них невероятную жажду жизни, которая особенно ярко проявляется в светском Тель-Авиве. Израильтяне упорно трудятся, отчаянно играют, со вкусом едят и пьют, страстно спорят — в общем, живут так, как будто завтра не настанет. И такое тоже может случиться. Что значит риск краха стартапа в сравнении с этим? «Мы, израильтяне, знаем, что нет ничего более постоянного, чем временное», — говорит Херц. Поэтому инвесторы вроде Клейна или Айзенберга не покидают страну, несмотря на полосу убыточных лет.

Впрочем, предпринимательство, возникшее на основе военного опыта, не единственная причина инвестиционного бума конца 1990-х. Страна умело направляла менталитет граждан в нужном направлении. В те годы, которые экономисты окрестили «потерянным десятилетием» (середина 1970-х — середина 1980-х), Израиль предпринял несколько шагов, позволивших заложить основу последующего бурного расцвета технологий, который сделал миллионерами многих людей и обеспечил экономике страны более быстрые темпы роста, чем те, что наблюдались в развитых странах последние пятнадцать лет[18]. Даже войны и терроризм не помешали этому. Стараясь стать как можно более привлекательной для иностранных инвесторов, страна пыталась адаптировать свою инфраструктуру, законодательство и политику и создать весьма благоприятные условия для притока капитала. В 1993 году был основан «фонд фондов» Yozma с целью способствовать развитию, местного венчурного предпринимательства, что сыграло решающую роль, поскольку большинство американских инвесторов отказывались вкладывать средства в экономику страны, не имея местного партнера.

Yozma удалось создать принципиально новый вид активов при стартовом капитале всего в 100 миллионов долларов. Фонд осуществлял совместные — зачастую с фондами из Кремниевой долины — инвестиции в израильские венчурные компании, а иногда и непосредственно в стартапы. К 2005 году в Израиле насчитывалось уже около 60 венчурных инвестиционных фондов, располагавших суммарным капиталом примерно в 10 миллиардов долларов. Через четыре года после основания Yozma был приватизирован, причем государство очень быстро вышло из предприятия, которое с таким успехом финансировало[19]. Этот уникальный пример государственного вмешательства послужил предметом изучения в таких странах, как Великобритания, Япония, Германия, Корея и Сингапур. Большинство финансируемых государством программ стимулирования предпринимательства потребовали куда больших расходов при гораздо более скромных результатах, а иногда и при их отсутствии. Можно считать этот проект экономическим эквивалентом «молнии в бутылке». Израильская толерантность и поощрение иммиграции (конечно, при условии, что вы еврей) часто недооцениваются как фактор стимулирования инноваций. Страна прежде всего должна была стать плавильным тиглем, преобразующим еврейский народ в единую нацию независимо от места проживания. В итоге население Израиля увеличилось в девять раз за шестидесятилетнюю историю существования[20]. Все иммигранты, пережившие Холокост, были равно желанными — будь то высокообразованные выходцы из СССР или бедные евреи из Эфиопии, никогда не видевшие ни телефона, ни телевизора и до сих пор выполнявшие все жесткие предписания Торы. Израиль не отдавал предпочтения квалифицированным специалистам — здесь были рады видеть всех, и все получали гражданство в день прибытия. Никаких тестов и проволочек. Конечно, для государства это стало тяжким бременем, но, как прекрасно известно обитателям Долины, именно иммигранты чаще всего становятся успешными предпринимателями. Ведь они уже рискнули, решившись на переезд.

Есть и третья причина израильского инвестиционного бума, о которой относительно редко упоминают. Страна очень удачно выбрала момент для вывода стартапов на рынок, что не менее важно, чем сам продукт или сплоченная команда. Иногда компании слишком опережают свое время или, наоборот, располагая лучшим продуктом, запаздывают с его выводом на рынок. Израиль выбрал самый подходящий период для ускоренного формирования инфраструктуры венчурного предпринимательства. Венчурный капитал вполне сформировался как отдельный вид активов и привлекал внимание компаний, стремящихся вести бизнес в глобальном масштабе. При этом рынки таких стран, как Китай или Индия, считались еще мало освоенными и чересчур рискованными.

Израиль сосредоточился на разработках в сфере безопасности и криптографии. Именно эта специализация пришлась как нельзя кстати, поскольку постепенно накапливались проблемы обеспечения безопасности в интернет-банкинге, корпоративных компьютерных сетях и крупных компаниях. За их решение корпорации готовы были платить миллиарды долларов. Потребность в такой защите возникла в начале и середине 1990-х, а к концу десятилетия обусловила выход десятков компаний на фондовый рынок с IPO. Какие бы меры ни предпринимал Израиль для привлечения иностранных инвестиций и стимулирования предпринимательства, без общего подъема в конце 1990-х и возможности акционироваться и разместить свои акции на NASDAQ история успеха страны не была бы столь впечатляющей. Если учесть, какое значение имеет правильный выбор момента для уровня доходности, то кажется неудивительным, что доходность венчурного капитала в Израиле начала снижаться одновременно с ее снижением в США. В обеих странах венчурные компании разрабатывали технологии для растущего рынка и планировали акционироваться по мере роста. Но затем целевой рынок прекратил расти, что повлекло за собой невозможность размещения всех вновь выпущенных акций. Тесно связывать свою судьбу с Кремниевой долиной имело смысл в 1990-х — в 2000-х ситуация изменилась.

Были и другие причины для снижения темпов роста предпринимательства в Израиле. Чересчур тесные связи венчурного бизнеса с США требовались для выхода на большой рынок и создания солидной корпорации, но американские инвесторы настаивали на том, чтобы израильские партнеры со временем перемещали свои штаб-квартиры в США, оставляя в Израиле только исследовательские лаборатории. Таким образом сотрудникам последних обеспечивалась прекрасная техническая подготовка, но их никогда не готовили к деятельности в сфере продаж или менеджмента. В итоге стартапы Израиля превратились в американские ТНК с исследовательскими центрами в Израиле. Итак, Израиль создавал передовые компании, а затем добровольно превращался в их региональное представительство. Фактически происходил аутсорсинг должностей самого высокого уровня в США.

Местные эксперты разошлись во мнениях о том, было ли это ошибкой. Некоторые доказывали, что израильские компании никогда бы не завоевали рынки европейских стран или США под руководством доморощенных управленческих и сбытовых команд. Конечно, им пришлось многим пожертвовать, зато в страну хлынули миллиарды долларов от акционирования компаний или их продажи. Возможно, это и справедливое замечание, но выходит, что нация новаторов и предпринимателей не имеет независимой высокотехнологичной экономики.

Учитывая все вышесказанное, а также небольшой объем местного рынка и недостаток управленческих навыков у местных руководителей, многие израильские предприниматели изначально настроены на продажу создаваемых компаний. Иными словами, с точки зрения готовности к риску Израиль, как и Кремниевая долина, отчасти стал жертвой собственного успеха. Чем больше людей видят, как та или иная удачная разработка в одночасье делает своего автора миллионером, тем активнее они ищут легкого обогащения. Или, как говорит Шаи Агасси — один из получавших от государства финансирование в 1990-х предпринимателей, ставших впоследствии миллионерами, «они подхватили лихорадку Агасси».

Агасси — типичный израильский вундеркинд: он начал писать программы еще в семилетнем возрасте. Вместе с отцом Шаи основал компанию TopTier Software, которую одна из крупнейших ТНК по разработке программного обеспечения для бизнеса, SAP, купила примерно за 400 миллионов долларов в 2001 году. Агасси — типичный израильтянин, блестящий, дерзкий и самонадеянный. В SAP он сделал стремительную карьеру, чем поверг в изумление педантичных немцев, и в возрасте 39 лет был назначен содиректором компании. Этот пост сделал его одним из самых влиятельных израильтян в отрасли высоких технологий. Одновременно премьер-министр Израиля Шимон Перес вовлек Агасси в создание компании Better Place, преследующей амбициозную цель разработать сеть возобновляемых батарей для экономичных электромобилей.

Отчасти благодаря деятельности Переса Израиль стал своего рода тестовым рынком для Better Place. Страна достаточно мала, чтобы компания могла построить разветвленную сеть зарядных станций, но и достаточно велика, чтобы стать репрезентативным рынком. Поскольку Израиль находится в окружении враждебно настроенных соседей, то расстояние, которое могут проехать владельцы новых машин, не велико. И все же, несмотря на то что компания начинала свою деятельность в Израиле, а большинство ее инженеров — израильтяне, Агасси перенес штаб-квартиру в Кремниевую долину.

Симптомы «синдрома Агасси» совершенно отличаются от признаков синдрома безудержного стремления к риску. Предприниматель использует этот термин, чтобы описать историю успеха молодых людей, учредивших компанию в надежде быстро разбогатеть, выпустив на рынок нечто подобное его TopTier Software. Те, кто стремится создать не бизнес, но продукт, обычно не очень высокого мнения о предпринимательстве. С точки зрения Агасси, это серьезный недостаток, потому что главным преимуществом израильских предпринимателей в славное десятилетие 1990-х была способность крупно рисковать. Из всех областей деятельности израильских стартапов именно в сфере прикладных приложений для Интернета такая точка зрения наиболее популярна. Только здесь уместнее всего говорить о синдроме Йосси Варди. В отличие от Агасси Варди не считает, что эту точку зрения следует искоренять.

Варди — настоящий крестный отец Всемирной паутины в Израиле. Еще в далеком 1996 году он финансировал попытку собственного сына и нескольких его друзей разработать открытую программу для обмена сообщениями, которая на заре появления Интернета получила название ICQ. Программа мгновенно обрела невероятную популярность и в конце концов была приобретена компанией AOL за 407 миллионов долларов наличными.

Больше всего предприниматели Африки, Южной Америки, Индии и даже Европы жалуются на недостаток бизнес-ангелов, то есть людей, готовых взять на себя огромный риск на самой ранней стадии создания компании и, кроме того, предоставить ей квалифицированное консультирование и представлять ее интересы на рынке. Деятельность бизнес-ангела далеко не всегда связана с материальной стороной вопроса, просто многие успешные бизнесмены не хотят поддерживать никому не известные команды с непроверенными идеями. Поэтому завидное упорство Варди в финансировании бесчисленных стартапов в области Интернета и в хорошие, и в плохие времена вызывает искреннее восхищение. Он называет это «выгодным патриотизмом» и считает делом более достойным, чем вложение денег. Варди регулярно выступает в поддержку предпринимателей, постоянно подчеркивая на всевозможных конференциях, что люди всегда реагируют на новые идеи позитивно и вдохновенно. «Именно этим мессии отличаются от всех остальных», — заявляет он недоброжелателям. Ну, а критиканы — обычно менее всех информированные люди в аудитории.

Варди напоминает добродушного, забавного еврейского дедушку, которого любому хотелось бы иметь; им одинаково восхищаются и будущие предприниматели, и элита Кремниевой долины. Однако его мягкая манера обращаться с предпринимателями вызывает некоторое недоумение в стране, где считается нормальным открыто задавать самые неудобные вопросы кому угодно — будь то представители бизнеса или военных кругов. Более того, именно свобода обсуждения любых тем рассматривается как одно из самых серьезных конкурентных преимуществ Израиля в сфере бизнеса.

Есть и еще нечто весьма любопытное в манере инвестирования Варди. Он свято верит — и сумел убедить в этом миллионы людей, — что израильтяне могут конкурировать с представителями Кремниевой долины и с кем угодно по части инновационных продуктов, но никогда не создадут новую Google. Он сравнивает израильские стартапы с фермерами, выращивающими помидоры. Их задача — вырастить помидоры и продать их супермаркетам, а уж те реализуют их населению.

В мире Интернета, по мнению Варди, роль супермаркетов играют компании, подобные Google, Yahoo! и Microsoft.

Для тех, кто верит, что Израиль получил большое преимущество в 1990-х благодаря перемещению сюда американских исследовательских лабораторий, точка зрения Варди имеет смысл. Но те, кому не нравится превращение страны всего лишь в центр исследований, доказывают, что такая позиция вредит будущим доходам от венчурной деятельности. Это особенно справедливо, если учесть, как сильно изменился портрет типичного пользователя Сети за последние десять лет. ICQ появилась тогда, когда доступ в Интернет имели примерно 20 миллионов американцев, не говоря уже о пользователях остальных стран мира. По определению, любая идея, обеспечившая хорошую отдачу, не только инновационна, но и оригинальна с технической точки зрения. Однако проекты вроде YouTube, Facebook, Digg или Twitter — любимчики так называемого движения Web 2.0 — извлекают свои конкурентные преимущества отнюдь не из сверхсложных технологий. В действительности они ближе к медиакомпаниям. Большинство из них выигрывают за счет изысканного дизайна, быстрого развития сопутствующих идей, организации широкой сети сбыта и мощных рекламных акций. Ничто из вышеперечисленного нельзя отнести к сильным сторонам деятельности израильских компаний. «Израильтяне ненавидят тестирование А/В, — говорит Гилад Джафет из стартапа MyHeritage. (В ходе тестирования А/В веб-разрабочики выкладывают две версии сайта и оценивают, какая из них станет популярнее у пользователей.) — Это претит нашей природе. Мы стремимся сделать продукт совершенным еще до его представления». Это своего рода проклятие движения Web 2.0, отдающего предпочтение методу проб и ошибок и поддерживающего тесные контакты с пользователями.

Израильские проблемы в сфере Интернета сосредоточились в Тель-Авиве и получили название Metacafe. Сервис Metacafe выполнял функции YouTube еще до возникновения последнего, но функционировал медленнее, не был столь популярен, не имел столь удобного подключения; устранение этих недостатков обеспечило продажу YouTube компании Google за 1,6 миллиарда долларов. В настоящее время штаб-квартира Metacafe находится в Пало-Альто, сайт продолжает функционировать; но его владельцы могут считать, что им повезло, если удастся продать бизнес хотя бы за десятую часть стоимости сделки между YouTube и Google. Metacafe стал для израильтян наглядным подтверждением того, что так называемое преимущество первопроходца, столь высоко ценимое в первые годы существования Всемирной сети, сейчас уже не имеет особого значения.

Способна ли история Metacafe лишить израильских предпринимателей стремления заниматься чем-то новым? Возможно, отчасти. Не так уж редко интернет-идеи, исходящие из Тель-Авива, представляют собой лишь аналоги программ компаний из Кремниевой долины без соответствующей доработки. Не исключено, что израильские аналоги Facebook и Twitter отличаются лучшими свойствами и технологическими решениями, но пользователи простого, увлекательного, ярко оформленного, интерактивного и насыщенного разнообразным содержанием мира Web 2.0 просто не задумываются об этом. Когда заходит речь об Интернете, Израиль скорее движется в русле наиболее горячих зарубежных тенденций, нежели стремится захватить лидерство, как это было с программными средствами защиты данных в конце 1990-х. Честно говоря, продажа своего детища Google или Yahoo! способна стать судьбоносной для предпринимателя не только с точки зрения вырученных денег, но и с точки зрения возможности сотрудничать с этими монстрами ИТ-индустрии. Вот что позволяет бизнес-ангелу вроде Варди получать неплохую прибыль, пока в дело не вступит крупный венчурный фонд и не сократит значительно его долю собственности в стартапе. На макроэкономическом уровне стремление к быстрой продаже своего дела приводит к сокращению количества рабочих мест, которые могли бы быть созданы в стране в ходе реализации нового проекта. Кроме того, передача собственности ограничивает возможности профессионального развития израильских менеджеров, хотя они могли бы придать большую устойчивость израильской экономике и ослабить ее зависимость от США. «Израиль стал мечтой бизнес-ангелов и одновременно пустыней с точки зрения венчурного предпринимательства», — утверждает Клейн из компании Index Ventures.

Один из наиболее уважаемых бизнес-ангелов и венчурных предпринимателей в Европе, Клейн знает, о чем говорит. Такое состояние дел кажется ему странным, поэтому он на год переезжает в Израиль, чтобы на месте понаблюдать за возникновением и развитием стартапов и понять, почему среди них так мало успешных. Он считает, что у одного из них — генеалогического сайта MyHeritage — точно есть неплохие шансы изменить сложившуюся тенденцию. По ряду причин MyHeritage способен стать единственной израильской интернет-компанией, которой удастся расширить свою деятельность за пределы страны. Компания использует уникальное конкурентное преимущество Израиля — огромную зарубежную диаспору. Гилад Джафет агрессивно приобретал компании меньшего размера, обладавшие конкурентными преимуществами, которых не было у MyHeritage, хотя фактически и фигурально находится далеко от эпицентра бурной жизни Тель-Авива.

MyHeritage размещается в простом частном доме, некогда принадлежавшем немецкому ордену тамплиеров в поселке Бней Атарот. Если вы сможете найти его на карте, то найдете и компанию. В поселке, наверное, больше кур, чем людей. В характере основателя компании Гилада Джафета причудливо сочетаются дружелюбие и скрытая энергия, страстная увлеченность и смирение. Его упрямое и безоглядное стремление к цели, склонность решать проблемы при помощи технологий, а не дизайнерских или декоративных ухищрений, говорят о том, что у него столько качеств консервативного еврея, сколько может быть в характере предпринимателя. Гилад с большим неодобрением относится к молодым гениям, последователям Йосси Варди. И, прежде всего, он не продает свою компанию. Это его собственные помидоры. Кремниевая долина обойдется без них. Возможно, MyHeritage — одна из самых многообещающих социальных сетей, о которой, тем не менее, вы никогда не слышали. На момент написания книги на этом сайте хранилось примерно 500 миллионов профилей и числилось около 50 миллионов зарегистрированных пользователей. Ежедневно на сайт загружается около миллиона фотографий. MyHeritage ставит себе цель стать третьим базовым компонентом в системе социальных сетей. Facebook помогает в организации личного общения, Linkedin — профессионального, a MyHeritage и его конкуренты планируют содействовать в поиске и налаживании контактов с проживающими далеко или даже ранее не известными родственниками.

MyHeritage стартовал в то время, когда только пожилые люди да некоторые любители интересовались генеалогией, но с тех пор произошли события, изменившие отношение к этому. Речь идет не только о бурном развитии социальных сетей, но и о появлении в Интернете целых баз данных о предках. Благодаря распространению цифровых фотоаппаратов и наличию видеокамер чуть ли не во всей электронной технике в Сети стали размещать намного больше семейных снимков, видео и тому подобных свидетельств. Разработана технология компьютерного распознавания лиц на фото и видеоматериалах. Смартфоны, лэптопы и планшеты обеспечили постоянную связь между всеми членами семьи. Сегодня любой может заниматься изучением генеалогического древа, не вставая с кресла и прилагая минимум усилий.

Джафет ни о чем подобном не подозревал, когда десять лет назад основал свою компанию. Он даже не вполне отдавал себе отчет в том, что создает именно интернет-компанию. Просто он устал от венчурной гонки в Израиле 1990-х, взял отпуск и решил посвятить его своему старому хобби — генеалогии. Это увлечение популярно в Израиле, поскольку евреи — нация иммигрантов, а их диаспора разбросана по всему миру. К тому же генеалогия всегда считалась солидным академическим хобби. Джафет сравнивает ее с детективным расследованием, хотя и довольно скучным. Начав с крупицы информации — иногда просто с фамилии или имени, вы должны докопаться до всего остального, терзая расспросами родственников, бродя по кладбищу или роясь в пыльных архивах.

В 33 года Джафет взял несколько месяцев отпуска с намерением путешествовать по Европе с ноутбуком и сканером в поисках родственников или их фотографий. В связи с увеличением количества собранной информации встала острая необходимость в программном обеспечении для ее обработки, а возможно, и для автоматического анализа, но ничего подходящего он не находил. Эта идея прочно завладела его сознанием, и он решил самостоятельно написать такое приложение. По его подсчетам, на это требовалось не больше года, и если все получится, то он сам будет продавать ПО, совершенствовать его и неплохо на этом зарабатывать. Семье он солгал, сказав, что получил новую работу.

MyHeritage выпускалась не как веб-продукт, а как бесплатная программа для персональных компьютеров. На разработку Джафет потратил собственные сбережения, ему даже пришлось заложить дом. К 2005 году довольно много пользователей загрузили ПО, что заставило Джафета обратиться за венчурным финансированием для дальнейшей разработки. Однако он не смог произвести благоприятное впечатление на венчурных предпринимателей из Тель-Авива. Максимум, чего ему удалось добиться, — это получить миллион долларов от двух бизнес-ангелов, причем, по условиям соглашения, ему оставалась лишь небольшая часть акций будущей компании. По мере развития движения Web 2.0 у Джафета стали появляться опасные конкуренты с мощным финансированием. Наиболее серьезный конкурирующий проект был запущен в 2007 году предпринимателем из Кремниевой долины с влиятельными связями Дэвидом Саксом. Его сайт получил название Geni и, едва успев запуститься, мобилизовал финансирование на шокирующе огромную сумму — 100 миллионов долларов.

Джафет был сражен. Семь лет он вещал миру о поразительных возможностях генеалогии, жертвуя собственным благополучием ради функционирования компании, и тут появляется парень, ничего не знающий об этой науке, и запускает совершенно новый сайт стоимостью 100 миллионов долларов. И всего лишь за два месяца! Как такое могло случиться?

Объяснялось все просто: этим парнем оказался Дэвид Сакс, предприниматель с широкими связями, член так называемой «мафии PayPal». Бывшие основатели и топ-менеджеры PayPal приложили руку к невероятному успеху проекта Web 2.0 в США. Они создали Linkedin, Slide, Yelp, YouTube, а теперь и Geni, а также инвестировали в Facebook, Digg и другие компании.

У Сакса было два больших преимущества: во-первых, он знал, как превратить скучный академический сайт по генеалогии в эротически окрашенное социальное веб-приложение, а во-вторых, имел опыт в венчурной деятельности. Примерно в то время, когда заключалась сделка, он сказал мне: «Charles River Ventures инвестировала в сайт 10 миллионов долларов с условием приоритетного погашения в двойном размере». Следовательно, компания-инвестор должна получить первые 20 миллионов выручки от продажи любого продукта. «Вы в самом деле считаете, что мы никогда не будем стоить 20 миллионов? В худшем случае они удвоят вложения». Этот аргумент недоступен для понимания Джафета — во всяком случае менее доступен, чем для любого другого инвестора. Крупнейшая сделка с Geni во многом способствовала укреплению рынка стартапов, а Джафет и его инвесторы могли думать только об одном — прецеденте с Metacafe. Израильский рынок приложений для Интернета уже знавал такие истории, и на этот раз конкурент опять оказался из мафии PayPal. В мире Web 2.0 удобство использования важнее, чем прогрессивность технологии — и это правило справедливо всегда. Казалось, израильтяне просто не могут вписаться в этот новый, ориентированный на дизайн мир.

Если MyHeritage собиралась выжить, Джафету следовало решить, как сделать сайт привлекательным и интуитивным — причем быстро. Он собрал еще 15 миллионов долларов венчурного капитала и приобрел три компании помельче, также разрабатывавшие сайты по генеалогии и занимавшиеся изучением реакции пользователей и дизайном. В конечном счете MyHeritage сделала то, что не удалось сделать Metacafe и многим другим израильским компаниям, работавшим в Web 2.0. В течение года ей удалось привлечь в сотни раз больше пользователей, чем Geni, провести локализацию программы на большее количество языков и внедрить более сложную технологию. Это упрочило лидерство MyHeritage на рынке. Вскоре Сакс основал еще одну компанию под названием Yammer, чем фактически признал поражение Geni. В качестве бонуса в конце 2009 года MyHeritage наконец принесла первую прибыль. То, что начиналось как хобби, перевернуло всю жизнь Джафета, угрожало его браку, материальному положению, а иногда и рассудку. «Я всегда был неисправимым оптимистом. Двадцать раз меня сбивали с ног, но я неизменно поднимался, — говорит он. — Сайт стал делом моей жизни, и я не собираюсь его продавать». За месяц, который я провела в Израиле, собирая информацию для книги, Джафет оказался единственным местным интернет-предпринимателем, который считал свою компанию делом всей жизни. Именно такое отношение к бизнесу позволило ему в конце концов получить финансирование от двух крупнейших европейских венчурных инвесторов: компании Index, принадлежащей Клейну, и Accel Partners, инвестировавшей в Facebook и — невероятное совпадение! — в Metacafe.

Помимо MyHeritage в израильском сегменте Всемирной сети есть еще несколько ярких пятен. По иронии судьбы, одно из них связано с наименее стремящимся к огласке сегментом — порносайтами и сайтами азартных игр. Как ни странно, в стране, где гражданство определяется религией, у многих жителей куда менее пуританские взгляды, чем в либеральной Европе. Таким образом, в Израиле создаются сайты с таким наполнением, которое было бы невозможным, скажем, в Кремниевой долине, по крайней мере легально. Интернет-ресурсы такого рода получили распространение именно в Израиле еще по одной причине: их очень трудно запустить технически, так как они просто притягивают к себе всяких мошенников и хакеров. Однако вопросы обеспечения безопасности в Интернете — конек израильских ИТ-специалистов, ведь они давно и успешно этим занимаются.

Все вышеперечисленные компании — лишь исключения из общего правила: пользовательский Интернет в Израиле и поныне остается настоящей пустыней. В большинстве своем израильские предприниматели и инвесторы борются за создание отрасли, которая могла бы обеспечить им нормальную деятельность и не превратилась бы в очередное «чудо на десятилетие». Лучшим шансом Израиля может стать прорыв в совершенно новую инновационную отрасль, такую, которая сочетала бы лучшие национальные преимущества и заставила мир снова обратить внимание на страну. Возможно, кинематограф?

«Полюбуйтесь видом из моего окна», — застенчиво предложил Эрель Маргалит. Мы стояли в его угловом офисе с окнами во всю стену. Я подошла ближе и увидела цепочку низких белых зданий с внутренними двориками. Эрель показывал на анимационную студию, художественный центр и строительную площадку нового ресторана. Казалось, на дворе 1950-е, и я стою в Голливуде, а не в районе старого города Иерусалима.

Маргалит основал компанию Jerusalem Venture Partners. В разгар технического бума в Израиле она завоевала известность как лидер рынка коммуникаций и привела к созданию целого ряда компаний, сегодня уже ставших акционерными. Маргалит — один из немногих израильтян, попавших в ежегодный «рейтинг Мидаса» журнала Forbes, где значатся лучшие представители венчурного капитала в мире.

Но шел 2008 год; приехав в Израиль, я встречалась с Маргалитом в разных офисах, и все они напоминали офисы венчурных компаний — повсюду совещательные комнаты и белые доски. С недавних пор его офисы сильно изменились: теперь они располагаются в роскошных старинных зданиях, напоминавших Британский монетный двор. Казалось, и сам Маргалит сильно изменился за год, прошедший с нашей последней встречи. Он стал более спокойным, обыденным, приятным в общении — иными словами, более голливудским. Поняв в средине 2000-х годов, что предпринимательский и коммуникационный бум в разгаре, Маргалит решил направить свои усилия в другом направлении и не подражать во всем Кремниевой долине. Он планировал создать высокотехнологичную версию Голливуда в Иерусалиме. В конце концов, в Голливуде так много евреев, что это будет вполне логично, считал он. «Не думаю, что наше конкурентное преимущество и в дальнейшем сведется к партнерству с Кремниевой долиной. Скорее всего, наши будущие партнеры находятся в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, — он робко улыбнулся и продолжил: — Мы станем их друзьями». Маргалит уж точно не страдает «синдромом Шаи Агасси». Он не просто собирался основать еще одну компанию, речь идет о целой отрасли экономики. Его крупнейший проект Animation Lab имел много общего с более технологически продвинутым проектом Pixar. Он был рассчитан на длительный срок, поскольку на производство одного фильма уходит от трех до пяти лет. Но это еще не все. Animation Lab предусматривал бесплатные курсы для подготовки персонала. Маргалит поддерживал компанию из области виртуальной инфраструктуры, то есть по разработке средств коммуникации для фанов анимационных фильмов. Он даже финансировал художественный центр, поскольку кружки современного танца, музыки и театральная труппа не имели постоянного места для репетиций.

Все это направлено на развитие творческого класса израильтян или в некоторых случаях на его формирование с нуля. Все это происходит далеко от унылого Тель-Авива, в месте, известном своей древней религиозной историей и непрекращающимся и в наше время противоборством на религиозной почве. «Люди спрашивают, как Израиль может делать это, — говорит Маргалит. — Мы принадлежим к тем людям, которые способны сообщить миру нечто новое. В частности, речь идет о восстановлении связи с обществом и внедрении прогрессивной технологии». Действительно, события из самой продаваемой книги всех времен и народов, Библии, происходили почти у него под окном. Эта миссия так вдохновила некоторых участников проекта, что они считали ее чуть ли не новой формой сионизма. Маргалит добавляет: «Большинство из нас прошли бы сквозь стены, если это было бы необходимо для реализации проекта», — утверждает он.

Однако не у всех такое бурное воображение. По мнению большинства израильтян, Маргалит просто переживает кризис среднего возраста, он деструктивен или просто сошел с ума. Некоторые обвиняют его в том, что он «подорвал» одну из самых первых израильских венчурных фирм. Впрочем, не важно, что вы о нем думаете, — Маргалит не бросает слов на ветер. С момента изменения направления деятельности предприниматель сосредоточился на работе нового венчурного фонда, занимающегося массмедиа, с капиталом 100 миллионов долларов. Я спросила, не думает ли он, что коллеги считают его чрезмерно радикальным. Он прекратил есть семгу с коричневым рисом, улыбнулся и мягко сказал: «Надеюсь, что да».

Его первый мультипликационный фильм «The Wild Bunch» («Дикий пучок») рассказывал о борьбе некоторых видов растений, соседствующих на одном участке земли. Не обязательно изучать историю религии, чтобы понять, откуда Маргалит черпал вдохновение. За порогом его офиса в древнем городе Иерусалиме евреи, мусульмане и христиане боролись за обладание Святой землей. Фильм еще в производстве, но отснятый материал производит впечатление; звездный состав актеров включает Абигайль Бреслин и Уильям Дефо. Вилли Нельсон озвучивает роль умудренного опытом шалфея.

В отличие от других направлений кинематографа мультипликация как нельзя лучше соответствует сильным сторонам Израиля и маскирует его слабости. Поскольку снимать анимационный фильм можно практически в любом уголке мира, Маргалиту проще налаживать связи с еврейской диаспорой в Голливуде. У него есть возможность приглашать суперзвезд для озвучивания персонажей непосредственно в студиях Лос-Анджелеса. И конечно, прогрессивной мультипликации требуются самые современные технологии. Одним выстрелом Маргалит пытается убить двух зайцев: создать новую отрасль и дать старой вторую жизнь. Можно ли считать это расчетливым патриотизмом? Другие израильтяне, такие как Агасси, занимаются «чистыми энергиями», считая их новой надеждой страны. В конце концов, это соответствует ее географическим и климатическим преимуществам: в Израиле есть все условия для развития солнечной энергетики. К тому же Израиль имеет еще одно преимущество в производстве «чистых энергий»: трудно найти другую страну, которая столь сильно стремится освободиться от зависимости от арабской нефти. Использовать волну инноваций для освобождения страны от зависимости от старинных врагов — это звучит поэтично.

Все эти примеры свидетельствуют о том, что оригинальные идеи в Израиле не исчезли, а просто вышли из моды. Один крупный прорыв способен сделать многое для возрождения национальной предпринимательской жилки и деловой хватки. Айзенберг из фонда Benchmark Capital утверждает, что, хотя в течение последних десяти лет результаты деятельности израильских стартапов не слишком впечатляют, это вовсе не означает, что данная тенденция сохранится и в будущем. Наиболее успешный период развития бизнеса в Израиле начался тогда, когда этого никто не ожидал; худшее же случилось тогда, когда все ожидали лучшего. Крах ожиданий подарил чувство некоторого освобождения.

Айзенберг доказывает, что, похоже, сейчас самый удачный момент для инвестирования в израильские стартапы, тем более что они все меньше ориентируются на интересы США и все больше обращаются к рынкам Азии и Восточной Европы. Если он ошибается, значит, некогда неудержимая во внедрении инноваций нация рискует оказаться неприспособленной к растущей глобализации предпринимательской инфраструктуры.

Израиль доказал, что свойственная еврейскому менталитету склонность к риску может преодолеть такие ограничения, как небольшой объем рынка и затрудненный доступ к финансированию. Так что же произойдет, если склонность к риску овладеет страной с 1,3 миллиарда жителей и огромным внутренним рынком? Речь идет о современном Китае. В отличие от Израиля Китай не зависит от США или венчурного капитала Кремниевой долины.

Глава 4. Дэн Сяопин как оружие успеха.

Стоит душистая майская ночь. Я сижу в одном из десятков баров на крышах домов между Барабанной башней и Колокольней. Уроженец Нью-Йорка Ян Занг в наглаженной белой рубашке, заправленной в обтягивающие джинсы, здесь в своей стихии. Он представляет мне десяток друзей, взволнован, говорит небрежно, стремясь показать, что эта майская ночь ничем не отличается от других ночей в Пекине. Один из его друзей работает в CNN, другой — в посольстве, еще один — в государственной структуре, кто-то преподает в школе, кто-то учится в университете. Трое только что пробежали марафон.

Еще один молодой парень — громогласный и любящий пофлиртовать — помощник юриста, а вот этот, этот и этот недавно приступили к работе в стартапах. Сам Занг при поддержке венчурного капитала создает компанию под названием Meiloo — китайский медицинский веб-портал, помогающий ориентироваться в непростом, но быстро растущем мире пластической хирургии. В Китае весьма популярны две хирургические операции: увеличение груди и расширение разреза глаз. Meiloo в переводе с китайского означает «здоровый и прекрасный», и большинство друзей Занга именно так и выглядят.

Наша компания практически заполонила бар, заняв больше половины имеющихся скамеек и стульев. Молодые люди болтают, перемещаются между столиками, громко смеются и, конечно же, пьют. Царит веселая, праздничная, электризующая атмосфера молодости. Эти ребята считают, что весь мир у их ног. Они просто излучают уверенность в том, что оказались в нужном месте в нужное время. Они непобедимы. И почти каждый в нашей команде — белый американец, получивший прекрасное образование. Еще более удивительно то, что все они свободно говорят по-китайски. Такое мне пришлось видеть; только один раз. Это было не так давно — в конце 1990-х, если уж быть точной. Тогда такая молодежь стекалась в Кремниевую долину. Сейчас меня представляют одной брюнетке, и она иронически усмехается: «О, Сан-Франциско! Мой любимый город!» Ее друзья дружно смеются. Звучит довольно зло, но ничего не поделаешь, именно так жители Сан-Франциско относились к жителям восточного побережья в 1999 году. Недавно завершилась Пекинская летняя олимпиада, и по стране блуждают десятки миллиардов долларов венчурного капитала в поисках выгодного применения. Теперь очередь Пекина шутить.

Несносные? Кое-кто из них — да. Целеустремленные? В большинстве своем тоже. Все еще живущие шумной студенческой жизнью?

Некоторые, наверное. Но отдадим им должное за мужество плыть против течения, быть первопроходцами и рисковать. Вся эта компания могла бы найти хорошие рабочие места в США, но вместо этого они дружно переехали в Пекин. Они вовсе не убежденные эмигранты, им не платят огромные зарплаты и не предоставляют служебного жилья в зарубежных филиалах транснациональных компаний. Многие из них переехали сюда, не имея гарантированной работы, поскольку Китай в настоящий момент кажется им самой необыкновенной страной в мире.

Посмотрим правде в глаза. Дело не только в том, что постепенно усиливается «отток мозгов» назад в развивающиеся страны, — опытные предприниматели, менеджеры и финансисты возвращаются на родину, — и не в том, что количество зарубежной молодежи, поступающей в американские вузы, впервые за всю их историю стало сокращаться. Но если считать происходящее в этом пекинском «кафе на крыше» и еще нескольких десятках таких же заведений определенной тенденцией, то следует признать, что многие наиболее решительные, рисковые и толковые выпускники университетов покидают США, переезжая в развивающиеся страны, и особенно в Китай.

Для этих людей Пекин вовсе не столица посткоммунистического деспотического государства с жесткой цензурой, которое следует ненавидеть и бояться. Это город их мечты. Действительно, у этого поколения Китай не ассоциируется с побоищем на площади Тяньаньмень или с председателем Мао. Может быть, они изучали тот Китай в университете, но им не пришлось жить во времена, когда американцев потрясали сообщения о творящемся там «красном терроре». Они знают, что Китай вряд ли можно считать демократическим государством. Они знают, что здесь нет свободы слова. И на собственном опыте убедились в том, что это один из самых сложных регионов с точки зрения ведения бизнеса. Но эти молодые люди также знают, что современный Китай, и особенно Пекин, прошли долгий путь, радикально изменив приоритеты и направление развития. В эмигрантском Шанхае многие китайцы берут американские имена, чтобы легче было вести бизнес.

Столицы большинства стран представляют собой сонные правительственные города, в которых не происходит ничего выдающегося. Только не Пекин — в этом месте кипит политическая, культурная, промышленная, предпринимательская и финансовая деятельность; даже искусство и мода сконцентрированы здесь. Не так уж мало, учитывая, что многие крупнейшие политические битвы XXI столетия — за права человека, развитие демократии, свободы слова, бизнеса, — скорее всего, разыграются именно здесь. Когда речь заходит о деньгах и бизнесе, Пекин — это нечто большее. Это яркий маяк для искателей прибыли из западных стран, стремящихся урвать свою часть 1,3-миллиардной «китайской мечты».

За минувшее десятилетие Пекин очень изменился, и не только благодаря Олимпийским играм 2008 года. Раньше слово «Пекин» было синонимом некомфортного места. В народе город называют ванной, потому что он со всех сторон окружен горными грядами, а протекающие через него две реки создают жаркую и душную атмосферу сауны большую часть года, что служит источником значительной части смога и пыли в окрестных провинциях. Многие негативные слухи о Китае на Западе сильно преувеличены, но то, что говорят о загрязнении окружающей среды, — чистая правда, и особенно эта проблема характерна для Пекина. Иностранцы очень быстро узнают о местном правиле: высморкавшись, лучше не смотреть на платок. В некоторые дни темно-серые тучи на горизонте несут с собой не просто смог, а песчаную бурю, регулярно накрывающую город весной и осенью. В такие дни палящий зной или пронизывающий зимний холод еще труднее переносить из-за высокой влажности.

Тем не менее, впервые приехав сюда после Олимпийских игр 2008 года, я не назвала бы Пекин некомфортным местом. Стремление удерживать темп роста экономики на отметке 10 процентов приводит к бурному строительству отелей, жилья, развитию разветвленной инфраструктуры. Совершенно новый пекинский аэропорт никогда не бывает переполнен, однако строится еще один. Пол почти в каждом государственном учреждении, магазине или офисе надраен так, что по нему можно кататься. Помимо стабильного роста ВВП китайцы придают огромное значение долгосрочному планированию, хотя типично западное стремление к сиюминутному наслаждению уже проникает в молодежную среду. Китайцы педантичны, неутомимы и учатся делать деньги. Многие доказывают, что рост их экономики обусловлен мыльным пузырем операций с недвижимостью, инфраструктурных проектов, который постоянно подпитывает экономику страны, а до 2010 года — искусственным регулированием курса национальной валюты для поддержания притока в страну долларовых поступлений от экспорта. Возможно, Китай не считает свой рынок развивающимся. По крайней мере, в крупнейших городах он уже вполне развился.

Возле моего отеля есть бар под названием D Lounge. Такое же заведение можно найти и на Манхэттене, и в Лос-Анджелесе. Туда-то я и направилась в первый же вечер моего второго визита в Китай, и с кем, думаете, столкнулась как раз у входа? С Яном Зангом — королем выпускников Лиги плюща. В такой большой стране, как Китай, американская диаспора чувствует себя на удивление комфортно. Занг убедился, что я попала внутрь, и представил меня нескольким друзьям. Многих я не знала, а некоторых запомнила в тот вечер в баре между Башней и Колокольней. В последний раз я видела одного из них в караоке-баре; у него на коленях сидела блондинка, пила виски с зеленым чаем, а он уверял ее в вечной любви. Однако сейчас блондинки нет рядом, а парень болтает с хорошенькой китаянкой. Справедливости ради надо отметить, что в Китае все происходит очень быстро.

Бокалы постоянно наполняются, идет задушевная беседа. Некомфортное место? Ни в коем случае. В этом ярко освещенном баре, битком набитом преуспевающими людьми, увлеченными идеей создания собственных стартапов и стремящимися преодолеть любые препятствия на пути к триумфальному возвращению домой, меньше всего задумываешься о недостатке комфорта.

Это их Китай — центр экономического бума, охватившего невиданную ранее территорию. А они — потерянное западное поколение лидеров. Целая армия умных, блестяще образованных, бесстрашных беженцев, заполонивших Китай, как когда-то в 1930-х Джеймс Джойс, Гертруда Стайн и Пикассо завоевывали Париж. Они смеются, вспоминают о друзьях, пытающихся занять стремительно сокращающиеся вакансии на Уолл-стрит или в консалтинговых фирмах. А они в это время зарабатывают бесценный опыт в самой удивительной, быстро растущей и быстро меняющейся стране современности, и делают это в стильной и весьма привлекательной обстановке.

Конечно, есть одна небольшая проблема. Для любого человека за пределами этого бара их Китай — не настоящий Китай.

Ричард Робинсон — американец, основавший свой бизнес в Китае десять лет назад, — работает над созданием уже шестого стартапа в этой стране. Задолго до появления потерянного западного поколения он проехал до самого конца по Транссибирской магистрали, да так и остался здесь, потому что влюбился. Сейчас у него уже двое детей со знаком «сделано в Китае». Эта страна стала его домом. Его последняя компания разрабатывает игры для iPhone при участии квалифицированных китайских специалистов. Робинсон прекрасно разбирается в китайском рынке веб-приложений, но сможет ли он стать новым Марком Цукербергом для Китая? Ни в коем случае, считает он. И никто из приезжих тоже. Большинство американцев — как и США в целом — могут лишь поучаствовать в этой бешеной гонке. Отчасти; потому, что мало кто из них может понять ее смысл, и американцы меньше всего. Китайское экономическое чудо — это не просто люди и заводы Китая, это огромная и многоликая страна, почти сто лет находившаяся в изоляции и сегодня стремительно наверстывающая упущенное.

Трудно оценить масштабы происходящих преобразований. Ведь речь идет об 1,3 миллиарда человек, среди которых есть очень богатые и очень бедные, но между этими двумя полюсами сотни миллионов быстро формируют самый многочисленный средний класс в мире. В отличие от США Китай зарабатывает больше денег, чем тратит. Несмотря на масштабное развитие инфраструктуры и многочисленную армию чиновников, Китай сумел вложить триллионы долларов ВВП в одни из самых надежных ценных бумаг — государственные облигации США.

Темпы роста китайской промышленности трудно связать только государственными расходами. В современном Китае невиданными темпами развиваются все отрасли промышленности, причем одновременно. Это началось примерно тридцать лет назад при Дэне Сяопине. Всемогущий лидер Китайской коммунистической партии был более известен своей практичностью, чем коммунистическими убеждениями. В 1970-х Дэн почти в одиночку превратил закрытую, отсталую спящую страну в капиталистическую сверхдержаву XXI века.

Чтобы понять, каковы уникальные движущие силы китайской экономики, следует проанализировать различия между экономикой, развивающейся естественным образом, когда волны модернизации следуют одна за другой, и той, в которой отрасли, в обычных условиях находящиеся на разных этапах становления, развиваются одновременно, параллельно. При циклическом развитии промышленности предприятия имеют возможность перевести дух, прежде чем основанные на более прогрессивных технологиях конкуренты начнут соперничать с ними. Вспомним, что происходило в цифровых массмедиа в США. Телекомпании никак не могли предвидеть феномен кабельного телевидения, особенно появление оригинальных технологий от телеканалов НВО или F/Х, не говоря уже о разработке, представленной компанией TiVo, которая позволяла записывать передачи без рекламы, основного источника доходов телевидения. Что могло быть хуже этого? Только YouTube. Угроза бесплатного распространения клипов и шоу так испугала ведущие телекомпании, что они представили аналогичный проект Hulu, но никак не могли решить, какую же часть видео- и аудиопродукта можно распространять бесплатно. Кино и музыкальная индустрия тоже очень сильно пострадали от бурного развития интернет-пиратства, а печатные СМИ испытывали ожесточенную конкуренцию со стороны сетевых изданий, всегда доступных и не нуждающихся в бумаге. Тем временем Craigslist и аналогичные сайты предприняли атаку на сегмент изданий, публикующих разнообразные объявления.

Динозавры вроде крупнейших периодических изданий столкнулись с непростым выбором. Они могут разрушить все еще солидный имеющийся бизнес в угоду будущему или же попробуют продержаться столько, сколько смогут, создавая конкурентам как можно больше препятствий и предоставив следующим CEO право объявить о неизбежном банкротстве. В итоге мы получим длительный застой в таких отраслях, как радиовещание, телевизионная реклама, музыка, печатные массмедиа.

Это только один пример, демонстрирующий необходимость мобилизовать все силы и потенциал, чтобы не только выжить, но и отвоевать себе место под солнцем в жестоком мире бизнеса. Подумайте о книжных магазинах, автомобилестроении, турагентствах — многих отраслях, где привыкли к привилегированному положению и перестали следить за нуждами потребителей и общими мировыми тенденциями. Все они пострадали от предпринимательства новой волны.

Но представьте, что у вас есть возможность реорганизовать не одну отдельно взятую отрасль, а всю национальную экономику страны одновременно. Это позволило бы избежать борьбы с профсоюзами Детройта и автомобилестроительными компаниями за переход от выпуска «пожирателей бензина» к более экономичным моделям, проложить оптоволоконные кабели в каждый дом или офис вместо подключения к Интернету через старые телефонные линии. Представьте, на сколько раньше появился бы Amtrak, если бы США располагали ноу-хау, позволяющими связать все штаты скоростными поездами, и как повел бы себя Голливуд, если бы знал, каких масштабов достигнет пиратство, в результате которого выручка от проката составит лишь незначительную часть прогнозируемой. Что стало бы со звукозаписью, если предположить, что каждый слушатель платил бы 99 центов за клип.

Именно это и происходит в развивающихся странах. Китай слишком долго был одной из самых отсталых стран мира, хотя располагает многочисленным, стремительно растущим средним классом, поэтому параллельное развитие отраслей получило наиболее широкое распространение именно здесь. Страна представляет собой уникальную «зеленую лужайку» для предпринимателей, а значит, лучшие предприниматели, даже если они работают вовсе не в высокотехнологичных отраслях, демонстрируют то же инновационное мышление, позволяющее преобразовать даже самый, казалось бы, отсталый и непривлекательный бизнес.

Например, возьмем автошколы. Будущие водители в Китае обязаны пройти 60-часовой курс обучения и практического вождения, прежде чем получить права в автошколе, аккредитованной государственными органами. Для сравнения, аналогичный курс обучения в США составляет лишь 50 часов. Поскольку ежегодно на дорогах страны появляется около 10 миллионов новых машин, тысячи будущих водителей проходят обучение в то время, когда вы читаете эту книгу.

В середине 1990-х Цу Сионг был одним из них. Его шокировало отношение инструкторов к ученикам в автошколе. К тому же обучение довольно дорого стоило. Эта сумма для Цу была серьезной инвестицией: работая служащим в гостинице, он несколько месяцев копил деньги, да и то с помощью семьи. Ему очень хотелось стать первым, кто сел за руль, из всех его малообразованных родственников. Однако существовало одно маленькое препятствие: у него не было денег на презенты инструкторам, как у его более обеспеченных сокурсников, и он не стал оказывать разные мелкие услуги инструкторам, например мыть за них машины. Поэтому Цу опасался, что не сдаст письменный экзамен; ведь денег на взятку чиновникам, проверявшим работы, у него тоже не было.

Хотя это типичная ситуация для Китая, Цу считал такое положение вещей неправильным. Он уволился из отеля в 1996 году и подал заявку на открытие автошколы. По счастливой случайности оставалось всего несколько свободных лицензий, и Цу повезло: он получил одну из последних. Как ни странно, этот, казалось бы, капиталоемкий бизнес не требовал почти никаких постоянных затрат. И замечательно — потому что денег у Цу не было. Он проводил обучение прямо у себя в квартире, брал со слушателей предоплату за курс и на эти деньги арендовал учебные машины, а также платил зарплату инструкторам.

То ли экономический бум тому причиной, то ли стремление Цу поступать справедливо, в скором времени ему уже не хватало места в собственной квартире, бизнес требовал расширения. Городские власти предложили захламленный гараж на окраине Пекина с условием, что он его вычистит и отремонтирует. Цу согласился. Вскоре он обучал уже такое количество слушателей, что сумел реализовать свою давнишнюю мечту — построить собственный офис.

В американской прессе часто подчеркивается, что офисы компаний в развивающихся странах выглядят почти так же, как и в Кремниевой долине. Это своего рода одобрительное похлопывание по плечу других стран за способность организовать в офисе гимнастический зал или кафе для отдыха сотрудников. Однако СМИ обычно умалчивают об одном существенном отличии — манере поведения людей. Нувориши в Китае так быстро сколотили себе капитал, что рьяно бросились реализовывать свои самые причудливые мечты времен бедности. Например, магнат в отрасли бытовых кондиционеров Цанг Ю превратил свой офис в миниатюрный Версаль[21]. Штаб-квартира автошколы Oriental Fashion, принадлежащей Цу, оформлена чуть менее изысканно. Она отделана черным и красным лаковым покрытием и выглядит именно так, как представляли себе офис китайской компании в 1950-х. Чтобы попасть в кабинет Цу, нужно пройти мимо маленького пруда, расположенного сразу за входной дверью. В небольшом саду размещается зоопарк для детей. Как и Цанг о своем Версале, Цу говорит, что всегда мечтал о таком. По саду задумчиво бродят гуси и лебеди. Помимо кафетерия в офисе есть небольшой универсальный магазин, парикмахерская, массажный салон и комнаты отдыха для инструкторов.

Несмотря на столь легкомысленный антураж, бизнес Цу процветает. Хозяин жестко экономит на издержках и постоянно повышает уровень сервиса. Например, китайское законодательство четко определяет, сколько часов слушатели должны провести за рулем автомобиля, но большая часть этого времени обычно тратится на ознакомление с оборудованием. Поскольку время проката машин и труд инструкторов стоят дорого, Цу установил игровые симуляторы, с помощью которых слушатели могут ознакомиться с устройством кабины и освоиться в ней.

В прошлом, пройдя курс обучения, ученики отправлялись в официальное учреждение для сдачи письменного экзамена и практического курса вождения; Цу переместил данную процедуру в свой офис. Он оборудовал уютную специальную комнату с кондиционером для полицейских, откуда те могут наблюдать за слушателями по видеокамерам. Это дает сразу два важных преимущества. Во-первых, полицейским чиновникам так удобно в этой комнате, что они большую часть времени проводят там, а студенты показывают более высокие результаты, когда за ними наблюдают на расстоянии, а не стоят над душой. Во-вторых, в этом случае исключается возможность передачи взяток и подарков. Письменную часть экзамена слушатели выполняют на компьютерах, а работа отсылается непосредственно в полицейское управление — что тоже помогает бороться со взяточничеством. Таким образом, сдают слушатели экзамены или нет, зависит от уровня их подготовки. Ежегодно обучение проходят около 60 тысяч человек, а благодаря предоплате за весь курс у Цу нет проблем с деньгами. Не менее, чем эффективность ведения бизнеса в автошколе Цу, изумляет и то, что многие похожие компании — о которых никто ничего не слышал на Западе, — существуют и работают благодаря уникальному экономическому росту Китая; ведь 1,3 миллиарда человек стремительно входят в современный мир, а правительство поддерживает их во всех начинаниях при условии соблюдения законов.

«Держись ко мне поближе и следи за карманами», — в шепоте Лиама Кейси ирландский акцент слышится так явно, что он с равным успехом мог бы посоветовать мне следить за своим амулетом где-нибудь в Дублине. Кейси, получивший титул Мистер Китай от журнала The Atlantic Monthly, ведет бизнес в городе Шэньчжэнь уже 15 лет. Он знает несколько самых лучших историй успеха, какие я когда-либо слышала, но, к сожалению, не могу пересказать. В основном потому, что он производит аксессуары для нескольких крупнейших западных брендов, требующих соблюдения правил секретности, и его компания РСН International в этом плане не исключение. Кейси — эксперт по ведению бизнеса в Китае и при желании мог бы получать приличные деньги за консультации. Взамен он дает советы покупателям совершенно бесплатно, укрепляя тем самым репутацию Мистера Китая. Он почти все время улыбается и смеется, но это не должно вводить вас в заблуждение. Любой, кто взобрался так высоко в иерархии промышленников Шэньчжэня за последние 15 лет, наверняка имеет очень острые локти. Кроме того, он прекрасный гид по своему городу. Мы с Кейси входим в здание SEG Electronics — восьмиэтажное сооружение, способное сбить спесь с любого слишком самоуверенного инженера из Кремниевой долины. На первом этаже в сотнях киосков продаются любые схемы, чипы и провода, какие только можно себе представить. На следующем этаже размещены мониторы и материнские платы. Еще выше — комплектующие различных устройств, и так до последнего этажа, похожего на переполненный людьми зал супермаркета Best Buy, в котором глаза разбегаются от обилия всевозможных гаджетов и продуктов. Если удастся пробиться сквозь толпу мелких розничных торговцев электроникой, то, дойдя до верхнего этажа, вы уже купите все необходимое для того, чтобы собрать собственный крутой iPhone, который нельзя будет отличить от настоящего. Киосками заправляют молодые китайские парни с калькуляторами. Кто-то из них устраивается ненадолго вздремнуть прямо в киоске. Знакомая картина. Проходя по улицам Шэньчжэня, можно увидеть десятки мелких торговцев, прикорнувших рядом со своим товаром. Но как только к ним подходит покупатель, они мгновенно возвращаются к жизни, завлекают, торгуются, уговаривают. Тут расположены целые ряды торговцев современной техникой, и это очень напоминает торговые места брокеров на Уолл-стрит. Даже в рабочие дни здесь нет ни одного свободного места. Фигурально выражаясь, ценность создается на каждом этаже в процессе превращения комплектующих в кустарно собранные mp3-плееры, планшеты, видеоплееры и ноутбуки достаточно высокого качества.

Все здесь напоминает мне старый ювелирный рынок в Лос-Анджелесе, где можно бродить от киоска к киоску, разглядывать украшения, торговаться и надеяться на весьма выгодную сделку. Шесть лет назад муж покупал мне там обручальное кольцо, и иммигрант из Ирана проводил его на верхний этаж в офис с жалюзи на окнах. На столе лежали пистолет и груда наличных, а перегораживавший комнату сейф был битком набит бриллиантами. В южном Китае бриллианты — своего рода высокотехнологичная валюта, и в Шэньчжэне частенько можно видеть крупные суммы наличности, переходящие из рук в руки. Сумасшедшая сказочная страна Шэньчжэнь — один из первых самых «капитализированных» городов Китая, опять же благодаря Дэн Сяопину. Шэньчжэнь — город торгашей, мошенников и трансвеститов, ищущих удачи. Не менее чем материнскими платами и чипами, он известен также заводскими трубами и контрабандой. За день до моего приезда приятель из Пекина предупредил, что уличные бандиты в Шэньчжэне имеют обыкновение гонять по тротуарам на мопедах, сбивать прохожих, ломая им ноги, а потом грабить. В целом именно здесь следует, по словам Кейси, «держаться поближе друг к другу и следить за карманами». Кейси говорит: «Это единственный перекресток в мире, где напротив расположены магазин Dolce & Gabbana и ресторан для собак, где готовят тушеное мясо с картофелем. Это уж точно». За пределами супермаркета SEG можно найти сотни киосков, где продаются кустарные Nokia и iPhone. Везде горят неоновые вывески, хотя это не совсем неон. Шэньчжэнь — родина жидкокристаллических экранов, поэтому реклама здесь ярче, живее и динамичнее, чем в Лас-Вегасе или на Таймс-сквер в Нью-Йорке. Она сияет даже днем. По дороге от метро к зданию SEG вам встретится целая толпа уличных торговцев и сбытовых агентов. Сначала они предлагают мануальный массаж, потом просто массаж, а когда подходите ближе — нелегальные копии Windows 7. Таков современный Китай, который не дает спокойно спать Кремниевой долине.

Неподалеку расположены предприятия, которые производят продукты, ставшие вывеской нынешней Америки, — iPod, кроссовки Nike, да практически весь ассортимент супермаркетов Wal-Mart. Тысячи молодых женщин в джинсах и ярких блузках каждое утро выпархивают из дому, чтобы собирать на гигантских пещероподобных фабриках те вещи, которые мы потом покупаем в магазинах. Возможно, условия труда здесь не такие, как в США, но вполне приемлемые по сравнению с работой на китайских фермах. За три десятилетия в Китае произошла величайшая миграция в истории человечества — из деревень в города. Она началась с сельскохозяйственной реформы Дэн Сяопина, позволившей крестьянам продавать часть урожая на рынке и восстановить производительность труда, резко упавшую во времена Большого скачка Мао Цзэдуна. Тогда крестьян принуждали объединять участки и совместно выращивать урожай. К середине 1980-х им официально разрешили менять место жительства. К началу 1990-х около 60 миллионов человек переселились в города[22]. Сегодня в Китае сотни миллионов мигрирующих рабочих, то есть в три раза больше, чем за сто лет переехали из Европы в США, — а ведь в Китае этот процесс занял всего тридцать лет[23].

Реформа изменила сельскохозяйственный облик Китая. В некоторых селах осталось очень мало молодежи, зато регулярно поступают денежные переводы от перебравшихся в город родственников. Да и облик городов тоже меняется. Как пишет Лесли Чанг в книге «Factory Girls: From Village to City in a Changing China» («Фабричные девушки: из деревни в город в меняющемся Китае»), мотивы переезда в город в настоящее время иные. Они уже не вызваны безысходностью или отчаянием. Девушкам скучно в деревне, они хотят посмотреть мир, чего-то добиться, чему-то научиться[24]. Эти девушки — обычно им не исполнилось и восемнадцати лет — та прослойка предпринимателей, которые не собираются создавать компании с миллиардным оборотом, но строят свою карьеру очень упорно, шаг за шагом. Они изучают новые для себя вещи, например английский язык, впервые познают вкус независимости и взбираются по ступенькам общественной лестницы, заводя полезные знакомства, самосовершенствуясь и не избегая риска. Это новый растущий социальный класс, никогда не удовлетворяющийся последней моделью мобильного телефона, бойфрендом или работой и всегда стремящийся к большему. Если эти фабричные девчонки не добьются своего к двадцати пяти годам, то будут считать себя неудачницами.

Мощным стимулом мультимиллиардной экономики служит главным образом концепция «нечего терять». Именно она помогла китайцам осознать, что они способны делать больше, чем просто собирать технику из импортных комплектующих или продавать кустарные поделки. Многие жители Южного Китая очень рады такому заблуждению со стороны ведущих западных стран. Хаос служит дополнительным стимулом для конкуренции. Те, кто это понял и научился использовать, могут успешно работать в Шэньчжэне, но даже такие специалисты, как Кейси, не берутся утверждать, что понимают Китай. Иногда умелое использование хаоса приносит поразительные результаты. Например, компания Barnes & Noble никогда ранее не производила высокотехнологичные продукты. Решив заняться выпуском электронных книг, топ-менеджеры открыли подразделение в Шэньчжэне, привлекли консультантов, нашли производственные мощности и через девять месяцев получили продукт, немногим отличающийся от электронной книги Sony, на разработку которой ушли годы.

В Кремниевой долине именно деловая среда стала мощным фактором формирования уникальной экосистемы, чему способствует и тот факт, что среди компаний региона преобладают работающие в сфере Интернета и располагающие в первую очередь нематериальными активами. В большинстве развивающихся стран бытует ошибочное мнение, что в Кремниевой долине очень легко создать компанию, а венчурный капитал буквально падает с неба. Но при всех разговорах о господстве меритократии в Долине, если у вас там нет знакомых, поиск капитала может занять не меньше времени и отнять не меньше сил, чем в любом другом месте. Устанавливая контакты с владельцами стартапов, венчурные предприниматели настаивают на том, чтобы их представил хорошо им знакомый человек. На то есть простая причина: важно не размещение вашей компании в Долине, а ваша принадлежность к местному обществу. В начале 2010 года я присутствовала на закрытой конференции в Джексон-холле для полусотни успешнейших предпринимателей Долины. И после обеда, как раз перед вечерним аперитивом, в вестибюле отеля наблюдала процесс рождения очередной компании. Не хочу сказать, что идею набросали на салфетке, но она получила венчурное финансирование буквально за несколько часов; юрист составил предварительное соглашение об условиях сделки, сидя в вестибюле отеля Four Seasons. Такое может произойти только в Кремниевой долине, а пример Barnes & Noble характерен исключительно для Шэньчжэня.

Супермаркет электроники SEG представляет собой реальный пример ориентированной на людей инфраструктуры. Вы можете пройтись по этажам, купить комплектующие, и, пока доберетесь до верхнего этажа, у вас будет все необходимое для самостоятельной сборки гаджета. Именно поэтому Шэньчжэнь, а вслед за ним и вся промышленности Китая, демонстрирует уникальные результаты. Возможно, когда-то это был просто недорогой способ создать бизнес, а сегодня — способ создать бизнес, которого не существует больше нигде, за исключением Кремниевой долины.

Как и в Кремниевой долине, в Шэньчжэне нет «коренных жителей». Построив этот город на месте рыбацкой деревушки, Дэн Сяопин превратил его в одну из первых китайских зон свободной торговли.

С тех пор это Мекка для изгоев и предпринимателей, ищущих лучшей жизни. В честь Сяопина жители города установили высокую бетонную статую на холме, расположенную по требованиям фэн-шуй на одной линии с мэрией Шэньчжэня — которая, кстати, построена в форме ската-хвостокола, поднявшегося на плавниках, — потрясающим зданием общественной библиотеки в стиле модерн и центром актерского искусства.

По своей архитектуре Шанхай напоминает Нью-Йорк. Пекин отличается ультрасовременной артистической архитектурой. Но архитектура Шэньчженя превосходит самые смелые фантазии строителей Лас-Вегаса. Сеть отелей Intercontinental выделяется обычным консервативно роскошным стилем, зато бар одноименной гостиницы в Шэньчжэне оформлен в виде трехъярусного пиратского корабля, вытащенного на сушу. Вся эта инсталляция от статуи Дэна к зданию мэрии, библиотеке и художественному центру и далее по центру города весьма напоминает своего рода вызов Мао Цзэдуну, которому Дэн обязан своей карьерой, хотя они нередко расходились во мнениях. Мао ненавидел интеллектуалов, креативность, индивидуализм, показное потребительство и капитализм в западном стиле. Шэньчжэнь — при всех обвинениях в том, что он набит промышленными предприятиями, где все сотрудники одинаково одеваются и одинаково себя ведут, — воплощает в себе тот Китай, каким никогда не хотел его видеть Мао. К тому же город всегда переполнен демократичными американцами, приезжающими сюда строить бизнес. Одной из последних прижизненных идей Сяопина стала фондовая биржа под названием Growth Enterprise Board (Совет растущих компаний), зачастую именуемая в Китае Советом стартапов. На этой бирже быстроразвивающиеся компании могут акционироваться благодаря более низким требованиям к объему продаж. Считается, что они недавно работают на рынке, имеют более высокий потенциал роста, чем включенные в листинг Шанхайской или Гонконгской бирж, однако при этом представляют собой более рискованные объекты для инвестиций. На ее строительство и организацию ушло почти десятилетие, и в конце концов фондовая биржа открылась в Шэньчжэне в октябре 2009 года, и влияние юаня немедленно сказалось на ее деятельности.

Многие компании, независимо от размера и рода деятельности, стремились акционироваться сразу же после открытия биржи, поэтому коэффициент цена/прибыль держался на высоком уровне. Небольшая группа высококлассных юристов и консультантов должна была взять на себя ответственность за продвижение ценных бумаг стартапов. В первые дни около 80 процентов заявок на акционирование удовлетворялись. Я спросила у директора одной из таких компаний, что для него означал положительный ответ биржи. Что у компании нет никаких проблем? Или что, акционируясь, она становится более безопасным объектом инвестиций. Ему трудно было ответить, и он устало предположил: «Это очень ответственно. Мы делаем кого-то миллиардером каждую неделю». Хотя в Кремниевой долине многие призывали создать такую же фондовую биржу, правительство и Комиссия по ценным бумагам и биржам старались не поощрять инвестирование населением средств в акции молодых, еще не завоевавших репутацию, компаний. Но в Китае руководство не столь щепетильно. Коммунизм не просто интегрировал в себя черты капитализма, но даже стал в Шэньчжэне его глобальным передовым краем.

«Порцию „черного Джонни Уокера“ со льдом», — сказала я, сбрасывая на барную стойку в гостинице Sheraton Four Points тяжелый рюкзак с кинокамерой, ноутбуком и книгой об истории Китая. Скромный комфортабельный отель расположен в самом центре свободной экономической зоны Сычуань. Я провела в дороге пять недель, объехала два континента, три страны и девять городов, пообщалась более чем со ста предпринимателями, так что день был долгий и трудный. «Подумать только, я как раз собирался заказать то же самое», — заявил типичный американский бизнесмен, одновременно со мной подошедший к стойке бара. Думаю, ничего особенного в этом нет. Это моя, кажется, десятая поездка за последний год, и я успела усвоить, что «черный Джонни Уокер» со льдом — международное средство общения, такое же как любовь или эсперанто. Иногда за стойкой бара находится всего одна бутылка благословенного напитка, но благодаря славным людям, поставляющим этот виски в Азию, Африку и Южную Америку, она там обязательно есть. И любой человек понимает английский в достаточной мере, чтобы пообщаться на эту тему. Пока бармен наливает две порции виски, сребровласый мужчина в голубой рубашке и брюках цвета хаки, устроившийся рядом со мной, рассказывает, что представляет американскую промышленную компанию, которая собирается заключить серьезную сделку в Китае. Оглядываюсь по сторонам: мебель из искусственного вишневого дерева, дымчато-серые кресла из искусственной кожи, столы из стекла из искусственного мрамора.

Вокруг толпится множество людей, весьма похожих на моего собеседника; они оживленно беседуют о чем-то со своими китайскими партнерами. Примерно так же здесь проходит и завтрак, правда, на другом этаже, и вместо «черного Джонни Уокера» посетители заказывают яичницу.

«Да, — ответила я. — Кто же откажется?».

Чтобы понять, почему Китаю не грозит холодная война, как пророчат некоторые политологи, достаточно посидеть в этом баре. Всего через каких-то 20 лет после реформ Дэн Сяопина экономики Китая и США окончательно и бесповоротно переплелись. Страшный сон председателя Мао стал явью.

Неудивительно, что именно в Шэньчжэне — локомотиве промышленного развития и высокотехнологичного производства в Китае — я встретилась с Роем Хо. Его бизнес к 2011 году генерировал примерно миллиардный объем продаж в основном за счет реализации мобильных телефонов на рынках развивающихся стран, прежде всего в Индии и Юго-Восточной Азии. Ко времени нашей встречи Хо владел 100 процентами акций своей компании, он нанял 10 тысяч работников, но при этом ни одна газета не подозревала о его существовании. Только в Шэньчжэне Хо мог по-прежнему считаться мелкой рыбкой в пруду.

Компания Хо — СК Telecom — почти полностью вертикально интегрирована. Следовательно, он практически все операции выполняет самостоятельно, включая дизайн и разработку значительной части новых продуктов.

И он не один такой. Еще одна процветающая компания в Шэньчжэне — BYD, начинавшая, как и Хо, с торговли мобильными телефонами и зарядными устройствами, а затем использовавшая опыт разработки ЗУ для электромобилей и систем отопления за счет солнечной и ветровой энергии. Они пользовались спросом у китайского среднего класса. BYD тоже оставалась никому не известной, пока Уоррен Баффет не инвестировал в нее 238 миллионов долларов — это была его первая инвестиция в Китае (2008 год). Затем силами деловой прессы компания стала звездным объектом инвестирования в США. BYD менее специализирована, чем СК Telecom, но тоже придерживается стратегии вертикального инвестирования. Если собаки на фабрике собачьего корма не едят ее продукцию, это многое говорит их владельцам. Наверное, аутсорсинг не всегда имеет смысл. Компания в США не может конкурировать с китайской компанией по затратам и производительности труда. Но если вы находитесь в Китае, то преимущество в продуктивности и затратах в вашем распоряжении и нет необходимости передавать контроль тайваньскому гиганту типа Foxconn. Хо говорит, что вместо экономии на затратах аутсорсинг в китайские компании может стоить ему части прибыли. Например, цена какого-то устройства на китайском рынке равняется одному доллару, из которых 50 центов — это материальные затраты и заработная плата, а остальные 50 центов — прибыль. При закупке этого устройства у собственной фабрики прибыль достается Хо. Значит, он может получать ее и на рынке компьютерных комплектующих. BYD и СК Telecom тоже хотят воспользоваться этим, благодаря чему у западных бизнесменов, стремящихся заключить сделку в баре отеля, появляется повод выпить. Представим жизненный цикл продукта в виде пирамиды. Наверху — бренды; даже самая неудачная разработка Apple принадлежит к этой группе. На следующем уровне — дизайн: на зрелом рынке покупатели разборчивы и хотят, чтобы продукт выглядел круто. На третьей ступени расположились «коробочные» продукты. Apple удерживает твердые позиции на всех трех уровнях; этим и объясняется небывалая популярность продуктов компании. На следующем уровне пирамиды разместились гораздо менее романтичные технологии производства. Именно технология позволяет выпускать комплектующие быстрее, дешевле, качественнее. Именно в этом десятилетиями не было равных Кремниевой долине. Согласно закону Мура, количество транзисторов, размещаемых на чипе, удваивается примерно каждые два года. Наконец, наименее романтичный уровень — сборка или базовые производственные операции. Здесь создается относительно небольшая часть стоимости продукта, причем ее львиная доля приходится на оплату труда. Именно поэтому в последние десятилетия сборочные операции активно перемещаются в Китай и прочие развивающиеся страны. Однако Китай не просто поставляет дешевый труд, но и внедряет инновации в цепи поставок. Во многих случаях заказ приходит с веб-узла компании, направляется непосредственно на фабрику в Китае, а там с помощью сложных технологий обрабатывается; в результате нужные комплектующие попадают в нужные коробки, после чего отсылаются в магазин или напрямую потребителю. В настоящее время регионы, подобные Шэньчжэню и Кремниевой долине, связаны тесными узами сотрудничества. Машиностроительная компания в США может самостоятельно производить все комплектующие, если считает необходимым, но тогда количество запусков новых продуктов и проектов по их разработке значительно сократится, а срок выполнения заказов удлинится. Увеличатся совокупные затраты. А ведь Китай вполне может производить сложные продукты самостоятельно, хотя без прогрессивных технологий, дизайна и бренда они вряд ли будут раскупаться на Западе.

К сожалению, компании могут обладать примерно одинаковыми производственными возможностями, но не равны с точки зрения денежных поступлений. Завод в Шэньчжэне может получать лишь несколько долларов при общей стоимости продукта 300 долларов. Именно поэтому новое поколение предпринимателей вроде владельцев BYD и СК Telecom стараются взобраться вверх по ступенькам пирамиды. Компания Хо выполняет большой объем инженерных работ, стремясь внедрять инновации даже на зрелых рынках мобильных телефонов, — например, более качественные камеры или более длительный срок работы батарей. Он еще не проник на уровень дизайна, но считает это вопросом времени. Бренд? «Возможно, Китай никогда не выйдет на этот уровень», — говорит Хо. Правда, тут же добавляет, что, помимо Apple, это мало кому удавалось делать постоянно.

Посмотрим на мир после iPhone. Конечно, СК Telecom продает кое-какие аналогичные продукты с сенсорным экраном, но то же самое делают Dell, производитель BlackBerry Research in Motion и Hewlett-Packard. «Мы все гонимся за лидером, первым внедрившим очередную прогрессивную идею, — говорит Хо. — Развиваемся в условиях зрелого рынка и стараемся бежать быстрее остальных. Именно это характерно для Китая». Он продолжает, вскочив с места и делая разнообразные физические упражнения: приседания, растяжки, наклоны и бег на месте. «Мы должны внимательно следить за окружающими и поддерживать хорошую форму, тогда сможем бежать быстрее остальных».

Китайской Коммунистической партии удалось просуществовать дольше, чем Коммунистической партии Советского Союза, только благодаря тому, что под руководством Дэн Сяопина она смогла исключить коммунизм из своей идеологии.

Глава 5. Месть подражателей.

Я сижу с группой студентов в желто-зеленой аудитории университета в Сиане. На мне металлический купальник, и я режу кроликов длинным, художественно оформленным китайским ножом. Ну, честно говоря, это вовсе не я, а мой виртуальный образ. В реальности я чувствую на себе столько изумленных взглядов, как будто действительно облачилась в металлический купальник и режу кроликов. Очевидно, несколько не говорящих на китайском американских студентов пришли поиграть в компьютерные игры. Я не добилась больших успехов в уничтожении кроликов. Другие охотники в бикини меня существенно опережают. У меня недостаточно сил, чтобы охотиться на стаи волков или крокодилов, поэтому я стараюсь проскользнуть мимо них незаметно, высматривая, где еще остались кролики. Но не будем слишком строго относиться к моему виртуальному образу, в конце концов, он лишь пытается выжить в полном туземцами мире и при этом ни слова не знает по-китайски. В реальности я сталкиваюсь с аналогичными проблемами во «всего лишь» девятимиллионном Сиане, в самой средине Китая.

Этот зал продемонстрирует вам все, что нужно знать о китайской интернет-революции. Он расположен на верхнем этаже офисного комплекса экономкласса; грязные лестничные проемы здесь сплошь заклеены рекламой компьютерных игр. На каждом квадратном метре стены красуется либо реклама Intel, либо слова «Игра окончена». Зал на верхнем этаже разительно отличается от интернет-кафе в Африке, Индии или Южной Америке. В подавляющем большинстве они напоминают замшелые офисы: устаревшие компьютеры, столы и стулья. Это же помещение оформлено как уютная гостиная: удобные стулья, мягкие кресла, огромные мониторы с веб-камерами, оборудованные сверхмощными видеокартами компьютеры. Я ввожу пароль доступа, и во весь экран вспыхивает реклама игры. Китайский Интернет отнюдь не славится своей утонченностью. Я щелкаю по рабочему столу и вижу ссылки на самых разных сотни игр — от интерактивных стрелялок для коллективного участия до самых обычных, которые можно найти на сайтах Yahoo! или AOL. Люди приходят сюда не для того, чтобы проверить электронную почту или отослать резюме, они ищут здесь развлечений. Смотрят пиратские копии голливудских фильмов, играют во всевозможные игры или общаются в QQ — китайский вариант социальной сети. Я сижу в ВИП-секторе клуба, где каждому посетителю полагается отдельный стол. Местные китайские предприниматели никогда не упустят случая предложить подобный бонус, часто сводящийся к взиманию более высокой платы за возможность уединения, очень редкую и ценную в китайских городах. Сидящий неподалеку парень невозмутимо просматривает порносайты. Он совсем не кажется заинтересованным или возбужденным, похоже, он просто убивает время, не испытывая никакого волнения от проникновения в мир обнаженных женщин и сексуальных актов, появляющихся на мониторе по первому щелчку мыши. Я пытаюсь дипломатично выяснить у моего гида, часто ли подобное встречается в китайских интернет-кафе. Гид отвечает, что это типичная картина и правительство не накладывает на это никаких ограничений — просто не обращает на это внимания. Китайский Интернет, леди и джентльмены!

Бизнесменам западных стран следует обратить внимание на китайскую интернет-аудиторию, поскольку уже сейчас она крупнейшая в мире, а ведь в данный момент лишь 20 процентов китайцев имеют доступ в Интернет.

В США Интернет начинался в исследовательских лабораториях и распространялся через школы и офисы. Он был прежде всего инструментом исследований и использовался учеными для обмена данными. Но истинную популярность Всемирная сеть приобрела, когда, благодаря первому файлообменнику Napster, появилась возможность бесплатно скачивать музыку и другой контент. Еще больше времени потребовалось на то, чтобы Интернет стал главным направлением развития индустрии развлечений на Западе. Предприниматели Кремниевой долины до сих пор пытаются найти наилучший способ заработать на этом. Взимание платы за скачивание контента непросто организовать в стране, где ежегодно выпускаются сотни кинофильмов, телевизионных постановок, видеоигр, транслируются сотни спортивных событий — и все для того, чтобы чем-то занять скучающих тинейджеров. Большинство онлайновых медиакомпаний борются за время потребителя и надеются больше зарабатывать на рекламе в случае перехода в виртуальную реальность.

Поскольку развитие массмедиа всячески ограничивалось во времена господства коммунистической партии, подросткам в Сиане особенно нечем заняться. В результате китайский Интернет ориентирован преимущественно на молодежь и носит развлекательный характер. В нем совершаются миллионы трансакций на небольшие суммы. Представители западных стран преимущественно обращают внимание на скандалы, например, цензура китайского правительства запросов в поисковиках, но подростки в Сиане по этому поводу не слишком переживают. Они выходят в Интернет не за информацией, а за развлечениями, просмотром телепередач, общением в социальных сетях.

В США основной контингент пользователей Сети старше 30 лет, а крупнейшие интернет-компании — Amazon, eBay, Google и Yahoo! — специализируются на торговых операциях и предоставлении информации. В Китае большинство пользователей Интернета моложе 30 лет, а крупнейшие интернет-компании занимаются продажей онлайн-видеоигр.

Удивительно, какими же разными путями развивалось в США и Китае онлайн-видео. В США YouTube приобрел колоссальную популярность по трем причинам: простота применения, просмотр клипов непосредственно в браузере, отсутствие необходимости загрузок. Он стал лидером сайтов с контентом, сформированным самими пользователями. Именно такие ресурсы были непосредственными предшественниками реалити-шоу, мгновенно принося своим авторам популярность и славу. Их распространению весьма способствовало оснащение большинства моделей ноутбуков и мобильных телефонов встроенными цифровыми камерами; теперь каждый мог снимать любые сюжеты, давая фору в оперативности даже телевидению.

Таким образом это привело к многочисленным правовым последствиям, что побудило компанию принять ошеломляющее предложение о поглощении на сумму 1,65 миллиарда долларов от Google. YouTube с того момента существенно увеличила масштаб бизнеса, но ее модель и основной продукт не претерпели особых изменений. Трудно предположить, чем стала бы YouTube, оставаясь независимой медиакомпанией, хотя, честно говоря, влиятельные должностные лица в США вряд ли позволили бы этому случиться. Онлайновая радиостанция Pandora пока остается единственным стартапом, избежавшим политического давления со стороны Американской ассоциации звукозаписи и сохранившим независимость. В Китае десятки интернет-ресурсов старались повторить успех YouTube, но их направленность и характер были принципиально иными. Два крупнейших из них — YouKu из Пекина и его шанхайский конкурент Tudou. Другие разорились, и не столько из-за конкуренции с традиционными массмедиа или юридических ограничений, сколько из-за давления одной из трех роковых сил китайского Интернета: затраты, цензура, конкуренция.

Затраты на широкополосную связь при передаче видео сотням миллионов пользователей колоссальны. И YouKu, и Tudou привлекли более 100 миллионов долларов венчурного капитала, но, возможно, все еще нуждаются в дополнительном капитале. Следующая проблема — цензура. Все видеопередающие компании, за исключением YouKu, на определенном этапе закрывались правительством. После этого многообещающие проекты вроде 56.com, несмотря на финансовую поддержку Disney и Sequoia Capital, так и не смогли оправиться. Что касается конкуренции, даже Китай недостаточно велик для десятков игроков на этом рынке, а могущественные китайские интернет-порталы и контролируемое правительством Центральное телевидение запускают собственные онлайновые видеосервисы.

Мне приходилось брать интервью у менеджеров YouKu и Tudou; эти компании единственные действительно старались сдержать темпы роста в отдельные периоды, когда их буквально атаковали китайские подростки. На других крупных развивающихся рынках это, определенно, не проблема; несмотря на сравнимое по численности население, в Индии доступ в Интернет имеют около 40 миллионов человек, причем большинство из них делают это на работе.

Эти цифры с трудом поддаются пониманию: ежемесячно YouKu и Tudou посещают около 250 миллионов пользователей, то есть примерно половина тех, кто заходит на главную страницу Yahoo! — крупнейшей онлайновой компании в мире. И обе китайские компании вполне могли бы увеличить поток, повысив расходы на широкополосную связь. По словам CEO и основателя компании Гэри Вонга, летом 2009 года Tudou удвоила пропускную способность своей широкополосной сети. YouKu и Tudou развивались совершенно по-иному, чем YouTube, например. Они не доминируют в китайском медиапространстве, но стараются по мере возможности заполнить существующий вакуум. Они заключают контракты на телевизионные шоу и кинофильмы, разрабатывают оригинальные сценарии, реалити- и ток-шоу. YouKu никогда не увлекалась любительскими онлайн-играми, предпочитая привлекать известных звезд, способных создать настоящий хит. «Китайцы не слишком любят сниматься», — говорит основатель YouKu Виктор Ку. Даже Tudou в большей мере фокусируется на производстве профессиональных футуристических клипов, а не на результатах съемок самодеятельных веб-эксгибиционистов.

Впрочем, это не объясняет стремительного роста популярности этих ресурсов. Множество постоянных их пользователей — завсегдатаи интернет-кафе, а поскольку все они сидят в одной комнате, то игры и видеоклипы распространяются так же быстро, как вирусы в реальном мире. Это позволило китайским веб-компаниям продвигать игры и сайты через ключевые слова в популярных поисковиках, приобретающих все большее распространение. Нашелся человек, который лучше других сумел использовать этот простой инструмент интернет-маркетинга, — Ши Ючжи из компании Giant Interactive по разработке видеоигр.

О Ючжи я знаю наверняка только две вещи: он очень богат и ни при каких обстоятельствах не согласится дать интервью американскому репортеру, неважно, сколько раз я или общие друзья будут просить его об этом. Я пыталась договориться с ним на протяжении 18 месяцев, и в конце концов добилась встречи с финансовым директором Giant Interactive Эриком Хе. В течение нескольких часов он рассказывал мне историю жизни Ючжи. Как единственный англоговорящий член топ-менеджмента, Хе обычно играет роль посредника между компанией и Уолл-стрит, а также прессой. От него я узнала много интересного. Ючжи вырос в маленьком городке в семье с очень скромным достатком в настоящем коммунистическом Китае, а не в том, который сейчас лишь называется коммунистическим. Поработав в скучном государственном учреждении, он переехал в Шэньчжэнь, уже тогда бывший местным Эльдорадо. Ши хотел основать компанию, неплохо разбирался в математике и любил программирование. Он написал программу, позволявшую переводить преимущественно англоязычные в тот момент интернет-сайты на китайский, но понятия не имел, как найти покупателя. Полустраничная реклама в Shenzhen Daily стоила 8 юаней, ровно в два раза больше, чем Ши удалось наскрести по друзьям и родственникам. Он заплатил авансом 4 юаня и поместил объявление, надеясь, что остальную сумму выплатит, если найдется покупатель. Два дня никто не звонил, и Ши уже начал впадать в панику. Но потом заказы посыпались как из ведра. Ши понял, что если сумеет привлечь внимание прессы, то его бизнес будет расти. Лучший способ попасть в то время на страницы газет — «засветиться» в компании видных партийных чиновников, так как китайские СМИ постоянно освещали эту тему. Ши всеми способами попытался привлечь кого-то из партийных функционеров в свой тогда еще скромный магазин, и чем больше их приходило, тем лучше шли дела. Ослепленный успехом, Ши совершил поступок, который впоследствии считал самой большой своей ошибкой, — расширил бизнес за пределы первоначальной отрасли, инвестировав в фармацевтическую компанию и операции с недвижимостью. Немедленно возникли финансовые трудности, но бизнес продолжал расти, и пресса по-прежнему уделяла ему повышенное внимание. Пик славы (и самоуверенности) Ши пришелся на момент, когда премьер-министр Китая Ли Пен решил посетить его компанию. Ши планировал построить новую 14-этажную штаб-квартиру для своего диверсифицированного бизнеса, но все официальные лица, посещавшие компанию, дружно настаивали на том, что этажей должно быть больше. Наконец Ли заявил, что их будет не меньше семидесяти двух, тогда здание станет самым высоким в Китае и его назовут Гигантской башней. Каллиграфическим почерком он написал это название на листе бумаги и подтолкнул его по столу к Ши, подкрепив предложение своим авторитетом. Кем был Ши, чтобы отказываться? Кроме того, как и весь Китай в середине 1990-х годов, он стремился к роскоши и великолепию, к сожалению, недостаточно подкрепленными финансами.

Именно в тот момент, когда бизнес Ши был отягощен огромными долгами, разразился Азиатский финансовый кризис конца 1990-х. Прощай, мечта о гигантской башне. Прощай, мечта о гигантской компании. Ши продал все, что у него было, и лично вел «Мерседес» — свой последний актив — из Шэньчжэня в Шанхай, чтобы продать его как можно дороже. Это все равно пришлось бы сделать, так как запасов бензина у него не было, а купить его было не на что. В результате он выручил 250 миллионов юаней и погасил долги, считая это делом чести. Чтобы окончательно рассчитаться с долгами, потребовалось пять лет, и произошло это отнюдь не за счет разработки программного обеспечения. Ши продавал ребрендированный мелатонин пожилым леди в провинции, назвав его Brain Platinum. Поскольку него не было средств на создание фирмы в крупном городе вроде Шанхая, он решил продавать Brain Platinum там, куда шел отток денег из богатых городов, — родственникам в маленькие городки и деревни. Ши объехал около пяти тысяч аптек по всей стране, рекламируя снадобье как чудодейственный эликсир из старого голливудского фильма и шаг за шагом формируя свою сбытовую сеть. К 2003 году Brain Platinum помог погасить долги, и Ши снова оказался в седле.

Теперь он мог себе позволить немного расслабиться и целиком погрузился в онлайн-игры западного производства, продававшиеся в Китае компанией Shanda Interactive. Его любимой игрой стала Age of Hero. За участие в ней пользователи ежемесячно платят определенную сумму, но старшинство определяется в зависимости от количества сыгранных часов. Ши терпеть не мог проигрывать, но из-за бизнеса он не мог проводить за игрой столько же времени, сколько подростки из ближайшего интернет-кафе. Тогда он нанял человека, чтобы тот играл вместо него, и платил ему чуть больше, чем месячный взнос Shanda. Его поражало, как много денег теряет компания. Если бы люди вроде него могли платить, чтобы приобрести навыки игры и продвинуться на более высокий уровень, то компания получала бы гораздо больше прибыли. Торговцы онлайн-играми в Китае этого не понимали. Он договорился о встрече с CEO Shanda Чен Тяньгао и предложил бесплатно предоставлять игру тем, кто будет платить за обучение. Чен вежливо выслушал его, но все предложения пропустил мимо ушей. Тогда Ши нанял нескольких особенно раздраженных проигрышами участников Age of Него и попытался реализовать идею самостоятельно. (Прежде чем он перешел к ее осуществлению, Shanda тоже начала предлагать бесплатные игры, а некоторое время спустя и остальные представители отрасли).

Ши переключил внимание с продажи Brain Platinum на новый проект в сфере видеоигр — Giant Interactive. Ощущая большой душевный подъем, он рискнул всеми своими сбережениями, не зная точно, во что превратится эта затея. Большинство топ-менеджеров компаний в сфере видеоигр были не игроками, а предпринимателями. Их скорее можно представить в роли голливудских медиамагнатов, покупающих сценарии и подписывающих договоры, а не как участников творческого процесса. В отличие от них Ши был увлеченным геймером, проводившим в Сети по много часов, непрерывно курил и болтал в онлайн-чатах параллельно игре. За это время он проникся странной симпатией к спортивным костюмам. «Честно говоря, ничего не знаю об истории со спортивными костюмами», — говорит финансовый директор Хе. Возможно, дело в том, что Ши уже за пятьдесят, а в молодые годы он вынужден был носить почти исключительно строгие костюмы с галстуками. В интервью China Daily он сказал: «Это просто помогает мне расслабиться». Годы спустя, когда Giant акционировалась на Нью-Йоркской фондовой бирже, Ши получал специальное разрешение надеть спортивный костюм на церемонию открытия торгов.

Первая игра компании Giant ZT Online имела громкий успех по двум причинам. Во-первых, Ши решил, что, хотя графика, безусловно, важна, сюжет все же важнее, поэтому не стоит гнаться за высочайшим разрешением. Когда аналитики и конкуренты оценивали проект, они отнюдь не приходили в восторг от его дизайна, но сюжет держал их в напряжении до конца.

Во-вторых, сыграло свою роль врожденное чутье Ши в креативном маркетинге. Он выбрал ту же стратегию, что и с Brain Platinum, заменив провинциальные аптеки на такие же провинциальные интернет-кафе. Тысячи сотрудников компании должны были ежедневно посещать эти заведения, чтобы удостовериться, что игра загружена на все компьютеры и ее версия своевременно обновляется. Они предлагали консультации, обучающие курсы, а время от времени просто подсаживались к кому-то и рассказывали об игре. Вы начинаете игру, а уже потом платите. Примечательно, что Ши создал бизнес дважды по одной и той же технологии, меняя лишь продукты и поставщиков. Giant акционировалась на Нью-Йоркской фондовой бирже немногим более чем через год после запуска ZT Online.

Ши упорно старается учиться на собственных ошибках или победах — неважно. Он выработал маркетинговую и сбытовую стратегию, которая действительно может принести результат в китайской уникальной интернет-культуре. Все еще находясь под впечатлением собственного краха конца 1990-х, он сопротивляется типичному китайскому стремлению расширять свой бизнес за пределы страны. Поэтому компанию часто критикуют как акционерное общество: ее выручка слишком зависит от одного продукта — ZT Online. Ши определенно не относится к числу, фигурально выражаясь, авторов одной книги, но это не означает, что Giant не может быть компанией одного продукта. Хе говорит, что было очень трудно убедить Ши выпустить несколько меньших по масштабам проектов для блага инвесторов. Но Ши отбрасывает подобные аргументы, поскольку целиком сосредоточен на следующем проекте, который, по его убеждению, тоже станет судьбоносным. Его выпуск ожидается самое раннее в конце 2011 года, и он либо укрепит Giant в статусе акционерной компании, либо приведет ее к краху. Такие проекты не обходятся без колоссального давления, но Ши приходилось преодолевать его и раньше. К тому же в современном Китае всегда можно найти новый рынок, если не удастся добиться успеха на нынешнем.

К концу 2010 года все инновации в китайском Интернете стали давать результат. Четверть всех акционировавшихся компаний в США были резидентами Китая, в том числе Tudou и YouKu. Инвесторы, казалось, относились к этому крайне благосклонно. Внезапно выяснилось, что некоторые венчурные фонды из Кремниевой долины успешнее действуют в Китае, чем в США, по крайней мере в краткосрочном периоде.

Самое удивительное, несмотря на показатели YouKu, Tudou, Giant и даже более крупных китайских компаний вроде Baidu или Alibaba Group, не они стали крупнейшим открытием в веб-секторе экономики Китая. Все их достижения померкли перед успехом компании под названием Tencent, которая занимается разработкой популярных платформ для службы мгновенного обмена сообщениями QQ. Она генерирует выручку за счет мелких платежей — по 10 центов, — которые затем суммируются, в результате чего годовой объем продаж составляет более миллиарда долларов, что выводит ее на первое место среди китайских интернет-компаний по критериям выручки и прибыли. Что касается рыночной капитализации, то Tencent входит в тройку крупнейших интернет-компаний в мире по состоянию на момент написания этой книги, уступая только Google и Amazon. Имея почти 400 миллионов активных пользователей — только вдумайтесь, это на 100 миллионов человек больше, чем жителей США! — и 40 миллиардов долларов рыночной капитализации, Tencent, вполне возможно, самая крупная интернет-компания, о которой вы никогда ничего не слышали.

Впрочем, едва ли она останется безвестной в следующее десятилетие. Сегмент онлайновых игр расширяется на 20–40 процентов в год, и, по данным Carret & Co., компания удерживает его невероятную долю — 70 процентов. Ее талисман — маленький симпатичный пингвинчик — украшает почти каждый мобильный телефон или компьютер в Китае. В штаб-квартире компании его можно увидеть практически повсюду: на подносах в столовой, беджах персонала, стенах лифтов и кофейных чашках. Иногда пингвин демонстрирует приемы боевых искусств, иногда фехтует, иногда просто куда-то направляется, но при этом всегда подмигивает, как будто говоря: «Не завидуй чужому успеху!» Когда я спросила главного технолога Tencent Джеффа Хионга, может ли он вообразить их покупающими какую-то из ведущих компаний Кремниевой долины в будущем, тот, не моргнув глазом, ответил: «Конечно!» Стартап вел переговоры с Google и Facebook о совместном финансировании некоторых проектов, хотя они и не увенчались успехом. Tencent принадлежит 10 процентов акций российской компании Mail.ru Group, которая, в свою очередь, владеет пакетами акций таких ведущих американских компаний, как Facebook, общественный игровой сайт Zynga, интернет-магазин Groupon. Одно время Tencent даже собиралась приобрести YouTube. Переговоров о различных поглощениях и слияниях проведено много, но далеко не все они оказались результативными, отчасти из опасения утратить корпоративную культуру в результате слияния с крупной компанией. Тем не менее Хионг ежегодно проводит пару недель в Кремниевой долине, подыскивая подходящие объекты для поглощения. Он говорит, что главным преимуществом Tencent является терпение.

Ну и что же, если такая сделка не состоится? Учитывая, что доступ в Интернет на текущий момент есть лишь у 20 процентов населения Китая, Хионг уверен, что Tencent все равно станет крупнейшей интернет-компанией в мире. Инвесторы тоже в этом убеждены. Значение коэффициента цена/прибыль компании в шесть раз превышает аналогичный показатель Google, а курс акций в последние годы рос быстрее, чем у Apple. Проще всего заявить, что акции Tencent переоценены, однако понятно, что ни одна другая интернет-компания в отдельности не доминирует на крупнейшем рынке онлайн-услуг подобным образом.

У Tencent есть еще одно завидное преимущество. Сердцевина ее бизнеса — сервис мгновенного обмена сообщениями — продукт, на котором так и не удалось заработать AOL, Google, Yahoo! Microsoft или Facebook. Многие называют поисковик Baidu китайским Google, но, по сути, именно Tencent добилась в Китае того же, чего. Google — в США.

До появления Google поисковик считался непременным атрибутом почти каждого портала, но ни один из них не пользовался особой популярностью. Поисковые окна уводили пользователей далеко от сайтов Yahoo! или AOL, считавших себя чем-то вроде универсального магазина: они зарабатывали, только если посетители оставались внутри их виртуальных стен. В конце 1990-х CEO Yahoo! Тим Кугл имел обыкновение на совещаниях аналитиков хвастаться тем, что количество поисковых запросов уменьшается, ведь это означало, что все меньше посетителей покидают сайт. Отношение к IM было примерно таким же. Компания использовала пропускную способность своей сети и технические возможности с очень небольшой отдачей. Рекламные объявления отличались неэффективностью и не были тем инструментом маркетинга, за который пользователи соглашались бы платить, тем более что на рынке было множество других заманчивых предложений. Но Google сумела превратить поисковик из обременительного дополнения в крупнейший интернет-бизнес в мире. Tencent сделала то же самое со службой мгновенного обмена сообщениями.

Нелегкая задача, поскольку основатель Tencent отнюдь не входил в число искушенных топ-менеджеров вроде Робина Ли из Baidu или Джека Ма из Alibaba Group, много времени проводящих на Западе. Компанию создал молодой предприниматель Ма Хуатен по прозвищу Пони Ма (Ма на китайском означает лошадь). О нем регулярно пишет китайская пресса, но Ма почти никогда не дает интервью. В то время как большинство интернет-компаний базируются в Пекине или Шанхае, Tencent обосновалась далеко на юге, в промышленном Шэньчжэне. В Китае не стремятся стать новыми марками цукербергерами — все предприниматели в сфере ИТ мечтают стать как Пони Ма. Фирменный магазин компании называется Image Cafe, и в этом есть скрытый смысл: в китайском звук «I» означает «любовь», Ма — фамилия Пони Ма, a «ge» — «брат». Таким образом, получается кафе «Я люблю брата Пони». У компании своеобразный фамильярный облик виртуальной очаровательницы, никогда не допускающей ошибок. Этот вид энергии отталкивает и одновременно притягивает. «Не завидуй чужому успеху! Лучше присоединяйся к нам!» (Подмигивает.) В 2000 году Ма отнюдь не был столь обожаем. Tencent сворачивала службу мгновенного обмена сообщениями QQ, прекратила переговоры по поводу израильского ICQ и выложила программное обеспечение в открытый доступ. Миллионы китайцев пользовались им, но никто не собирался за это платить, а рынок онлайн-рекламы в Китае был небольшим. Tencent ухитрилась найти двух инвесторов, но вложенные ими 1,1 миллиона долларов очень быстро растаяли, и оба стремились продать принадлежавшие им акции и выйти из весьма сомнительного сектора веб-экономики. Компанию можно было купить примерно за ту же цену, что и любой китайский портал, тем не менее никто не желал выбрасывать деньги на ветер, приобретая ее. По большому счету объем продаж и прибыль, а не пользователи, значили в веб-экономике все, и если могущественная AOL не смогла заработать на подобном сервисе, то кому бы это удалось?

Как и многие великие интернет-предприниматели, Ма был удачлив. China Mobile решила потратить часть своей выручки на поддержку третьеразрядных компаний, которые способствовали бы увеличению количества покупателей их услуг. По мнению Ма, мгновенный обмен сообщениями с друзьями мог бы стать изюминкой их телефонов. Наконец, установив плату за услугу в размере 6 центов в месяц с каждого пользователя, Tencent начала приносить прибыль. Ма значительно увеличил ее, используя службу для продвижения любых услуг, за которые пользователь готов был платить: закачки рингтонов, обоев, гороскопов и т. п. Американские компании догадались брать за это деньги несколькими годами позже.

В 2001 году, когда интернет-компании во всем мире переживали тяжелые времена, пенни, зарабатываемые Tencent на мобильных услугах, оборачивались почти 6 миллионами долларов продаж в год и 1,2 миллион долларов прибыли[25]. Ма начал предлагать аналогичные видеопродукты — аватары, клипы, изображения животных, — и пользователи с удовольствием платили за них. Целевым сегментом Tencent стали главным образом дети. Из-за китайской политики «одна семья — один ребенок» они росли в одиночестве, и многие воображали несуществующих друзей и несуществующие миры. Поэтому идея завести виртуального друга казалась оригинальной и привлекательной и получила широкое распространение. Каждый ребенок имел двух родителей и четырех дедушек-бабушек, еженедельно совавших ему в карман мелочь. Поскольку дети часами просиживали в интернет-кафе, Ма одним из первых предложил им нечто привлекательное в обмен на эту мелочь. Пока он развивал эти идеи, медиакомпания из Южной Африки Naspers, проявив проницательность, поняла, к чему все идет, и вложила около 30 миллионов долларов в 50-процентный пакет акций Tencent, выкупив их у прежних акционеров и учредителей. Сейчас он стоит уже более 20 миллиардов долларов, что делает его самой выгодной инвестицией во всем китайском сегменте Всемирной сети. Еще более удивительно, что генерирующая достаточный денежный поток Tencent так и не потратила эти деньги; по словам Хионга, они по-прежнему лежат в банке.

Большинство американцев уверено в истинности двух утверждений о китайском Интернете: там полно подражателей и цензуры. И то и другое верно лишь наполовину; но поговорим о подражателях.

Один из самых удачных продуктов компании — QQ — почти точная копия ICQ, вначале он даже назывался OICQ. Проиграв дело в суде о нарушении патентных прав, Tencent решила сменить название на QQ, и ее собственные патенты на этот продукт заняли почетное место в рамочках на стене в штаб-квартире. Но хотя чат сам по себе был старой идеей с точки зрения перспектив получения дохода, Ма все же сумел на 5–10 лет опередить американские стартапы. Он рассматривал чат не с точки зрения использования в бизнесе, а как развлечение для скучающих подростков, сидящих в Интернете; своего рода предшественник онлайнового супермаркета MySpace. Друзья могли постоянно оставаться на связи благодаря пакетам СМС не длиннее 140 знаков, которые можно было отправлять в QQ задолго до возникновения Twitter. Хотя американские компании сегодня очень увлеклись идеей продажи виртуальных услуг за вполне реальные доллары, Tencent делала это еще в 2001 году. Если она подражатель, то компанию ей составят многие интернет-гиганты: Google — далеко не первый поисковик, Facebook — не первая социальная сеть, Microsoft многое позаимствовала у Apple при создании Windows, да и та, в свою очередь, воспользовалась наработками Исследовательского центра компании Xerox из Пало-Альто. iPod вышел на рынок mp3-плееров так же поздно, как и iPhone — на рынок смартфонов. Компания-первопроходец часто терпит поражение, но зато прокладывает дорогу более удачливым конкурентам. Как многие стартапы во времена рецессии, китайские вебкомпании только выиграли от необходимости действовать в условиях жестких ограничений. Интернет-магазин Taobao, принадлежащий Alibaba Group, достиг успеха там, где это не удалось eBay, додумавшись организовать курьерскую сеть на велосипедах, обеспечивающую быструю доставку заказов за наличные. eBay успешно работала в США, так как американцы имели длительный опыт покупки товаров по каталогам, а развитая банковская система и почтовая служба гарантировали бесперебойные операции. Такие условия позволяли eBay сосредоточиться только на функциях виртуальной торговой площади. В отличие от нее Taobao пришлось сначала создать инфраструктуру, необходимую для работы в стране огромных размеров, причем каждую ее составляющую нужно было тщательно продумывать. Очень часто именно это укрепляло бизнес, хотя в интернет-экономике входные барьеры очень низки. Попросту говоря, основная идея звучала так: реализация — вот что главное. Возможно, Sina чем-то напоминает Yahoo! Ctrip — Expedia, Taobao — eBay, a Baidu выглядит как Google, но каждая из этих компаний сумела отвоевать свою часть многочисленной китайской интернет-аудитории, причем отнюдь не благодаря государственной поддержке. Правительство страны закрыло немало стартапов. Большинство интернет-компаний в Китае побеждают в конкурентной борьбе не за счет инновационности продукта, а за счет инновационного сервиса и поиска новых путей заработка в Сети. Именно в этом китайские предприниматели особенно сильны, и, как ни странно, именно это — самое слабое место их коллег из Кремниевой долины. Рой Хо, говоря о китайских конкурентных войнах, подчеркивает, что в них важнее всего оставаться в хорошей форме и бежать к цели быстрее всех; то же касается и интернет-бизнеса.

Среди китайских предпринимателей Сонга Ли можно считать одним из самых откровенных подражателей западным идеям. Он ежедневно просматривает блоги обитателей Кремниевой долины, выискивая идеи, которые можно позаимствовать. Сонг не любит слово «украсть», предпочитая говорить об «инновационном обмене». Ли инвестировал деньги в создание стены объявлений о поиске работы под названием ChinaHR, которую впоследствии купила Monster.com за 200 миллионов долларов, и таким образом сколотил свой первый капитал. Затем Ли разработал мобильную версию сайта знакомств, назвав его Sina.com; со временем этот портал стал одним из крупнейших в Китае. Решив, что напал на золотую жилу, Сонг Ли учредил венчурный фонд SinoFriends, основавший три стартапа, находящихся под управлением его заместителей. Все они работают на основе «инновационного обмена» с западными предпринимателями. Но как в случае с eBay и Taobao, отличия от оригинала достаточно велики. В настоящее время Ли курирует сайт знакомств Zhenai. отличающийся практичностью, эффективностью и предельной честностью, что во многом отвечает характеру его клиентов-китайцев. При той активной миграции населения в города, которая сейчас происходит в Китае, чувство одиночества, изоляции испытывают миллионы людей. Многие стремятся найти себе пару до тридцати лет, но, поскольку китайские мигранты работают по меньшей мере 10 часов в день, у них не слишком много времени на посещение сайтов знакомств, так что чем проще последние устроены, тем популярнее. Повысить эффективность пользования сайтом очень помогает сведение столь эфемерной, романтической и таинственной материи как любовь к простым цифрам и вероятностям. Здесь нет никаких сентиментальных посланий вроде «как прекрасна ваша душа», столь характерных для американских аналогов. В современном Китае ценятся не чувства, а результаты.

Для повышения эффективности работы ресурса Ли анализирует предпочтения клиентов, чтобы выдать на этой основе оптимальные рекомендации. Например, он выяснил, что 60 процентов женщин с длинными прямыми волосами получают приглашения на второе свидание. В наихудшем положении оказываются женщины с короткими кудрявыми волосами: им назначают второе свидание всего в 5 процентах случаев. Мужчины предпочитают женщин в черных колготках с ярким блестящим маникюром и с соотношением объема талии и бедер 0,7. Ли вообще убежден в том, что такое соотношение генетически заложено в женщине для обеспечения наилучших репродуктивных качеств. «Мы не указываем посетителям, что им делать, а просто сообщаем информацию, — констатирует Ли. — Я ведь не могу заставить женщину похудеть, но могу посоветовать надеть платье, которое подчеркнет ее талию». Сонг Ли найдет мужчину вашей мечты, но сначала вы должны отрастить длинные волосы или надеть пояс с подвязками. Женщины, например, предпочитают мужчин в костюмах, которые выглядят способными обеспечить семью. Ли говорит, что может математически подсчитать, насколько привлекательнее становится мужчина в глазах женщины с каждой очередной прибавкой к зарплате в размере 1000 юаней. «Это математический факт, — говорит он. — Могу в подтверждение построить математическую модель». Очень по-китайски! Как-то я присутствовала на ужине, и соседка по столу спросила своего спутника, с которым довольно долго не виделась, кого из их детей больше любит его жена. К моему удивлению, он ответил: «Думаю, старшую дочку». «Потому что она самая хорошенькая?» — со всей серьезностью поинтересовалась дама. «Нет, потому что она самая забавная», — ответил он. (Младшая дочь родилась всего несколько месяцев назад.).

В современном Китае найти мужа или получить хорошую работу легче всего тем, кто выделяется на общем фоне. Считается, что выделиться означает быть лучше других. Вы можете стать лучше. Как и в бизнесе, это вопрос качества исполнения.

Китай — страна с давними традициями сватовства, поэтому идея искать суженого в Интернете не слишком привлекательна для многих. Те, кто не видит в этом проблемы, могут воспользоваться социальными сетями; чат-форумы QQ переполнены посетителями, ищущими спутника жизни или просто партнера на один вечер. По сути дела, именно так Пони Ма познакомился со своей женой. Для более традиционно настроенных клиентов уже создано около 200 тысяч маленьких офлайновых бюро знакомств, которые берут от 2 до 60 тысяч юаней за шестимесячный контракт на поиск партнера. Даже в относительно недорогом Китае эти компании несут существенные издержки, поскольку должны содержать реальные, а не виртуальные офисы, оплачивать рекламные рубрики в газетах, чтобы успешно привлекать потенциальных женихов и невест.

Ли старается найти золотую середину: с одной стороны, поддерживать сайт знакомств, а с другой — содержать колл-центр с 350 телефонными операторами, генерирующий основную часть выручки. Если вам понравился кто-то на сайте, вы звоните оператору, чтобы назначить свидание. Этот сервис обходится около 3 тысяч юаней (около 430 долларов) за полугодовую подписку, не дороже, чем услуги недорогого бюро знакомств. Оператор выясняет, согласна ли на свидание вторая сторона, и в случае отказа предлагает другой вариант из 22 миллионов имеющихся анкет. Их численность ежедневно возрастает примерно на 40 тысяч. Если согласие обеих сторон получено, оператор договаривается о дате и времени свидания и курирует пару в будущем.

Однако оператор просто выполняет свою работу, поэтому обращает внимание прежде всего на результат, а не на чувства. Если ваши требования к партнерше явно завышены, оператор тут же постарается спустить вас с небес на землю. Если вы не понравитесь партнерше, то ее попросят подробно объяснить, что ее в вас не устроило. Затем оператор позвонит вам и расскажет, что вы сделали не так. По крайней мере впредь вы будете стараться не совершать подобных ошибок.

Стоя в комнате с оранжевыми стенами, где сидит примерно 20 операторов в наушниках, мы с Ли решаем в виде эксперимента принять первый попавшийся звонок клиента: «Наша методика позволила найти нескольких подходящих вам девушек. Одна из них зарабатывает 3 тысячи юаней в месяц, а вы — 5 тысяч юаней. Это имеет для вас значение?» Парень отвечает, что нет.

«Девушка по характеру очень общительна. Это вас не смущает?» Молодой человек говорит, что нет. Тот факт, что Ли счел необходимым обратить внимание на это качество характера, заставляет меня задуматься: неужели общительная девушка получает мало приглашений на второе свидание. Но он подчеркивает: «Она родилась в год Лошади, очень разговорчива. Вряд ли это можно исправить». Тем не менее парню и это нравится.

«Если вам неудобно о чем-то спросить девушку, скажите мне, и я постараюсь сама все выяснить», — говорит оператор, уточняет форму оплаты и сообщает о размере комиссионных.

Сайт Zhenai вполне конкурентоспособен. Организуйте больше свиданий в день, чем ваши конкуренты, и вы победите. Раз в месяц выплачиваются премиальные за хорошую работу. Когда я вошла в колл-центр утром, группы операторов собирались вместе в разных углах и скандировали что-то вроде «Начнем!» — весьма популярное в Китае восклицание. Затем они разбежались по рабочим местам. Может показаться, что это говорит об отсталости страны, обусловленной большим количеством ручного труда. Но это не так. Ли создал оригинальное прикладное обеспечение для управления потоками клиентов, а также нанял психолога, чтобы тот обучил операторов, какие вопросы задавать и как разговаривать с теми, кому отказали в свидании.

Ли страхует риски, связанные с сайтом, — трудно работать на рынке, где большинство потребителей не расположены тратить: больше нескольких центов за товар или услугу. У него есть магазин телефонных приложений и компания Digu, постоянно ищущая новинки, которые можно позаимствовать. Сначала она занималась организацией онлайнового обмена фотографиями. Потом вела твиттер. Затем открыла региональный микроблог для обмена информацией об играх. Все это очень напоминает копирование всех модных новинок, которые только появляются в Кремниевой долине. На его визитке с одной и с другой стороны логотипы сайтов Zhenhai и Digu. В определенном смысле Ли наркоман, а Интернет и огромная, постоянно растущая масса китайских пользователей, — его пристрастие, Он намерен акционировать все свои компании, чтобы выручить достаточно денег и заняться кинопроизводством. Но собирается инвестировать в киноиндустрию не так, как это делают гиганты интернет-бизнеса в США, а хочет самостоятельно писать сценарии и руководить процессом. Для начала Ли прошел обучение на курсах сценаристов и был поражен тем, какой это колоссальный труд. Он не уверен, что добьется успеха на этом поприще, поэтому надеется заработать достаточно денег с помощью своих стартапов, чтобы продержаться, если его фильмы никто не будет смотреть. Думал ли он об идее будущих кинолент? Конечно. Это же Сонг Ли — человек, который верит, что все происходит в соответствии с заранее предначертанной линией судьбы. Первый фильм будет посвящен семейным парам, разлученным в конце 1940-х, когда Тайвань отделился от материка. Об этом рассказывают множество историй, но авторами большинства из них являются жители материкового Китая. Подобно расширению Zhenhai и появлению Match.com фильм Сонга Ли осветит события тех лет через призму судеб трех семейных пар. По ходу дела они обмениваются партнерами: в конце концов, одна пара хорошо, а три — еще лучше, верно?

Подобно тому как китайская экономика развивается одновременно в нескольких направлениях, китайские предприниматели стремятся создавать одновременно несколько компаний. Такой подход позволяет опередить конкурентов, закрепить за собой лицензии, патенты и прочие виды интеллектуальной собственности, а также захватить территорию, пока кто-то другой этого не сделал. В Китае дешевая рабочая сила решает многое, поэтому Ли привлекает толковых молодых вундеркиндов. Ежегодно он проводит встречу с выпускниками отделения компьютерных технологий местного университета, приглашая их на работу в свою компанию. Приходят тысячи претендентов, из которых он отбирает 15 лучших. Затем, собрав их в аудитории, он дает им 15 минут на описание сайта, который они хотели бы создать при отсутствии проблем с финансированием. Студенты представляют свои идеи, обсуждают их, а затем проводится голосование. Они думают, что тест выявляет лучшие бизнес-идеи, но это не так. Сонг Ли сидит в соседней комнате, наблюдает и изучает манеру взаимодействия кандидатов друг с другом. Далеко не все студенты поступают на работу в компанию — Ли счастлив, если хотя бы некоторые это сделают — но те, кто поступает, позволяют процессу «обмена инновациями» крутиться дальше. Идеи — это всего лишь идеи. В Китае главное — процесс.

Китай считается самой закрытой, с кучей цензурных запретов, не склонной к самовыражению страной мира, но при том единственной страной помимо США, где появились несколько гигантских интернет-компаний со стоимостью активов в миллиарды долларов. Парадоксально — ведь люди считают Всемирную сеть изначально свободной и демократичной средой. Каким образом столь два противоположных подхода ухитряются мирно и взаимовыгодно сосуществовать в Китае, при том что на огромных и демократичных рынках Индии и Бразилии этого нет?

Одна из причин — население Китая получило более широкий доступ в Интернет в результате действий правительства страны, инвестирующего в создание инфраструктуры для «гармоничного общества». Взамен правительство желает, чтобы «гармоничное общество» играло по его правилам. По крайней мере, Китай заботится о нуждах своего растущего, хаотически мигрирующего и урбанизируемого населения с не меньшим тщанием, чем другие развивающиеся страны. Не все удается сразу, но в Китае вы не увидите трущоб, как в Индии, или уличного насилия, как в Бразилии. И это в том числе увеличивает возможности создания в стране по-настоящему крупного бизнеса.

Американцы любят общаться с интернет-предпринимателями, а те в тихой беседе за бокалом вина не прочь пожаловаться на гнет и давление. Удивительно, что китайцы жалуются меньше, чем представители любой другой страны мира, где мне доводилось бывать. И не из страха: многие знакомые китайские бизнесмены довольно жестко ведут дела. Они долго жили на Западе и надеются, что их страна идет к демократии. Они критически настроены по отношению к правительству и политике председателя Мао. Я знаю пятерых-шестерых человек, вышедших в 1989 году на площадь Тяньаньмень, а затем улетевших в США с мыслью о том, что больше никогда не вернутся на родину. Но многие из них говорят, что сегодня Китай стал более свободным, чем раньше. Возможно, страна движется к свободе по принципу «два шага вперед — один назад», но все-таки это шаг вперед. Виктор Ку из компании YouKu считает сотрудничество с правительством своей обязанностью CEO интернет-стартапа, работающего в столь динамично развивающейся стране. «Мы можем отличить черное от белого и серого, — говорит он, — и знаем, как вести дела с правительством, а если совершим ошибку, то достаточно одного звонка. Поэтому поддерживаем постоянный контакт». От большинства интернет-компаний требуют проводить цензуру, в основном материалов, касающихся разжигания ненависти, порнографии, соблюдения авторских прав и пропаганды нацизма. Весь вопрос в том, не переходит ли это разумные пределы. Ку говорит, что у каждого своя точка зрения по данному вопросу: «Что с того, что мы подвергаем цензуре сайты расистского содержания? Нас не будут за это критиковать. Мы хотим влиять на жизнь общества. Это эволюция, а не революция». Многие американцы считают такую точку зрения ужасной. Google особенно активно выступала против цензуры в Китае, постоянно ведя перечень запрещенных тем и сайтов и требуя снятия запретов. Многие в Кремниевой долине приветствовали принятое в 2010 году решение Google перенести офис из материкового Китая в Гонконг. Так или иначе, избежать этических проблем интернет-компаниям не удается: в 2005 году Yahoo! изрядно подмочила свою репутацию, раскрыв китайскому правительству личные данные одного из блогеров, в результате чего тот был арестован. Даже доморощенная Tencent подвергается критике за выдачу информации о пользователях по запросам правительства. Но такова цена ведения бизнеса в Китае. Многие китайцы считают, что Ку прав. У страны нет национального долга, и она продолжает вкладывать миллиарды долларов в национальную инфраструктуру. Хотя урбанизация идет невиданными темпами, порождая введение налогов на проезд по дорогам и рост стоимости жизни, Китай инвестирует миллиарды долларов в строительство городов-спутников, где жители имеют равные экономические возможности (с учетом стоимости жизни) с жителями Шанхая или Пекина, а также прокладывает скоростные железные дороги, чтобы облегчить связь между различными регионами страны.

По данным Всемирного банка, с 1970-х годовые темпы роста ВНП составляли в среднем 9,7 процента, стало быть, несколько сотен миллионов человек вырвались из оков бедности. Один только Китай снизил ее уровень на 75 процентов за последние два десятилетия. Возможно, вас не привлекает жизнь в общежитии промышленного предприятия, но, выбирая между индийскими трущобами и китайскими общежитиями, я предпочла бы последние.

События, происходящие в Китае, не имеют равных в мировой истории. Страна справляется с колоссальным экономическим ростом, фундаментальными структурными и экономическими сдвигами не хуже, чем это мог бы сделать кто угодно. Мнение большинства предпринимателей, с которыми мне доводилось беседовать (включая и переехавших в Китай из США), таково: «Демократия очень важна, но сейчас это роскошь. Сначала нужно построить эффективный капитализм». Рой Хо из Шанхая, заработавший миллиарды долларов на мобильной связи, говорит: «Именно благодаря Дэн Сяопину мы живем в современном Китае, а не в стране, подобной Северной Корее». Хо был на площади Тяньаньмень и видел страшные вещи. Даже сейчас, сидя в ресторане Pizza Hut в Шанхае, расположенном всего в нескольких кварталах от офиса своей компании с миллиардными оборотами, созданной всего за несколько лет с нуля, он говорит о своей благодарности Дэну. Вопрос только в том, что произойдет, когда эта процветающая экономика столкнется с кризисом? Этот страх, по словам представителей власти, лежит в основе необходимости контролировать народ. Однако сегодня контроль осуществляется уже не столько в форме откровенной «слежки за умами», сколько в виде постоянно проводимой политики мягкой силы. Власти уже не запрещают публиковать фотографии с площади Тяньаньмень, но ограничивают пропаганду западных ценностей, чтобы предотвратить повторение тех событий.

С учетом того что 400 миллионов человек используют Интернет как источник информации и развлечений, скорее всего, он и далее будет играть ведущую роль. Выросло новое поколение, которое готово изменить мир. «Я верю, что в любой стране рано или поздно появляется поколение, способное изменить страну, сделать ее тем, чем она хотела бы стать, — говорил один молодой специалист из Сучжоу. — Мы и есть это поколение. У меня есть друзья, которые думали, что никогда в жизни не вернутся в Китай, но сейчас они здесь, с нами».

Выпускники американских университетов Лиги плюща, переехавшие в Пекин, могли бы назвать себя потерянным американским поколением, в то время как их китайские сверстники, переехавшие в те же города в поисках аналогичных возможностей, считают себя великим китайским поколением. Однако пока остается открытым вопрос о том, к чему же оно стремится, если не считать материальных благ. Китайцы никогда не были очень религиозной нацией, а диктатура Коммунистической партии уничтожила в стране все моральные принципы, отличающееся от изложенных в маленькой красной книге председателя Мао. Лояльность по отношению к партии была главной жизненной добродетелью для всех, включая самых бедных крестьян из далекой провинции. Партия подавила религию, национальные чувства, стремление к знаниям и искусству. Когда коммунистические путы несколько ослабли, их место отчасти заняли вера в высокие технологии, потребительство и капиталистический образ мышления.

В 2010 году озабоченность общественности вызвало буквально засилье шоу вроде «Давай поженимся» на Центральном телевидении Китая. Причем все были построены по одному сценарию: на сцену приглашалось множество девушек, задававших вопросы потенциальному жениху, среди которых были и такие: «Пока не купишь собственный БМВ, даже не думай об этом», «Ты такой нахальный, что ты вообще здесь делаешь?» В ходе программы девушки выбывали из состава потенциальных невест, гася фонарики, которые держали в руках. В итоге бедный парень мог выбрать одну из тех, чьи фонарики все еще горели.

Эти шоу ознаменовали появление поколения молодых, образованных, финансово независимых женщин, претендующих на престижные рабочие места и отказывающихся выходить замуж только потому, что этого требуют традиции. В обществе таких девушек осмеивали и называли поколением оставленных, поэтому они воспринимали подобные шоу как способ подчеркнуть свою независимость. Но для старшего поколения они олицетворяли бездуховное общество, поклоняющееся золотому тельцу, пренебрегая традиционными китайскими ценностями дома и семьи. По иронии судьбы, капитализм точнее всего отражает суть коммунистического Китая наших дней. Поскольку страна быстро развивается и растет уровень жизни, именно экономический прогресс стал объединяющей идеей китайского общества.

У типичного предпринимателя в сфере интернет-бизнеса, как правило, нет времени заниматься подобными глобальными проблемами. Его собственный мир меняется слишком быстро. В законы постоянно вносятся изменения, способные за одну ночь лишить его бизнеса. Стремясь расширить бизнес-империю во все направления, Tencent или Sina способны в любой момент задавить его бизнес и лишить перспектив за счет колоссального потока пользователей, уже превышающих по численности население США.

Для иностранных инвесторов ставка на интернет-стартапы в Китае — это результат веры в страну и оптимизации инвестиционного портфеля. Кое-кого из инвесторов не раз обманывали, а порой целые компании бесследно исчезали за одну ночь. Многие теряются, столкнувшись с обычными методами ведения бизнеса в Китае, например со взяточничеством и обыкновением заключать сделки в караоке-барах, немногим отличающихся от обыкновенных борделей. В их мозге постоянно пульсирует мысль о том, а не выбрасывают ли они деньги на ветер; возможно, они и есть те самые тупые американцы, о которых в Китае ходит столько анекдотов. Но, несмотря на подобные переживания, почти никто не делает попыток вывести капитал из страны, напротив, в Китай вкладывается все больше денег. В том же квартале, когда Google переместила свой офис из материкового Китая, финансирование из американских венчурных фондов в китайскую экономику выросло на 30 процентов, и полдюжины компаний Web 2.0 из Кремниевой долины открыли здесь представительства. Блеск Китая и перспектива оказаться инвестором новой Tencent, и в не меньшей степени страх упустить возможность открыть новую Tencent, толкают инвесторов вперед. Как и для восторженных выпускников Лиги плюща в баре между Башней и Колокольней, Китай стал для инвесторов центром рисковой, но высокоприбыльной вселенной бизнеса.

Глава 6. Невидимая инфраструктура Индии.

Индия — не очень удобная для жизни страна. Даже самые развитые города и дорогие отели здесь обычно окружены трущобами. Витающие в воздухе запахи — следствие проживания множества людей на ограниченной территории без проточной воды, электричества и канализации. По оценкам Всемирного банка, из 1,1 миллиарда жителей Индии только 33 процента имеют жилье, оборудованное канализацией, а уровень жизни примерно 300 миллионов далеко за чертой бедности. В Индии вам некуда деться от трущоб. Где бы вы ни были, вас будет преследовать их запах. Очень трудно научиться воспринимать это спокойно.

Такого уличного движения, как в Индии, я не видела ни в одной стране мира. В Китае водители игнорируют ограничения скорости и разметку на дорогах, но каким-то образом умудряются двигаться согласованно, как косяк рыбок, ловко уступая друг другу дорогу. В Индии водить машину означает играть в русскую рулетку без единого шанса на победу: протиснуться между мопедами, рикшами, легковушками, ветхими грузовиками, грязными коровами, шелудивыми собаками, обросшими грязью свиньями и попрошайками, сующими в открытое окно безделушки и требующими денег, просто невозможно. Даже если машин на улице не много, водители часто не знают, куда ехать, потому что индийские города не отличаются четкостью планировки и наличием дорожных указателей. Страшное дело! Возможно, отчасти поэтому собственные средства передвижения есть всего лишь у 5 процентов индийцев. Ко всему вышеперечисленному следует добавить текущие по улицам нечистоты, перебои с электроэнергией и прочие ежедневные проявления задавленной налогами, устаревшей городской инфраструктуры, сооружаемой без всяких генеральных планов развития. Индийские туристические бюро тратят миллионы долларов на то, чтобы преподнести свою страну как «Невероятную Индию». Но на первый взгляд здесь ничто не соответствует рекламе. Реалии индийской жизни шокируют, особенно если учесть традиции демократии и капитализма, оставленные своей колонии бриттами, а также миллиарды долларов, вкладываемых в страну в последние годы в результате аутсорсинга.

Одним из основных преимуществ Индии считается представительная правовая система. Хотя на бумаге она и хороша, в действительности потребуется не менее 300 лет на рассмотрение всех отложенных дел в индийских судах. Это превращает деловой мир Индии в настоящий Дикий Запад коррупции и устрашения. Всемирный банк включает ее в число двадцати наихудших для ведения бизнеса стран; а по показателю соблюдения условий заключенных контрактов она занимает предпоследнее место из 183 стран мира. Здесь слова «Я подам на вас в суд» не имеют никакого значения.

Китай известен потогонным ручным производством, а Индия — как центр аутсорсинга интеллектуальных рабочих мест. Считается, что здесь сосредоточена интеллигенция развивающегося мира. Почему же индийские реки несут тонны мусора прямо через центр самых роскошных и развитых городов страны? Когда китайские предприниматели утверждают, что демократия не работает в стране с миллиардным населением, американцы обычно замечают: «А как же Индия?» Типичный ответ китайца в этом случае: «Вот именно!».

Трудно связывать ту Индию, на каждом шагу оскорбляющую ваши чувства, с Индией, о которой миллионеры из Кремниевой долины говорят как о динамично развивающейся стране, а правительство США ассоциирует с новой сверхдержавой, способной уравновесить влияние Китая. Уроженцы Индии, возвращающиеся на родину из эмиграции, говорят, что просто не могут поверить в происходящие здесь изменения. Правда, обычно они живут в закрытых городках с множеством прислуги, которая ходит по магазинам, выполняет поручения и забирает детей из школы. Бакалейщики? Преподаватели йоги? Массажисты? Все они приходят на дом.

Нарен Бакши основал компанию по разработке программного обеспечения Versata в Кремниевой долине, ставшую акционерным обществом в конце 1990-х. Кроме того, он был соучредителем индийской сетевой предпринимательской ассоциации TiE с местом дислокации в Долине и отделениями по всему миру. Вернувшись в родной Джайпур, Бакши построил там потрясающий дом площадью почти 10 тысяч квадратных метров с прекрасными мраморными полами, балконами в каждой спальне и залом для вечеринок, занимающим целый этаж. IP-телефон фирмы Vonage звонит, когда кто-то набирает его номер в Кремниевой долине, как будто Нарен оттуда и не уезжал. Немецкая машина по нескольку раз моет покупные салат латук и фрукты, поскольку его жена — кстати, родом из Индии — параноидально боится «делийской диареи». «Условия жизни в доме почти такие же, как в Тремонте, — говорит Бакши. — К сожалению, мы не можем контролировать условия вне дома». И он старается расширить сферу своего контроля: уже убедил соседей по коттеджному поселку очистить территорию от мусора, обнести ее забором и поддерживать чистоту в дальнейшем. Бакши честно пытается навести порядок в стране, хотя бы поэтапно. Но индийская реальность приведет в растерянность кого угодно. Если страна так быстро меняется к лучшему, почему же возвращающиеся индийцы прячутся от повседневной жизни? А если перемен к лучшему нет, почему они возвращаются? На эти вопросы я получила несколько ответов. Во-первых, 10–20 лет назад дела обстояли неизмеримо хуже. «Конечно, антисанитария приводит к высокой заболеваемости, но теперь можно хотя бы рассчитывать на медицинскую помощь, — констатирует Маной Тивари. — Раньше люди просто умирали».

Статистика подтверждает это заявление. Индия действительно меняется, просто слишком медленно. Коэффициент качества жизни, рассчитываемый с учетом коэффициентов бедности, грамотности, ожидаемой продолжительности жизни, в среднем ежегодно вырастает на 1 процент[26]. Возможно, это все равно что наблюдать за ростом травы, особенно на фоне стремительного развития Израиля и улучшения благосостояния китайцев. Тем не менее трава растет.

Индийцы в большинстве своем националисты, и отчасти в основе утверждений об улучшении качества жизни лежит национальная гордость, стремление выгодно представить свою страну за рубежом и вера в лучшее. Индия — страна экспрессии, трепещущих цветов и вечного шума. Ветхие грузовики, разъезжающие по улицам ее городов, увешаны красочными рекламными щитами, вокруг фар нарисованы глаза тигра, ветровые стекла украшены лентами и гирляндами. Женщины носят желтые, оранжевые и сиреневые сари, их руки унизаны золотыми и серебряными браслетами. На бампере каждого грузовика крупными буквами написано «Берегись!» — это объявление обращено к водителям мопедов, автомобилей и других транспортных средств, которые могут случайно попасть под колеса. Особенно на севере страны индийская культура основана на лозунге «Мы — здесь! Мы — сверхдержава! Смотрите же на нас!».

Честно говоря, США очень желали видеть Индию в роли третьей сверхдержавы. В марте 2005 года пресс-секретарь администрации президента Джорджа Буша заявил, что «.. США намерены помочь Индии занять место одной из ведущих мировых держав XXI века». Примерно в то же время отчет ЦРУ об Индии определяет страну как «колеблющуюся». Много раз США отзывались о ней как о «естественном союзнике»[27]. В этом четко просматривается определенный подтекст — Китай. Становилось ясно, что Индия и Китай — хотя бы только из-за численности населения — приобретают все большее влияние на международной арене, и если США придется выбирать одну из них в качестве стратегического союзника, то, скорее всего, это будет демократическая страна, говорящая на английском языке и использующая его как язык межнационального общения.

Кремниевая долина редко придерживается одного с федеральным правительством мнения, но в данном случае оно совпадало полностью. Именно индийцы оказались самой успешной этнической группой Кремниевой долины. За последние десять лет они основали в США ИТ-компаний больше, чем выходцы из Британии, Китая, Тайваня и Японии вместе взятые. Более четверти всех созданных иммигрантами стартапов в данной области принадлежали индийцам[28]. Но эта сухая статистика не отражает степени влияния выходцев из Индии на Кремниевую долину в годы ее процветания.

За исключением сооснователя Sun Microsystems и одного из наиболее известных венчурных предпринимателей в мире Винода Хослы, большинство индийских предпринимателей мало известны широкой публике, поскольку они создавали стартапы эротического направления. Что же касается компаний, производящих чипы, роутеры, программное обеспечение и компьютеры, то можно сказать, что ни одна другая группа в Кремниевой долине не смогла добиться успеха на столь разных уровнях бизнеса. Индийцы составляли значительную часть «рабочих лошадок» и технической элиты и заслужили это упорным трудом. Многие приехали в Кремниевую долину с пустыми руками и сумели заработать деньги, авторитет и уважение. Поэтому выбор Индии в качестве следующего центра предпринимательства и высокоприбыльных венчурных компаний казался вполне логичным. Она обещала стать новым Израилем, но совершенно иного масштаба, с колоссальным внутренним рынком, нашпигованным стероидами и растущим с невероятной скоростью. Венчурный и приватный капитал в конце 1990-х тек в страну потоком, поскольку все ожидали бурного развития веб-экономики на субконтиненте. PricewaterhouseCoopers бросила клич по всем ключевым городам страны, обращенный к любому предпринимателю, имеющему более-менее интересную интернет-идею: порвите все ваши бизнес-планы и создайте нечто действительно грандиозное, способное привлечь внимание всего мира — и все это при помощи американских денег. Ее сотрудники так объяснили суть венчурного капитала наивному девятнадцатилетнему Вишалу Гондалу из Indiagames: «Это все равно что получить кредит в банке, который не придется возвращать». Не имея представления о негативных последствиях такого финансирования, Гондал ответил, что это прекрасно, и поинтересовался, где нужно поставить подпись.

В Мумбай Правин Гандхи решил попробовать свои силы в венчурном финансировании после того, как продал компанию Digital Equipment. Оказалось, таким путем мобилизовать значительный капитал очень просто. «Я этого не понимал, пока на каком-то деловом ужине не получил чек на миллион долларов», — сказал мне миниатюрный и своенравный господин лет семидесяти, сидя в роскошном холле отеля Trident в южном Мумбай. Он сумел найти для своего фонда инвесторов, вложивших в совокупности 35 миллионов долларов, хотя «понятия не имел, что такое венчурное предпринимательство». Гандхи инвестировал в компании Indiabulls и Indiagames, и, как ни странно, только они выжили среди тех, кому тогда удалось получить финансирование. Именно они обеспечили внутреннюю норму доходности его фонда на уровне 17 процентов — один из лучших показателей столетия, тем более для Индии. Но когда доткомы начали лопаться, Гандхи стал избегать поездок в США к своим инвесторам, индийцам по национальности. Он объясняет это так: «Раньше деньги приходили легко, а сейчас так же легко могут дать совет. Все эти нытики и плакальщики рано или поздно объявятся, и тогда я скажу им: вам просто придется подождать». Гандхи продолжает инвестировать в индийские компании, но предпочитает вкладывать небольшие суммы, чтобы не иметь дела с кучей ненадежных инвесторов, считающих, что индийский бизнес будет развиваться в темпе Кремниевой долины.

Гандхи свято верит в будущее Индии и одновременно весьма критично относится к ее настоящему. Он говорит, что спустя 10 лет ожидания относительно развития веб-экономики в Индии так и не оправдались. Индийцы слишком самодовольны, чересчур боятся провалов и предпочитают легкие деньги возможности создать действительно великий продукт или компанию. «Обитателям Кремниевой долины навязали мысль, что Индия будет следующей высокотехнологичной сверхдержавой, — говорит он. — Но это ерунда. Мы не сверхдержава, а просто страна — поставщик услуг. Иногда, если повторять себе что-то много раз, начинаешь в это верить».

Почему США ожидают от Индии экономического прорыва? Наверное, потому, что Китаю это удалось, а индийские предприниматели весьма убедительно проявили себя в США; к тому же ТНК нашли столько прекрасных возможностей аутсорсинга в Индии. Почему же все это не возымело необходимого действия? Отчасти причина кроется в индийской демократии. Она не может быстро развиваться в стране с миллиардным населением, говорящим на разных языках, не имеющим работы и доступа к современной инфраструктуре и коммуникациям. Отчасти — в национальных особенностях страны. До превращения в колонию Индия никогда не была единой. Во время борьбы за независимость ее лидеры Махатма Ганди и Джавахарлал Неру не смогли сохранить единства страны: Пакистан отделился, превратившись в независимое мусульманское государство. Ганди и Неру отказались признать индуизм государственной религией, настаивая на том, чтобы Индия оставалась светской державой.

Это не означало, что здесь нет религии, просто все религии — равны. Страна прилагала так много усилий для сохранения религиозных, языковых и территориальных различий, что единство было под вопросом большую часть ее современной истории. Несмотря на 50 лет практически непрерывных территориальных споров и сепаратистских движений, Индия сумела сделать то, что казалось невероятным ученым мужам, — сохранила целостность. Однако, вопреки стремлению стать современной супердержавой, остается раздробленной, поляризованной страной, говорящей на тысяче разных языков.

Индийский венчурный предприниматель из Кремниевой долины Нарен Гупта признает все недостатки современной Индии, но утверждает, что она способна навсегда остаться в сердце человека, хоть раз посетившего ее. «Большинство моих знакомых, ведущих бизнес в Индии, после первого приезда ненавидели эту страну, но если возвращались туда еще раз, то странным образом начинали любить ее», — говорит он. Он объясняет это тем, что во время первого приезда эмоциональный и культурный шок оказывается так силен, что человек просто не в состоянии ничего увидеть, кроме всеобщего хаоса. Сравните это с Китаем, потрясающим воображение эффективностью модернизации. Только по возвращении в Индию — приготовившись ко всем неожиданностям, — вы можете разглядеть красоту и перспективы этой страны. Именно так случилось с Гуптой, когда он принимал решение об инвестициях в экономику своей родины. То же случилось и со мной.

Индия действительно невероятна и полна контрастов. Ее реальная инфраструктура находится в ужасном состоянии, зато невидимая — многое обещает. Если вам удастся прорваться через барьер из коров, мопедов, бедности, перебоев с электроэнергией, то окажется, что за всем этим медленно формируется нечто мощное. И происходит это отнюдь не при помощи а вопреки индийской демократии. Невидимая инфраструктура базируется на четырех китах: коммуникации, образование, телекоммуникации и сфера услуг.

Рассмотрим теперь преимущества и недостатки каждого из них.

Коммуникации.

Как уже говорилось, индийцы сыграли уникальную роль в компаниях Кремниевой долины, и некоторым образом ее усиление в конце 1990-х объясняется тем, что они научились эффективно использовать свою диаспору. Ассоциация предпринимателей TiE, соучредителем которой Бакши был еще в 1992 году, — самый яркий пример такого рода. Небольшая группа индийских иммигрантов, работавших в Кремниевой долине, желала помочь соотечественникам. Идея проистекала из индийских традиций наставничества и ученичества. Гуру должны были заниматься обучением и вкладывать в организацию не менее 1500 долларов в год, а ученики — становиться гуру после достижения успеха.

Сначала TiE ориентировалась на высокие технологии и Кремниевую долину (множество людей выбрались из безвестности благодаря финансированию кого-либо из членов TiE либо своевременно полученным консультациям). Весьма убедительной кажется статистика, подтверждающая рост индийских компаний одновременно с развитием TiE. В 1980–1988 годы лишь 7 процентов стартапов Долины создавались выходцами из Индии. В 1995–2005 годах этот показатель почти удвоился, достигнув 15,5 процента, хотя процент иммигрантов из Индии в общей численности населения Долины составлял лишь 6 процентов Vivek Wadhwa, «A Fix for Discrimination: Follow the Indian Trails» Techcrunch.com, February 21, 2010.[29]. Эти компании по-прежнему действовали на свой страх и риск, но TiE давала им возможность показать, на что они способны. Члены ассоциации работали весьма успешно, поэтому сегодня самый большой упрек в ее адрес — это приоритетное формирование элиты, и лишь затем развитие предпринимательства. Так или иначе, TiE дает широкие возможности коммуникации между индийскими иммигрантами, уже добившимися успеха в США, и теми, кто пока только борется за место под солнцем.

Помимо TiE множество удачливых индийцев стремятся помочь соотечественникам. По мнению некоторых, такой порыв диктуется чувством вины перед оставленными родственниками и друзьями: якобы покинувшие родину в 1980–1990-х терзаются им, особенно если учесть, что во многих регионах страны люди по-прежнему вынуждены бороться за выживание.

Как бы то ни было, индийский подход радикально отличается от конфуцианской теории «кругов», содержащих только близких друзей и партнеров, движущихся вокруг земли и иногда сталкивающихся подобно бильярдным шарам. Индийцы предпочитают большие и шумные семьи, где один за всех и все за одного; родственники могут ссориться и ругаться, но в случае необходимости обязательно придут на выручку. В отличие от Израиля или Китая массированные инвестиции в индийскую экономику пока не дали должной отдачи, но это отнюдь не привело к их сокращению. В первом квартале 2010 года американские венчурные инвестиции в Индии почти удвоились и достигли 259 миллионов долларов. Связи внутри индийской диаспоры прекрасное объясняют этот факт. В целом предприниматели Индии, как правило, получают второй шанс, что не всегда происходит в других странах.

Образование.

Я пробыла в трущобах всего несколько минут, а двое улыбающихся мальчишек уже признали меня их официальной американской гостьей. «Пойдем со мной! Я проведу тебя! Я там живу», — с сияющей улыбкой заявил на хинди маленький мальчик в голубой рубашке и побежал вперед. Его молчаливый друг в желтой рубашке трусил рядом, застенчиво улыбаясь; чернильно-черные кудри, как у Элвиса Пресли, курчавились у него на затылке. Возможно, эти мальчишки и родились в трущобах, но при этом у каждого был мобильный телефон и компьютерный терминал. Мы шли по извилистым улицам все дальше и дальше в сердце делийских трущоб. Мальчишки весело бежали впереди, успевая шлепнуть по заду корову, рассказать проходившим мимо друзьям о нашей экспедиции, попрыгать на груде мусора в конце улицы. В какой-то момент они совсем отклонились от маршрута, чтобы поиграть в диких, густых зарослях на обочине. Мальчик в голубом, взявший на себя труд поддерживать общение, указал на них и сказал таинственно: «Джунгли!».

Но мы постоянно помнили о цели нашего пути — нескольких компьютерах, стоявших рядком в киоске на обочине дороги. Эти два мальчугана в последние пять лет использовали каждую свободную минутку, чтобы прибежать сюда. Они играли в игры, учили английский, математику, естествознание. Мальчику в голубом помог освоить компьютер старший брат. И при нашей первой встрече мальчуган не преминул похвастаться: «Я достаточно хорошо разбираюсь в компьютерах!».

Оказалось, это не пустое бахвальство. Мальчик в голубой рубашке обнаружил проблемы в играх, о которых компания-производитель даже не подозревала. Целая группа ребят постарше окружила его, как только он появился в компьютерном зале. Вряд ли бы он добился такого уважения в этих трущобах, если бы не компьютеры. Он полностью погрузился в какую-то игру, а я поинтересовалась, что он делает. Он оглянулся на меня через плечо и невозмутимо произнес: «Науку!» Компьютерная программа под названием «Дыра в стене» была запущена в 1999 году ведущим инженером коммерческой образовательной компании NIIT Сугато Митрой. В то время большинство компьютерных «лабораторий» в Индии располагали всего одним-двумя компьютерами, за которые разрешалось садиться только под строгим присмотром инструктора. Поэтому многие дети могли в лучшем случае полюбоваться на устройство с другого конца класса. Но наблюдая за тем, как быстро его сын освоил мобильный телефон, Митра задумался, а что, если предоставить группе детей возможность свободно работать на компьютере? Он предполагал, что ребята вполне обойдутся без присмотра и помощи. Рядом с его офисом находились бедные кварталы, поэтому он просто пробил в стене дыру и поставил компьютер так, чтобы его было видно с улицы. На ближайшем дереве установил видеокамеру, чтобы наблюдать за развитием событий. Неграмотный тринадцатилетний ребенок, никогда раньше не видевший компьютера, первым робко проявил интерес. Вскоре он понял, что может перемещать курсор движением пальца по тачпаду. Через четыре часа возле дыры в стене собралось уже несколько ребятишек. Они выяснили, как открыть Internet Explorer, и занялись игрой на сайте Уолта Диснея. «Все мы были потрясены, наблюдая эту картину», — заявил Абхишек Гупта, ныне возглавляющий программу «Дыра в стене». Кое-кто в компании считал, что дети сломают или просто украдут компьютер. Вслед за этим экспериментом Всемирный банк с помощью компании NIIT запустил пилотный проект «Дыра в стене», в рамках которого в 2001–2005 годах были установлены 22 павильона по всей стране. По итогам наблюдений специалисты признали очевидное стремление детей самостоятельно осваивать компьютеры. Кроме того, проект помогал развивать командные навыки работы и общения — иногда вокруг одного монитора собиралось до двухсот ребят. Помогает ли это в учебе, было непонятно, но в определенных случаях успеваемость школьников значительно повышалась. Интересно, что по окончании проекта NIIT не стала его поддерживать на благотворительных началах. Компания продала компьютеры главным образом государственным учреждениям по цене от 5 до 20 тысяч долларов, установившим 500 машин по всей стране. Такой коммерческий подход нельзя объяснить нежеланием NIIT привлекать деньги спонсоров, ведь она открывает технический университет высокого уровня на неприбыльной основе. Просто индийцы смотрят на образование неоднозначно. Существует высококлассное образование, своего рода башня из слоновой кости, или самоцель, а есть учеба, помогающая зарабатывать на жизнь и обеспечить себе место под солнцем.

NIIT считает, что запуск программы на коммерческой основе гарантирует ее жизнеспособность; к тому же компании прекрасно известно, что индийцы готовы обходиться без обуви и даже еды, если это позволит им учиться. Поскольку правительство не в состоянии удовлетворить даже основные жизненные потребности населения, люди вынуждены полагаться исключительно на себя. В Индии функционируют более 70 тысяч платных школ, где установлена небольшая плата (буквально несколько американских долларов) за каждый прослушанный курс. Главный смысл их деятельности — не в повышении качества образования, просто они соответствуют уникальной культурной особенности страны — тяге к практическому, востребованному образованию. Экономическая пропасть между теми, кто живет на 2 доллара в день, и теми, кто зарабатывает 20 тысяч долларов в год, так велика, что при отсутствии полезных связей только образование может помочь преодолеть ее.

Каждый индиец знает, что путь к получению престижной работы лежит через Индийский технологический институт (ИТИ), часто именуемый «Массачусетским технологическим институтом Индии». Качество образования в ИТИ трудно сравнить с американскими университетами Лиги плюща, но процесс отбора способных студентов заслуживает внимания. Каждый абитуриент сдает вступительный экзамен, и именно полученная оценка определяет его будущее[30]. Не важно, кто он и откуда, получив высокую оценку на экзамене, он получает право выбора кампуса, научного руководителя, а впоследствии и места работы. Родители об этом знают, поэтому тщательно готовят детей к этому важному испытанию с малых лет. Не каждому удается поступить в ИТИ, поэтому коммерческие образовательные учреждения в Индии процветают. Например, ИТИ предлагает программы разнообразного содержания, от четырехлетнего обучения с получением диплома бакалавра до курсов по офисному этикету и западной гигиене. Даже индийские компании активно инвестируют в обучение собственного персонала. Infosys организует как минимум шестимесячные курсы обучения для каждого сотрудника, поэтому многие стремятся устроиться туда на работу: они понимают, что в итоге станут ценными кадрами для любой другой компании. Столь фанатичную увлеченность обучением можно рассматривать с двух точек зрения. С одной стороны, она подтверждает недееспособность государственной системы образования и является тяжелым финансовым бременем для компаний; с другой — индийская национальная культура основана на стремлении к знаниям точно так же, как национальная израильская культура построена на готовности рисковать. Индийцы любят спорить по любому вопросу; именно поэтому интеллектуальность — лучший имидж для индийца.

Элита любой страны, зрелые состоявшиеся люди и политики, понимает важность и необходимость образования, но в Индии это понимают как ни в одной другой державе мира. Поскольку правительство обращает на это ничтожно мало внимания, а реальная потребность безгранично, велика, открываются прекрасные возможности для практически ориентированного обучения на коммерческой основе, которое, не исключено, когда-нибудь станет предметом зависти других стран. Возможно, сменится еще не одно поколение, но именно эта жажда знаний станет той силой, которая заставит траву расти быстрее.

Телекоммуникации.

Не в каждом бедном квартале есть компьютерный терминал, созданный по программе «Дыра в стене», и, учитывая неразвитую базовую инфраструктуру в стране, скорее всего, не в каждом квартале он появится и в будущем. Но у каждого мальчишки в трущобах есть мобильный телефон. Возможно, это единственное, что в Индии сделали правильно. В 2000 году только 3 миллиона индийцев владели мобильными телефонами, к 2005 году эта цифра возросла до 100 миллионов. К 2010 году в Индии было уже 500 миллионов владельцев аппаратов, причем их количество ежемесячно увеличивалось на 20 миллионов. Для медленно развивающейся Индии, где лишь 40 миллионов человек имеют выход в Интернет, — просто взрывные темпы роста. Только мобильная связь объединяет эту ни с чем не сравнимую, растянувшуюся на весь субконтинент, жаркую и заливаемую дождями страну, если не считать железных дорог, построенных еще в колониальные времена англичанами. Английский язык в наибольшей мере подходит на роль языка межнационального общения, но не распространен повсеместно. Менее 10 процентов страны имеет выход в Интернет, но почти половина индийцев — включая тех, кто работает в городах меньше чем за два доллара в день, — имеет мобильные телефоны. Еще более поразительно, что телекоммуникации возникли на основе личных контактов между людьми. Модель бизнеса, построенная на минимальных издержках, — вот что позволило мобильной связи получить столь широкое распространение и оказать более сильное влияние на страну, чем любая другая современная технология. Индийские операторы мобильной связи типа Airtel или Reliance создали свои сети задешево, арендовав вышки и базовые станции у таких производителей оборудования, как Nokia или Sony Ericsson. Лишь когда количество абонентов достигло определенной величины, они их выкупили. «Они превратили капитальные издержки в операционные», — говорит Санджай Найяк, начинавший бизнес в Кремниевой долине, а ныне основавший компанию по производству телекоммуникационного оборудования Tejas Networks в Бангалоре. Китайский конкурент Cisco компания Huawei тоже внесла свой вклад в виде поставок недорогого оборудования, с которым не могут конкурировать компании западных стран, в развивающиеся страны. Кроме того, в Индии 80 процентов телефонных переговоров оплачиваются карточками, то есть работают по предоплате. Такие клиенты особенно ценны, потому что вносят деньги вперед. Результат просто ошеломляет. Затраты на разговоры сократились до доли пенни за секунду, после того как операторы нашли способ взимать со своих абонентов в среднем 6 долларов в месяц. В США, чтобы иметь прибыль, нужно брать не менее 50 долларов в месяц с человека. Существует также феномен пропущенных звонков. Многие индийские операторы взимают плату за исходящий звонок, на который вызываемый абонент ответил. Некоторые устанавливают предоплату за пожизненное пребывание в сети исходя из того, что абонент только отвечает на входящие звонки. Следовательно, индийские работники могут получать звонки от своих боссов, не платя за это ни единой рупии, или позвонить боссу, нажать отбой, не дожидаясь ответа, и ждать, пока он перезвонит им. Таков классический пример функционирования двойственной индийской городской экономики. Небольшое количество сотрудников, которые могут себе позволить звонить без ограничений, фактически субсидируют тех, кто не имеет другого способа оставаться на связи. Быть бедным в Индии — это не отсутствие денег, а отсутствие постоянной работы, индивидуальности и жизнь вне сети. Мобильный телефон превращается в образ жизни, как образование — в способ вырваться из привычного окружения, а связи — в средство подняться наверх.

Телекоммуникации — прекрасная возможность вывести страну на новый уровень, и пользуются ею не правительственные организации, а немногочисленные частные компании. И пусть увеличение количества передающих вышек портит облик городов (скорее всего, впоследствии эта проблема будет решена), на данный момент телекоммуникации сделали для Индии то, что не удалось Неру: они объединили страну в одну общую территорию переданных и полученных сообщений и звонков. Это служит колоссальным стимулом для развития единого языка, грамотности, географии и культуры.

Экономика услуг.

Еще одна часть невидимой индийской инфраструктуры — это сфера услуг, единственная, которая достигла успеха на глобальном уровне. В процессе модернизации произошла забавная вещь: Индия решила пропустить производственную стадию развития и перейти непосредственно к экономике услуг. В то время как в Китае более 100 миллионов человек трудятся на фабриках, в Индии на производстве заняты только 7 миллионов[31]. Две трети населения по-прежнему работают в аграрном секторе, и лишь небольшая группа счастливчиков задействована в сфере услуг, которая включает все виды деятельности, переданные западными компаниями по аутсорсингу в Индию, — от разработки программного обеспечения до ответов на звонки потребителей.

В отличие от Китая подъем Индии в XXI веке зиждется на неосязаемых вещах; их средоточием стал Бангалор, расположенный на самом юге страны. Но не каждый согласится с тем, что этот краеугольный камень невидимой индийской инфраструктуры создает здоровую основу для ее развития. Индия в наибольшей степени выиграла от развития аутсорсинга на Западе. Благодаря этому местные жители получили возможность устраиваться на высокооплачиваемые, хотя и скучные, должности в офисах. Частично они обязаны этим знанию английского языка, по крайней мере в высших слоях общества. Трудности при поиске работы воспитали в индийцах прекрасную трудовую этику. В частности, работающие в колл-центрах индийцы прекрасно овладели навыками общения с клиентами и научились говорить им то, что те хотят слышать. Каждый, кто хоть раз побывал в Индии, видел, как индийцы кивают головой, — это похоже на выписываемую носом восьмерку, и понять, значит такой кивок «да» или «нет», невозможно. Не исключено, что это наследие колониального режима, но, как бы там ни было, введение в заблуждение чрезмерной вежливостью было особенностью индийцев задолго до возникновения правил поведения сотрудников колл-центров.

В середине 2000-х годов многие восхищались тем, как умно поступила Индия, отказавшись от производственного этапа модернизации и присоединившись к США в качестве сервисного центра, служащие которого занимаются интеллектуальным трудом. Такой ход событий напоминает отказ от авторитарной диктатуры, воцарившейся в большинстве развивающихся стран после освобождения от колониальной зависимости, и немедленный переход к демократии. Индийской сфере услуг завидуют многие развивающиеся страны.

Провинциальные города Китая пытаются повторить ее опыт, как и небольшие государства в Латинской Америке и Африке. Но есть одна проблема. Помните производственную пирамиду с брендом на вершине, опирающимся на дизайн, инженерно-конструкторские разработки и производство? Если американцы зарабатывают хорошие деньги как владельцы бренда, а китайцы используют преимущество полной занятости за счет развития производства, то индийцы застряли посредине пирамиды. Аутсорсинговые инженерно-конструкторские разработки не обеспечивают большого количества рабочих мест, при этом основную массу созданной за их счет стоимости получают западные компании, передавшие в аутсорсинг соответствующие функции. Многие индийские технические специалисты выполняют сложную работу, требующую высокой квалификации, за относительно небольшую, по меркам западных компаний, плату; следовательно, существенная часть стоимости их работы, вложенных в нее знаний, сил, инновационных идей уходит за пределы Индии и оседает в США. Наблюдается ли похожая ситуация в Китае? Да, но Китай компенсирует потери за счет создания собственных компаний с миллиардным оборотом вроде BYD или СК Telecom, которые стремятся выйти на глобальный рынок. А прекрасная инфраструктура в стране позволяет таким компаниям, как Tencent и Giant, стать средством массовой информации нового типа.

В Китае промышленные предприятия являются важным этапом в жизни мигрантов из сельской местности. В Индии не так. В Китае постоянно создаются рабочие места для малоквалифицированных работников, и в города переезжают сотни миллионов человек. В Индии модернизация более заметна в новых компаниях, но она касается намного меньшего числа людей. В то время как лишь 14 миллионов человек — из 1,1 миллиарда — формально заняты в частном секторе, менее Миллиона — в сфере информационных технологий, колл-центрах и прочих видах деятельности, переданных на аутсорсинг западными компаниями. «Индия чувствует себя поднявшейся по лестнице на недосягаемую ранее высоту. Но это стало возможным только потому, что большинство граждан по-прежнему стоит внизу», — писал Эдвард Люк[32].

Индия сумела избежать тяжелого монотонного труда в производстве, но постепенно самодовольство от этого сменяется смутным ощущением, что стране все-таки надо что-то выпускать. «Сервисные отрасли сделали невиданный шаг вперед, но нам пора прекратить работать на чужого дядю, — говорит Найяк из Tejas Networks, одной из немногих компаний в Бангалоре, занимающихся реальным производством. — Так не может продолжаться вечно».

Последствия того, о чем говорит Найяк, заметны в Бангалоре повсюду. Это город быстрых денег, перескочивший через один из основных этапов развития. Дети, окончившие колледж, вдруг попали в мир, где их начальная заработная плата существенно выше, чем та, которую получали их родители. Это не только позволяет им уехать из большого отчего дома, где уживались представители многих поколений, вмешиваясь в жизнь друг друга, но и дает возможность купить iPhone, дорогие часы, красивую машину и зажигалку фирмы Zippo. Бангалор — это квинтэссенция индийской внешней модернизации. Американские бренды и потребление напоказ — в Бангалоре всего чересчур. Тем не менее большая часть города до сих пор не располагает хотя бы элементарной инфраструктурой, в том числе водопроводом, канализацией и электричеством.

Бангалор представляет собой идеальную сцену для будущих предпринимателей. Быть предпринимателем здесь гламурно, хотя есть и некоторые серьезные бизнесмены, такие как Тейяс и некоторые другие. Я не переставала удивляться молодым людям 20–30 лет, умудрившимся накопить денег, уволиться с хорошей работы в ТНК и заявить, что если в течение года их созданный по образу и подобию компаний Кремниевой долины стартап не раскрутится, то они всегда смогут вернуться на престижную должность в другой ТНК. Тем временем предприниматели, медленно и упорно строящие свой бизнес, часто жалуются, что бангалорские программисты соглашаются только на зарплату уровня транснациональных компаний, а опцион на акции молодой компании их не привлекает.

Бангалор не стал новой Кремниевой долиной, ведь там принято рисковать по-крупному, а не уклоняться от риска. Компании Кремниевой долины создавались годами, а не в результате счастливого шанса; к тому же нет оснований полагать, что у бангалорских стартапов есть какие-то радужные перспективы. Это актерство, а не предпринимательство. «Я не знаю ни одного сотрудника колл-центра, основавшего компанию», — говорит Нарен Гупта из Nexus Ventures, тот самый инвестор, который рассуждал о том, что притягательность Индии проявляется не раньше, чем при втором визите. Офисы его компании находятся в Мумбай и Дели, а не в Бангалоре, по той же причине. «Программисты в Бангалоре хороши, но все они стремятся продавать, — объясняет он. — В Бомбее[33] же сформировалась культура программирования, а в Дели ИТ-специалисты более напористы и амбициозны, чем в двух других городах».

История Бангалора — это история людей, внезапно выбившихся в средний класс. По словам руководителя Индийского института менеджмента в Бангалоре Панкая Чандра, в этом нет ничего плохого, но такие люди обычно не ищут риска, а, напротив, стремятся к безопасности. Чандра ссылается на слово, которое часто можно услышать в Индии, — jugaad. Оно означает творческое решение проблемы, как правило, неожиданным и не совсем честным путем. Понятие jugaad глубоко проникло в индийскую культуру, но такой подход редко ведет к созданию крупного бизнеса. «Нам очень хорошо удается jugaad, но плохо — систематизация его результатов, — объясняет Чандра. — Индийское предпринимательство по сути очень созидательное, но недисциплинированное». В его лучшем проявлении jugaad — это чистое творчество с малой долей дисциплины, поэтому армия поставщиков услуг из Бангалора — его прямая противоположность. Чандра говорит, что, несмотря на строгую дисциплину, им не хватает креативности. Постоянное наблюдение за рождением чужих инновационных идей выжало из них jugaad. Его слова крутятся в голове по дороге на совещание представителей стартапов в Бангалоре, где будущие предприниматели обкатывают свои идеи. Аудитория заполнена представителями бангалорской ИТ-элиты — в основном мужчинами тридцати с небольшим лет с элегантными усами, в накрахмаленных голубых рубашках, доверху застегнутых на мелкие пуговицы. В их мире огню, творчеству и хаосу, составляющим неотъемлемую особенность индийского колорита, нет места. Чандра рассказывает: «Они выпали из общей системы. ИТ-менеджеры утратили креативность. В мои пятьдесят я считал, что информационные технологии невозможны без этого. Но большинство предпочитают безопасность. Лишь единицы, вышедшие не из элитных университетов и прошедшие суровую школу жизни, настроены на перемены. Именно эти люди изменят Индию».

Многие индийцы отрицают, что проблема предпринимательства в стране обусловлена излишней беспечностью народа. Отчасти она коренится в доминирующей религии Индии — индуизме. Индуизм учит терпению, сдержанности и удовлетворенности жизнью. В отличие от протестантизма он не считает добродетелью бережливость и трудолюбие. Я рассказала группе индийских студентов об израильтянах, породивших целую плеяду блестящих предпринимателей, потому что они жили так, как будто завтра никогда не наступит. Один сообразительный студент заметил: «Мы живем так, как будто нам предстоит жить вечно. Что это означает?» Что индийцы действуют неторопливо, планируют будущее, а их культура не приемлет суеты. «Люди слишком озабочены проблемами инфраструктуры, поэтому все в Индии делается без спешки», — говорит Нарен Гупта. Подобная беспечность стала большой проблемой для Бангалора. Многим в этом городе есть что терять, а по сравнению с остальной страной — даже очень многое. Если вы согласны с тем, что невероятно удачный бизнес услуг отнял у индийцев присущий им jugaad ради комфортной жизни среднего класса, то эта точка зрения приобрела популярность в основном благодаря усилиям одного человека — Нараяны Мурти. Он основал Infosys — первую индийскую компанию, акционировавшуюся на фондовой бирже NASDAQ, а также давшую старт аутсорсинговой революции в сфере информационных технологий, стоившую, по оценкам, примерно 30 миллиардов долларов. Она изменила жизнь индийцев и взбесила оставшихся без лакомого куска американцев.

Задолго до того как стать одним из наиболее известных предпринимателей в Индии, Мурти, под влиянием Неру, увлекся социалистическими идеями. В 1970-х, как и Дэн Сяопин, он поехал во Францию, чтобы больше узнать о коммунистическом движении, находившемся тогда на подъеме. По мнению Мурти, любая форма социализма или коммунизма служит единственным способом решения проблемы бедности в Индии. Ему тогда было 26 лет, и он 11 месяцев колесил по Европе автостопом, прежде чем вернулся на родину и начал пропагандировать социалистические теории.

Мурти сошел с поезда на железнодорожной станции недалеко от югославской границы. Он был голоден, а станционный ресторан оказался закрыт, поэтому ему пришлось усесться и почти 12 часов ждать открытия. Утром оказалось, что заведение принимает только югославские деньги, которых у него не было. Кредитных карт и ATM тогда еще не существовало, поэтому Мурти пришлось идти в городок, но в воскресное утро ни один магазин в коммунистической Югославии не работал. Он вернулся на станцию, чувствуя, что желудок сжимается от голода, и, чтобы не расходовать зря калории, решил вздремнуть на платформе до прихода поезда.

Наконец поезд пришел, и Мурти продолжил путешествие. Он оказался в одном купе с молодой парой. Девушка с удовольствием болтала с ним по-французски, парень же французского не знал, поэтому был недоволен и в конечном итоге взорвался. Следующее, что запомнил Мурти, — как югославские полицейские вытаскивают его из поезда и запирают в бетонной камере местного участка 2,5 х 2,5 метра. Они конфисковали у него паспорт, рюкзак и маленькую походную подушку. В камере ему пришлось просидеть 72 часа. Никто не сообщил ему причину задержания, и в довершение всех несчастий ему так и не удалось поесть.

Через три дня дверь отворилась, и полицейские без всяких объяснений вытащили Мурти и бросили в старый грузовик с разбитым стеклом. Ему сказали, что освободят после экстрадиции в Стамбул, а это означало еще 21 час без еды. Снег летел ему прямо в лицо, и все это время его терзала слепая ярость. Эти события открыли ему глаза на то, что такое в действительности коммунизм. Ко времени возвращения в Индию он уже понял, что данная форма государственного устройства не защищает маленького человека, как он думал раньше. Новообращенный капиталист, Мурти с друзьями несколько лет спустя основал Infosys. Компания занимается разработкой программного обеспечения по невысоким ценам, генерируя ежегодно примерно 4 миллиарда долларов выручки. Теперь Мурти собирается способствовать появлению в Индии нескольких сотен долларовых миллионеров и намного большего числа рупиевых миллионеров. В течение 21 года Мурти стоял во главе компании, но сейчас ушел в отставку и представляет интересы Infosys, а иногда и всего сектора услуг индийской экономики, в политических кругах.

В то время предприниматели в Индии в основном делились на две категории: мелкий семейный бизнес (производство тканей, торговля, ювелирное дело) и крупные промышленники, разбогатевшие на контрактах с государственными учреждениями. Но активы Мурти относились в первую очередь к разряду нематериальных — невидимая инфраструктура, производственная этика, стремление учиться. «Индия пропустила промышленную революцию, но ее народ всегда отличался высоким интеллектом, — говорит он. — Нам приходилось работать только с ручкой и бумагой. И нас всегда учили мыслить абстрактно».

Как сильно индийцы любят Infosys, так же сильно ее ненавидят американцы, потому что дешевый и привлекательный труд приводит к оттоку рабочих мест из США за океан. Мурти отвечает на такую критику с глобальной точки зрения. Он говорит, что дома у него холодильник от GE, он уже много лет ездит на «форде», пьет колу и пользуется ноутбуком Dell. Индия уже давно выпускает аналогичные продукты, но американские оригинальные изделия лучше, поэтому, когда Индия стала проводить менее протекционистскую политику, лучшие продукты завоевывали рынок. Миллионы индийцев потеряли рабочие места. Однако Мурти уверен, что более дешевые продукты с более эффективной системой распределения улучшают жизнь миллионов индийских потребителей. Точно так же более дешевое программное обеспечение и услуги придают дополнительную мощь американским ТНК. И не его вина, что эти деньги уплывают к акционерам или тратятся на выплату бонусов CEO, а не на создание высокооплачиваемых рабочих мест в Индии или переквалификацию сотрудников.

Мурти отрицает, что Индия слишком зависима от сферы услуг. По его словам, «первая задача любой экономики — создание рабочих мест. Сегодня в Индии это происходит. Давайте создавать их любыми способами в максимально возможном количестве, но в рамках закона и этических норм. Неважно, в какой отрасли они открываются, лишь бы позволяли зарабатывать деньги и удовлетворять потребителей. А потом появится и шанс создавать продукты».

Нараяна Мурти не основал промышленную компанию, зато увеличил рыночную стоимость собственности инвесторов на миллиарды долларов и открыл новый природный ресурс Индии — грамотных программистов, относительно нетребовательных в вопросах оплаты труда, на подготовку которых его компания тратит месяцы и за которых затем борются ТНК. Он не знает, станет ли Индия когда-нибудь похожей на США или на Китай, но больше верит в молодое поколение индийцев, нежели в своих сверстников.

Даже негативно настроенные к компании люди не отрицают, что Infosys, с произведенной ею революцией в сфере услуг, принесла огромную пользу стране. Вопрос в том, можно ли сделать уровень жизни, типичный сегодня не более чем для 1 процента населения страны, доступным для всех. Ответ, как и всегда, следует искать в трущобах и деревнях, поскольку масштабная экономика страны построена на очень хрупких вещах.

Глава 7. Мощная микроэкономика Индии.

Нелегко построить большую компанию по производству предметов широкого потребления в стране, где менее 1 процента населения живет в высокооплачиваемом раю сферы услуг. Как завоевать фрагментированный рынок с невысокой платежеспособностью покупателей? Подумайте немного и обратитесь за советом к человеку вроде Лакхана Лала.

Его нетрудно найти — как и сотни тысяч ему подобных — в любом уголке Индии. Он всюду: на углу оживленной улицы в деловом центре крупнейшего города, на обочине дороги в самой заброшенной индийской деревушке, да где угодно. Парни типа Лала продают всякую всячину в бедных городских кварталах, о которых сами индийцы говорят, что «невозможно понять, проложена ли канализационная труба по улице или улица проходит по канализационной трубе».

Лал немногословен, в основном он говорит о непрерывном потоке покупателей, посещающих его магазин. Иногда дверь магазина бывает открыта настежь, а иногда весь фасад наглухо спрятан за опускаемой гаражной дверью, скрывающей от мира целую мини-империю. В рабочем пригороде Дели, где трудовые мигранты зарабатывают не больше 3 тысяч рупий в месяц на доставке пиццы или строительстве нового аэропорта, магазин Лала пользуется невероятной популярностью. Все эти люди почти ежедневно приходят сюда за всякими мелочами — карточкой для мобильного телефона, бутылкой шампуня и т. п.

Продажа некоторых видов товара у Лала (например, карточек для пополнения счета) производится по паспорту или другому документу с фотографией, несмотря на то что большинство индийцев никогда не покидали своего города и уж тем более страны. Не беда! В задней комнате магазина, за голубой занавеской, у Лала есть цифровая камера. Он вытаскивает ее и с невозмутимым видом несколько раз меня фотографирует, пока я задаю ему вопросы. Не уверена, что хорошо получусь на фото. Стоит жаркий, душный день, меня тошнит уже 48 часов, и мы находимся в нескольких футах друг от друга. В магазине очень мало места, да и то в основном за конторкой Лала, где сидит мрачный подросток, который играет на компьютере Acer, где у Лала ведется каталог товаров, и смотрит видео на YouTube. Компьютер сам по себе дешевый, но это самая дорогая вещь в магазине. Лал, кажется, знает всех посетителей и понимает, чего они хотят, еще до того, как они успевают раскрыть рот. Покупатель заглядывает в магазин, бормочет несколько слов на хинди и кладет на конторку несколько рупий, а Лал выкладывает перед ним желаемое хрупкое сокровище.

До завоевания независимости индийское феодальное государство состояло из тысячи княжеств. Сегодня в кварталах, где люди выживают благодаря случайным заработкам, чаевым или подаянию, они все так же ориентированы на одного человека, который может обеспечить им эти выплаты. Товары, предлагаемые Лалу, почти всегда стоят всего несколько рупий и помещаются на ладони. Но в месяц он выручает за них тысячи рупий. Наибольшую популярность снискали одноразовые шампуни и кондиционеры для волос Pantene, которые берут и для ежедневного использования, и для специальных случаев. Целые ленты одноразовых пакетиков висят на веревках в любом магазинчике или ветхом киоске по всей стране. Во время религиозных церемоний и благоприятных в соответствии с требованиями индуизма месяцев для бракосочетаний они разлетаются как горячие пирожки.

Эти саше с шампунем — весьма притягательный товар. За каждое Лал запрашивает просто возмутительную по сравнению с себестоимостью цену, но в столь малом количестве почти каждый может себе позволить такую роскошь. Подобная культура микрожеланий наглядно продемонстрирована в рекламе компании Airtel, часто транслировавшейся по телевизору в конце 2009 года. Ее главная героиня — привлекательная, хорошо одетая индийская женщина — проходит мимо модной булочной и восхищается аппетитным пирогом в витрине. Она заходит внутрь, и сварливый булочник достает пирог и показывает ей ярлычок с ценой. Она мимикой и жестами объясняет, что хотела бы купить маленький кусочек. Булочник ворчит. Женщина делает умоляющее лицо. А в следующей сцене она уже идет дальше по улице, сияя от счастья и уплетая крошечный кусочек пирога. Такие разжигающие аппетит маркетинговые приемы представляют собой самый надежный способ сделать большие деньги на 1,1-миллиардном населении Индии с большой разницей в уровне доходов. Это прекрасный крошечный шанс для страны, где расцвет городов и множество рабочих мест в транснациональных компаниях заставили каждого устремиться в город. Женщина в рекламе Airtel вовсе не выглядит бедной, просто она хочет лишь маленький кусочек пирога. Сообразительные предприниматели в Индии подхватили эту идею и стараются ее развивать. Все чаще товары предлагаются виртуально, в большинстве случаев по обычному мобильному телефону. В конце концов, телекоммуникации — одна из немногих составляющих индийской инфраструктуры, которая действительно работает, причем именно потому, что использует каналы микроэкономики, когда эфирное время продается посекундно за пайсы[34], стоимость которых меньше одного пенни. Пока в западных странах растет беспокойство по поводу пустой траты времени на игры в мобильных телефонах не дешевле 300 долларов, многие индийские предприниматели готовы предложить увлекательнейшие игры для самой элементарной Nokia с базовым набором функций. СМС, поиск номера, в некоторых случаях программы-автоответчики или распознаватели голоса — все это для Индии то же самое, чем был модемный Интернет для Запада в конце 1990-х, только еще более важный, потому что до появления всех этих новаций других средств коммуникации в огромной стране не было. Крупная образовательная и производственная компания IL & FS выпускает экспериментальное приложение для обучения английскому языку по телефону. Вы повторяете услышанное и нажимаете кнопки на мобильном, отвечая на вопросы тестов с несколькими возможными вариантами. Целые группы индийских девочек-подростков собираются в деревнях жаркими летними ночами, подключают телефон к громкоговорителю и учат английский вместе — ведь перед их мысленным взором уже маячит высокооплачиваемая должность в какой-нибудь ТНК.

Компания под названием redBus.in собирает заявки и продает автобусные билеты. Это огромный рынок: ежедневно в Индии реализуется около 750 тысяч билетов через трехтысячную сеть агентов. Бизнес redBus заметно расширился, когда ее основатели поняли, что следует осуществлять продажи через любые возможные каналы. Более половины билетов реализуется через мобильные телефоны. Этот канал сбыта очень важен, поэтому соучредитель и генеральный директор redBus Ханиндра Сама настаивает на строительстве специальных колл-центров во всех регионах страны, чтобы быть уверенность в том, что операторы знают местные маршруты, язык и диалекты. (Кстати, redBus посоветовал организовать продажи через мобильные телефоны один из консультантов TiE, а финансирование выделил венчурный фонд Правина Гандхи.).

Компания SMS GupShup создает нечто вроде системы связей между социальными сетями, Twitter и приложением Yahoo! для мобильных телефонов. Ее основатель Бируд Шее некогда занял первое место в рейтинге абитуриентов на экзаменах в ИТИ, благодаря чему сам выбирал себе научных руководителей и колледж. Он окончил колледж в Мумбай и, судя по всему, должен был поступать в магистратуру Массачусетского технологического института в США. Однако он пошел работать на Уолл-стрит, а в конце 1990-х стал соучредителем онлайн-агентства по найму высококвалифицированных кадров eLance и переехал в Кремниевую долину. Шее эффективно использовал свои связи в Долине: SMS GupShup удалось мобилизовать впечатляющие инвестиции — 37 миллионов долларов, и это не предел. В то время, когда Интернет насчитывал 1,5 миллиарда пользователей во всем мире, мобильными телефонами владело вдвое больше людей. В развивающихся странах даже те, у кого был доступ во Всемирную сеть, использовали его 1–2 часа в день, а посредством мобильного телефона его можно было иметь круглосуточно, и гораздо лучшего качества. Но большинство мобильных версий сайтов не работают на мобильных телефонах базовой комплектации, что вызывает у их собственников желание приобрести более современную модель. По словам Шеса, чем функциональнее модель телефона, тем меньше у человека желания переключаться на компьютер.

Как и в случае с Pantene, деньги в микроэкономике тоже имеют значение. Плюс и одновременно минус СМС состоит в том, что они стоят денег. Значит, компания SMS GupShup, рассылающая сотни миллионов СМС-сообщений в месяц, генерирует существенные операционные затраты. Однако люди привыкли платить за СМС в отличие от путешествий по Сети, где все воспринимается как бесплатное. Шее утверждает, что низкотехнологичные, легковесные СМС генерируют около 100 миллиардов долларов ежегодного объема продаж, притом что потребительский Интернет приносит только 75 миллиардов, из которых 25 миллиардов долларов приходится на долю Google. Анализируя эту ситуацию, амбициозный Шее видит возможность построить Yahoo! в сфере мобильной связи. Несмотря на падение курса акций, в последнее время Yahoo! по-прежнему остается одной из крупнейших из создававшихся медиакомпаний, на страничку которой в Интернете ежемесячно заходит около полумиллиарда пользователей. «Мы можем стать крупнейшим социальным феноменом в совершенно особом смысле, — говорит Шее. — Когда общество начинает считать какие-либо массмедиа стандартом качества, переключить внимание людей на что-то другое порой очень сложно. В Кремниевой долине бытует мнение, что мобильная связь — это второстепенная сфера деятельности, но СМС служат основным средством общения в развивающихся странах».

Расположенная в нескольких милях южнее офиса Шеса в Мумбай компания Justdial стала чем-то вроде Google для мобильных телефонов. Если вам необходимо что-нибудь найти — телефонный номер, ресторан, адрес врача, — вы звоните в Justdial. Все происходит так же автоматически, как пользователь Интернета набирает фразу в поисковой строке Google. Justdial обещает ответить в течение 30 секунд звонком, СМС или электронным письмом без взимания дополнительной платы. Компания генерирует 30 миллионов долларов объема продаж ежегодно за аудиоэквивалент платной рекламы в окнах поиска Google. В глобальном масштабе не так уж много, но охват территории страны у Justdial колоссальный, количество ответных звонков достигает 100 миллионов в год и ежегодно возрастает на 40 процентов. По словам одной женщины, никогда не пользовавшейся компьютером, она звонит в Justdial прежде, чем успеет понять, что ей нужно найти.

Justdial основана предпринимателем по имени VSS Мани, бросившим школу, что для зацикленной на образовании Индии — просто вопиющая глупость. Впервые он пытался раскрутить компанию в 1980-х годах, но тогда время для такого бизнеса еще не пришло, так как до телекоммуникационного бума было еще далеко. Годы спустя после еще одной попытки ему пришлось подавать заявку на наземную линию связи и ждать несколько лет, прежде чем открыть бизнес. Пережив ряд успехов и неудач, он смог арендовать офис площадью около 300 квадратных метров в деловом центре Мумбай. «После того как в моей визитке появился адрес офиса, я уже ни о чем не беспокоился», — говорит он. В конце 1990-х технической новинкой считался Интернет, а не телефонные звонки, поэтому под давлением окружающих Мани решил сменить сферу деятельности. Но Интернет, в отличие от мобильной связи, так и не получил широкого распространения в Индии. Убедившись в своей правоте, Мани вернул бизнес на прежние рельсы. Он настаивает на том, что заменить оператора, вооруженного мощной справочной программой, невозможно. В 2010 году Justdial совершила уникальный прорыв: первой среди индийских компаний вышла на рынок США. В марте она запустила телефонную линию 1–800-JUSTDIAL, прямого конкурента сервису 411, все шире применяющему программы распознавания голоса для соединения клиентов и компании. Мани планировал открыть локальные колл-центры в бедных районах США. Таким образом, по иронии судьбы, индийская компания вознамеривалась создавать рабочие места в США. Для реализации своего амбициозного плана Мани сумел получить инвестиции в объеме 46 миллионов долларов от венчурных компаний Tiger Ventures, SAIF и мощного венчурного фонда из Кремниевой долины Sequoia Capital, финансировавшего Google на этапе становления. Вся эта сумма по-прежнему лежит на счету в банке, так как Justdial уже была в состоянии сама покрыть расходы на свое расширение.

Учитывая акцент на голосовые звонки, колл-центры считаются базовой индийской компетенцией. Как BYD и СК Telecom в Китае, компании redBus, SMS GupShup и Justdial фактически создают продукты для своей страны, а не для Запада. Лал в своем магазине достает целую пачку маленьких зеленых буклетов и выкладывает на конторку перед Абхишеком Синха, восклицая что-то на хинди. Синха занимается созданием компании под названием Eko India Financial Services, и эта пачка буклетов с набором кодов для него хорошая новость. Она означает, что новая услуга Eko — управление своим счетом с помощью мобильного телефона — пользуется большим спросом. Это самая свежая новинка в ассортименте различных мобильных услуг, продаваемых Лалом. Мобильный банкинг от Eko не предназначен для всех и не рассчитан на все случаи жизни. Он ориентирован прежде всего на те 60 процентов индийского населения, которые еще не имеют счетов в банке. Eko обходится без излишних ухищрений в обслуживании клиентов, ведь для небогатых людей они и не нужны. Сами счета клиентов открыты в Государственном банке Индии, предоставляющем страховку на суммы до 100 тысяч рупий на каждый счет. Но клиенты Eko не ходят в банк; их банковскими операторами становятся бакалейщики и мелкие торговцы типа Лала — добрые феодальные лорды каждой улицы и деревни в Индии. Eko просто предоставляет еще один продукт для продажи. Интерфейс устройства достаточно прост для понимания любого человека, независимо от уровня грамотности. При выписке чека от вас требуется лишь указать имя получателя, сумму платежа и поставить подпись. Транзакции по системе Eko предполагают необходимость пройти три простых этапа: во-первых, набрать на мобильном телефоне короткий код счета, во-вторых, нажать звездочку и ввести мобильный номер лица, которому переводятся деньги; в-третьих, опять нажать звездочку, ввести сумму и поставить заключительную звездочку. Теперь осталось поставить подпись плательщика — это самое сложное во всей процедуре и очень важное, поскольку счет существует только в привязке к телефону, а телефон могут украсть.

Синха хотел вывести на рынок недорогой аналог RSA-кодирования, поэтому разработал его бумажный вариант. Владельцы счетов получают буклеты с несколькими страницами 11-значных кодов. Семь цифр кода подбираются случайным образом и между ними в случайном порядке располагаются четыре черных символа. Клиент вводит ПИН-код, независимо от места расположения символов. Каждый код разрешается использовать только один раз. Таким образом, даже если буклет украдут, получить доступ к счету будет невозможно. На каждом буклете красуется логотип VeriSign. Синха обращался к экспертам по безопасности с просьбой предложить лучшее решение, но они просто одобрили его вариант.

В этом, казалось бы, простом бизнесе есть множество оригинальных и ярких решений. В Индии практически у каждого есть мобильный телефон, даже у бездомных, нищих или людей, живущих в домах без канализации. Поэтому если вы хотите обеспечить для своего банкинга широкую клиентскую базу, такой подход единственно правильный. Уровень грамотности в стране составляет 73 процента среди мужчин и 48 процентов среди женщин, поэтому даже обмениваться СМС-сообщениями проблематично. Зато каждый знает цифры.

Превращение мелких торговцев вроде Лала в операторов виртуального банка абсолютно необходимое условие для широкого распространения услуги. Именно на них держится индийская экономика в самых бедных районах; они предоставляют землякам кредит даже в тех случаях, когда его сумма равна стоимости одноразового шампуня, и вот почему их воспринимают как доверенных персональных финансовых советников. Лал открывает мобильные счета в Eko всего лишь в течение пяти месяцев, и бизнес растет. Он отсылает Синхе рукописный журнал операций: 28 тысяч рупий помещено на счета и 30 тысяч — снято. Лал получает небольшой процент за каждую транзакцию, что подкрепляет его усердие в продвижении мобильного банкинга среди своих покупателей. Он смотрит на Синху с самодовольной ухмылкой. Почему бы и нет? Даже для процветающей микроэкономики Лал — просто «рок-звезда», по словам Синхи.

Создавать Еко было нелегко. В течение двух лет она работала в партнерстве с еще одной компанией, занимающейся продажей бакалеи и прочих товаров через небольшие бакалейные лавки. Но продвижение продукта требует немало времени и сил, поэтому мобильные счета росли недостаточно быстро. С ноября 2000 года Еко взяла управление «бакалейными» счетами на себя, направив сотрудников в каждый квартал и инвестировав в широкое продвижение продукта, декорировав магазины своим логотипом и снабдив аудиороликами в стиле индийских кинофильмов, рекламирующих достоинства банкинга. До перехода к мобильному банкингу у Еко было всего 6 тысяч счетов клиентов, после его внедрения только за январь 2010 года добавилось 10 тысяч счетов, а затем ежемесячно их количество возрастало примерно на 20 тысяч.

Но издержки тоже росли. Синха, сколотивший небольшой капитал на своей предыдущей компании Six DEE Telecom Solutions, усовершенствовал Eko, вложив в компанию 1,78 миллиона долларов, полученных в виде гранта от Всемирного банка и фонда Билла Гейтса. Но в 2010 году эти деньги закончились, а найти дополнительные инвестиции было нелегко. Венчурные фонды в Индии предпочитают финансировать уже доказавшие свою жизнеспособность компании, а Еко требовались средства, чтобы доказать, что она может стать крупной компанией.

Синха вспоминает о тех днях, когда он продал свою последнюю компанию. К тридцати годам он заработал больше, чем кто-либо из членов его семьи за всю жизнь. Но по мере того как он выплатил долги, повысил зарплату служащим и свозил жену в свадебное путешествие, поскольку медового месяца у них не было, его страсть к бизнесу только усилилась. Ему удалось побороть извечную индийскую беспечность. Внезапно он понял, что хочет большего. Синха рассказывает: «Я понял, что моя цель — пробудить воодушевление в других. Почему у каждого из нас не может быть сокровенной мечты? Люди боятся мечтать, но так будет не всегда, и Еко сыграет свою роль в этом. Никто больше не станет прятать деньги в банку, зашивать в потайной карман рубашки или класть под матрас. Даже беднота, не имеющая счета в банке, сможет контролировать свое финансовое будущее и не нуждаться в наличных».

После продажи последней компании Синха чувствовал себя проигравшим, хотя дело было не в деньгах. Он пытался создать нечто весомое, грандиозное, а не просто заработать. Компания неоднократно оказывалась на пороге банкротства, но каждый раз ему удавалось спасти ее. Наконец в 2005 году нашелся покупатель на его бизнес. Сначала Синха противился этому, но потом согласился. «Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы смириться, — говорит он. — Я покинул компанию с болью в сердце».

Сегодня, имея Еко, он уже не беспокоится о том, где взять средства, он ведет себя гораздо отчаяннее, чем раньше. «Я не горжусь тем, что нарушал свои обязательства по каждой кредитной карте и каждому кредиту, которые у меня когда-либо были, — говорит Синха. — Я давал взятки, чтобы получить дополнительные кредиты. Но после определенного момента просто перестаешь беспокоиться, привыкаешь к мысли, что ты фартовый парень, и толкаешь себя вперед». По иронии судьбы, оставаясь глубоко провинциальной, Индия виртуально объединяет свое разъединенное, в основном нищее, наполовину безграмотное население примерно так же, как в колониальные времена Британия объединяла ее с помощью железных дорог; и это влияние на жизнь простых людей не менее очевидно. По мере того как к мобильной сети каждый месяц подключаются новые миллионы абонентов, тенденция проникает все глубже в сельскую местность.

Найти пути модернизации индийских деревень означает сделать жизнь в стране лучше. В отличие от Китая индийские города не обладают инфраструктурой для поддержки полномасштабной миграции; кроме того, в Индии нет мощного автократического правительства, способного возводить города-спутники на пустом месте. Возле Дели построили Гургаон, но спланировали его бестолково, поэтому большинство компаний, разместивших там офисы, очень быстро оттуда съехали. Индия не отстает на 10 лет от Китая, как считают многие эксперты, просто то, что работает в Китае, не работает в Индии. Этой стране придется найти свой путь развития. Даже Махатма Ганди любил повторять: «Если вы хотите изменить Индию, измените деревню».

Слишком абстрактный подход для приземленных бизнесменов? Вряд ли. Там, где деревни, там и массовый рынок в Индии. Если страна отыщет свой вариант цифровой революции, ее подход можно будет использовать в Африке, Юго-Восточной Азии — и вообще в любом уголке мира, где люди получают доступ в Интернет с помощью предоплаченной мобильной связи.

— Вот мы и в деревне, — говорит Рива Гхате, когда наш внедорожник въезжает на парковку в центре коммуны Гиваре Базар, где-то в середине плато Махараштра.

— Вижу, — отвечаю я, с интересом оглядываясь. Вообще-то я хочу сказать, что плохо представляла себе, как должен выглядеть Гиваре Базар, но, по моим предположениям, раз машина перестала подпрыгивать на кочках грязной дороги и пробираться через стада коров, тележки, мопеды и стихийные рынки, возникавшие на дороге через каждые 50 километров, значит, мы прибыли в следующую деревню.

— Нет, ты только полюбуйся, — изумленно сказал мой спутник и протянул свой мобильный телефон. На экране красовалось сообщение в 140 знаков на маратхском языке, разосланное 1350 жителям Гиваре Базар и гласившее, что американский корреспондент Сара Лейси прибыла в деревню.

Вряд ли я была здесь первой гостьей. Эта деревня упоминалась в десятках новостей на каналах ВВС и Discovery. Она постоянно числилась в списке населенных пунктов, страдавших от засухи, нищеты, опустошения и эрозии почвы. Двадцать лет назад в ней переизбрали сельский совет и решили сами позаботиться о своем будущем. Используя десятки разных способов — например, террасируя земельные участки или запасаясь дождевой водой во время сезона муссонов, жители Гиваре Базар сумели превратить бесплодную пустошь в пахотную землю. Можете воочию убедиться в этом, взглянув на границы деревни, поскольку там зеленая трава становится пожухлой. На этом местные жители не остановились, проголосовав за сооружение в каждом доме туалета и организацию выпаса скота, чтобы коровы не загрязняли грунтовую воду. Более того, на улицах Гиваре Базар вы не увидите мусора. Это одно из немногих мест в Индии, где можно дышать полной грудью и не чувствовать никаких запахов, кроме свежего воздуха. Пока аналогичные населенные пункты и города Индии страдают от антисанитарии, в Гиваре Базар готовы выплатить любому желающему 100 рупий, если тот убьет хотя бы одного москита. А если вам придется слишком долго качать колонку, чтобы набрать чистой воды, вам тоже выплатят 100 рупий.

В деревне построены лучшие школы, регулярно приезжают врачи для измерения давления и выявления проблем с сердцем. Собственность обычно записывают на женщин, потому что они живут дольше. Здесь даже построили мечеть, хотя в поселке живет лишь одна мусульманская семья. Раз в месяц жители собираются на центральной площади и решают все текущие вопросы путем голосования. Поскольку все участвуют в принятии решения, то они считают необходимым их выполнять.

Двадцать лет назад люди буквально бежали из Гиваре Базар, чтобы выжить. Теперь многие стремятся стать жителями деревни, но местный сход постановил, что таковыми могут считаться лишь те, кто здесь родился или проживает в настоящее время. В 1995 году только двенадцать семей в деревне имели относительный достаток, сейчас же за чертой бедности осталось лишь три семейства. Фермеры, выращивающие лук, картофель, горошек и помидоры, даже используют бренд Гиваре Базар, чтобы запрашивать за свою продукцию более высокие цены на рынке. Кроме того, они освоили новые сельскохозяйственные культуры. Наш гид сорвал несколько выглядевших дикорастущими веточек и поднес их к моему носу. Я вдохнула и ощутила вопреки ожиданию очень приятный цветочный аромат. «Это растение используется в США для производства духов», — пояснил он. Дополнительным подтверждением коренных перемен в жизни деревни служит то, что здесь теперь насчитывается более 50 миллионеров (правда, если исчислять состояние в рупиях).

Но не хватает деревне — или, точнее, уже небольшому городку, — Интернета. «Вышка у нас есть, — говорит гид на маратхи, показывая куда-то в сторону. — Просто она не работает». До недавних пор все объявления в деревне делались по громкоговорителю. Сегодня жители подключены к мобильной связи и могут обмениваться СМС-сообщениями. Это дело рук компании SMSOne и ее владельца Ривы Гхате — идеалиста без образования, бывшего торговца ягодами и флажками на обочине дороги. «Видите мальчишек, которых все гоняют? — спрашивает он и машет рукой, отгоняя воображаемого надоедливого торговца всякой мелочью. — Когда-то и я был таким же».

SMSOne, по сути, играет роль местной газеты, доставляемой посредством СМС-сообщений. В Гиваре Базар довольно замкнутое сообщество, и людей не сразу удалось убедить в том, что они нуждаются в услугах компании, если бы не помог случай. В один прекрасный день в деревню приехали представители местного органа, аналогичного Отделу транспортных средств в США, чтобы выдать водительские права. «Наши транспортные власти в десять раз хуже, чем ваши», — говорит Гхате (судя по тому, что мне известно о местной бюрократии, это еще мягко сказано). Обычно на поездки в город для их получения уходит несколько рабочих дней. Но в тот раз представители Отдела почему-то сами наведались в деревню. Тех, кто пользовался услугами SMSOne, оповестили об этом заранее, и за один день представители властей выдали около 150 водительских удостоверений. Те же, кто не был подключен к службе текстовых сообщений, либо узнали об этом поздно и вынуждены были сломя голову нестись со своих ферм, чтобы успеть получить права, либо просто упустили удобную возможность. В результате большинство сельчан подключились к сервису текстовых сообщений. Сегодня в Гиваре Базар даже приглашения на свадьбы рассылаются через SMSOne. Однако большинство других деревень, где есть клиенты компании, похожи не столько на современный Гиваре Базар, сколько на него же двадцать лет назад. У них нет не только Интернета, но и телевидения, местных газет, а часто и электричества. Только телефон. И SMSOne — единственный путь получить нужную, а иногда и жизненно важную информацию. Компания информирует фермеров об изменении цен на урожай, возможностях вывоза зерновых на рынок и т. п. Во многих местах государственный водоканал включает воду только раз в неделю, не придерживаясь при этом определенного графика. Если жители пропустят этот момент, то больше на неделе воды не получат. Теперь в тех селениях, где работает SMSOne, жителям рассылаются текстовые сообщения с предполагаемой датой подачи воды. Особенно примечательно, что SMSOne — коммерческий стартап. Гхате едет в деревню и подбирает тинейджера или безработного молодого парня чуть за двадцать, желательно имеющего опыт работы уличным торговцем или участия в политических кампаниях. Тот платит Гхате тысячу рупий (около 20 долларов) за франшизу местного репортера для его сервиса и ходит по домам, набирая до тысячи подписчиков на местные новости и записывая номера их мобильных телефонов. Затем отправляет информацию Гхате. Тот вводит ее в свою базу данных, и подписчики получают уведомление о том, что молодой человек является их региональным репортером. Репортер пересылает Гхате новости, а тот рассылает их всем подписчикам.

SMSOne начиналась как бесплатная служба. Но сейчас абоненты платят 12 рупий в год за рассылку сообщений. Как и в любом другом средстве массовой информации, основную часть выручки приносит плата за рекламные объявления. Местные репортеры рассылают их в маленькие магазины, как у Лала, семейные сервисные фирмы в деревнях и местным политикам, участвующим в выборах. В традиционном Интернете Google вышла на огромный рынок платных рекламных объявлений от малого бизнеса, давая предпринимателям возможность установить контакты с потребителями по разумным и доступным ценам. SMSOne пытается делать нечто похожее. Как Pantene и бакалейщик на углу нашли способ продавать шампунь в трущобах, так и Гхате нашел способ продавать рекламные услуги тысячам маленьких фирм, которые никогда раньше не рекламировали свои товары, поскольку не существовало таких микросредств массовой информации. Больше всего затрат уходит на поиск местных репортеров. В некоторых деревнях команда Гхате потратила тысячи рупий на их обучение, в то время как поступления от каждого из них составляли всего тысячу. Это недопустимо для бизнеса, Гхате не может заниматься благотворительностью. Так и появилась новая идея — предлагать услуги SMSOne в школах.

Раньше Гхате запустил версию новостной газеты с объявлениями о лекциях, тестированиях, местных событиях с намерением распространять ее в колледжах и университетах округа Пуна. «В одном колледже учится тысяча студентов, проживающих в пятидесяти деревнях», — воодушевленно говорит предприниматель. Колледж отбирает двадцать студентов на должность репортеров, а по окончании учебы некоторым из них предлагается стать репортерами в их родных деревнях. Гхате планирует таким образом построить дилерскую сеть, причем связь внутри нее будет осуществляться посредством СМС-сообщений. Помимо новостей и рекламы SMSOne планирует рассылать частные объявления. «Будь на связи с ребенком, будь на связи с семьей, будь на связи с деревней», — как мантру повторяет Гхате. Если он это сделает, то вся Индия будет на связи. Для мини-компании у SMSOne глобальное ведение. Примерно две трети более чем миллиардного населения Индии проживает в деревнях. В половине из них нет соответствующих дорог, многие не имеют никакой системы медицинского обслуживания и образования[35]. Заставить 680 тысяч индийских деревень переместиться в нынешний век — непосильная задача для правительства, не способного даже построить системы канализации в крупнейших городах страны. Зато люди, подобные Гхате, могут улучшить жизнь большинства индийцев, если они еще не на связи. В отличие практически от всех индийских предпринимателей, с которыми мне доводилось беседовать, Гхате не хочет брать деньги венчурного фонда. После того как в 2009 году я написала о нем в блоге TechCrunch.com, звонки от инвесторов и публикации в прессе посыпались градом. «Они мне плешь проели! — сокрушается Гхате, смахивая с головы воображаемых птиц. — Все эти идеи из Кремниевой долины здесь не работают». Особенно не нравится ему, что, по мнению инвесторов, создание стартапа требует опытной управленческой команды — то есть он со своими людьми им не подходит. В зале заседаний совета директоров Гхате может показаться неловким. У него есть привычка предварять каждое предложение словом «ма-ада-ам», а в неформальных письмах писать «пжста» вместо «пожалуйста», даже если это не СМС. Так же он пишет и в пресс-релизах на сайте. Если ему об этом сказать, он пожмет плечами и ответит: «Наш сайт предназначен для людей, а не для венчурных предпринимателей». Но в индийской деревне Гхате чувствует себя в своей стихии: там он одновременно политик, знаменитость, активист и проницательный CEO компании. Он наизусть знает биографии всех жителей и подчиняет их своему обаянию. Когда он выступает перед советом деревни, его слушают, затаив дыхание. Мы вместе объездили полдюжины деревень, и в каждой следующей мой авторитет рос как на дрожжах. «Я им говорю, что ты самый знаменитый репортер в мире», — озорно подмигивая, шепчет он мне по-английски. Обитатели деревни молча поднимают свои Nokia и снимают меня на память. Он знает, как делаются дела в его неэффективном, построенном на личных отношениях мире. «Не могу передать, сколько хлопот они нам доставляют, — говорит он о подписке на услуги SMSOne в колледжах последние несколько месяцев. — Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, каждый колледж приходится посещать не менее трех раз, и им очень нравится заставлять нас приезжать снова и снова. Сложно выразить словами, что я при этом чувствую». В настоящий момент мы путешествуем по сельской глубинке на хорошей машине с водителем, но это исключительно из уважения ко мне. Обычно он ездит на автобусе и останавливается в пятидолларовых номерах дешевых гостиниц. «Мои клиенты живут именно так», — объясняет он. Но если коммуна подписывается на рассылки SMSOne, все трудности и переживания окупаются. Кроме того, каждая такая история влияет не только на судьбы непосредственно участвующих в ней людей, но и повсеместно объединяет их, что особенно важно в условиях их шумной, жестокой, полуголодной жизни. Я целый вечер сопровождала репортера из компании SMSOne по имени Анил в его путешествиях по трущобам в предместье Пуны. Мы заходили и в магазин автозапчастей, где собирались пожилые мужчины, чтобы обсудить события дня, и в храмы, и на маленькие грязные клочки земли у реки, где женщины высаживали овощи, чтобы прокормить свои семьи, и в большие общие бараки, где люди живут менее чем за 2 доллара в день.

Все они — мигранты, попавшие в эпицентр борьбы за выживание, и все как один говорили мне, что, пока не подписались на рассылки SMSOne, почти не знали друг друга и не интересовались жизнью товарищей. Став региональным редактором, Анил понял, что эта работа будто создана для него. Узнав, что одна женщина попыталась отравиться, Анил помог отправить ее в госпиталь, а затем разослал своим подписчикам сообщения с просьбой о помощи. Община сплотилась благодаря этому случаю: были собраны средства, чтобы оплатить несчастной лечение, друзья и соседи постарались убедить ее, что, несмотря на трудности, стоит продолжать жить.

В общине могут рассказать десятки подобных историй: о женщине, больной раком крови и нуждавшейся в постоянных переливаниях; о маленькой девочке с врожденным пороком сердца, операцию которой родители не в состоянии оплатить, и много других. Мужчины в магазине автозапчастей рассказали мне, что SMSOne изменила облик их общины. Однажды неизвестный пытался ограбить магазин, и несколько мужчин постарались его остановить; а ведь раньше они, скорее всего, спокойно прошли бы мимо. Часами бродя по трущобам и слушая подобные истории, поражаешься, как одинаково они начинают звучать со временем. Многие индийские эксперты считают, что высокие технологии — вовсе не то, что нужно Индии прямо сейчас, когда не решены проблемы снабжения чистой водой, а безработица превышает все разумные пределы. Именно поэтому решения, касающиеся жизни бедных, не должны приниматься богачами, поскольку того, что имеет значение для бедных, им не понять.

Проблемы Гхате с венчурными фондами только придали ему решимости не просто доказать, что его цель достижима, но и заявить, что именно он сможет ее реализовать. «Я был куском карбона[36], но трудности и злые нападки отполировали меня до состояния алмаза», — говорит он. Можно спорить о том, кто в большей мере соответствует образу бизнесмена, способного привести Индию в XXI век, — Гхате или парни, которые пишут программы для ТНК и мечтают о спортивных машинах. В нем есть этот индийский jugaad, но он ищет новые пути сделать результаты более масштабными. В нем проявляется странное сочетание древнего индуизма и амбициозного капитализма XXI века. Гхате говорит: «Я всегда просил Бога о чем-то очень большом. Бог может все, так зачем мелочиться?».

Такие компании, как Justdial, redBus, SMS GupShup, Eko India Financial Services или SMSOne имеют два основных вида резервов для дальнейшего развития. Первый — возможность охватить больше людей, уже имеющих мобильные телефоны. Второй, долгосрочный, — расширение инфраструктуры мобильной связи и, как следствие, увеличение количества пользователей мобильных телефонов.

Несмотря на деятельность Airtel и Reliance, в Индии много регионов, где мобильная связь отсутствует. Да и не все индийцы могут платить 6 долларов в месяц. Например, по мнению Раджива Мехротры, мобильная связь будет прибыльным делом при абонементной плате не менее 2 долларов в месяц. И у него есть план, причем весьма нетривиальный и ориентированный вовсе не на сокращение операционных издержек традиционными для крупных компаний способами.

Компания Мехротры VNL столкнулась со всеми видами проблем мобильной связи в сельской глубинке. Во-первых, возможность соединения: отбросив ненужные опции вроде систем мобильной связи третьего поколения, VNL смогла расширить базовое покрытие и передачу данных на расстояние до 100 километров от передающей антенны. Во-вторых, обеспечение электроэнергией: базовые станции получают ее от солнечных установок, поэтому отсутствие электростанций не критично. В-третьих, монтаж и эксплуатация станций: они, как и станции компании Ikea, просты в сборке. В комплект поставки входят гаечный ключ и инструкция по монтажу в рисунках, так что любой может их собрать за несколько часов. Я встречалась с человеком, которого не оказалось на месте, когда прибыл грузовик с оборудованием, и соседи смонтировали станцию ко времени его возвращения. Эти три проблемы взаимосвязаны: например, для функционирования более простого устройства достаточно энергии от одной солнечной батареи, в результате совокупные затраты на эксплуатацию существенно сокращаются. Сегодня мобильные операторы часто получают прибыль за счет покрытия таких территорий, которые они даже не надеялись охватить.

Обычно передающие станции монтируются на крышах сельских домов, за что хозяин получает скромную плату. Кроме того, он завоевывает уважение среди односельчан и становится, по крайней мере в настоящее время, кем-то вроде местного третейского судьи. Его влияние на полсотни жителей деревни резко увеличивается, ведь каждый из них постоянно носит в кармане обслуживаемый им телефон. Даже у малыша, копающегося в грязи на дороге, вокруг шеи на шнурке висит розовый пластиковый мобильник.

Почти индиец каждый говорит, что первый в жизни звонок сделал своим далеко живущим родственникам. Жены могут теперь звонить работающим в поле мужьям и приглашать на обед вместо того, чтобы нести его самим. Это позволяет им сосредоточиться на детях и домашних делах.

Однажды мне пришлось беседовать с вдовой, оставшейся с шестью детьми и двадцатью одним внуком. (Иногда она даже забывала, сколько же у нее всего потомства.) Малыши ползали по ней, а она неторопливо покуривала кальян и рассказывала, что получает пенсию от правительства, но чеки приходят нерегулярно. Пока у нее не было мобильного телефона, ей только и оставалось, что идти пешком 6 километров до ближайшего телефона-автомата в надежде, что удастся дозвониться; ведь звонить из отдела социального обеспечения ей не могли. Дважды ей пришлось даже съездить в Дели, чтобы решить свой вопрос. Если учесть, что всю жизнь она прожила в деревне, эти поездки не доставляли ей особого удовольствия. Зато теперь она могла позвонить в отдел социального обеспечения и устроить нагоняй. Неудивительно, что чеки стали присылать аккуратнее. А один мужчина из соседней деревни сказал, что после приобретения телефона стал чувствовать тесную связь с миром. Его деревня находится в горах, и он будто был «заперт» в ней, хотя до Дели всего несколько часов езды на машине. Теперь же он опять интересуется политикой, а также прочими событиями в соседних деревнях и в стране в целом.

Мехротра считает, что мобильная связь существенно повлияла и на политику штата Раджастан, где его компания установила первые вышки. Раньше кандидаты щедро раздавали обещания во время предвыборной кампании, а сегодня жители деревень требуют у них номера мобильных телефонов и звонят, чтобы выяснить, держат ли те свое слово. Сотовый отныне не просто забавная игрушка, а жизненно необходимая вещь для жителей деревень, ведь с его помощью зарабатывают деньги, участвуют в политической жизни, поддерживают родственные связи. И это только начало. Представьте, что будет, когда появятся улучшенные программы для продажи зерновых онлайн, размещения инвестиций, обучения и игр даже на примитивных моделях телефонов. Мехротра говорит, что правительство предоставляет субсидии на установку генераторов, работающих на коровьем навозе, но об этом мало кто знает. Мобильный телефон поможет изменить ситуацию. «Чего в избытке в любой деревне? — спрашивает Мехротра. — Коровьего навоза!» И он не шутит. Навоз высушивают в виде лепешек и хранят в небольших хижинах, сооруженных из него же и украшенных замысловатым цветочным орнаментом. Эти лепешки представляют собой основной вид топлива в тех местах, где уголь или дерево — непозволительная роскошь.

Жизнь в деревне никогда не станет такой же, как в городе, но Индия в состоянии стереть хотя бы некоторые наиболее существенные отличия. Чем больше людей обзаведутся мобильными телефонами, тем больше из них смогут заказать билеты на автобус через Redbus и навестить родственников, найти необходимую информацию через Justdial, изучать английский с помощью IL & FS, получать новости от SMSOne или открыть банковский счет через Еко. Внезапно жизнь открывает перед ними новые возможности. В регионах, где раньше даже не слышали ни о чем подобном, появляется коммутируемый Интернет. Никто не верил, что Мехротре удастся все это осуществить, но в нем удачно соединились деловые качества, знание технологий, а также деловое чутье и умение продвигать продукт на рынке. Как и Гхате, Мехротра знает деревню. Он уже занимался распространением спутникового телевидения в сельской местности. По его мнению, новая компания превзойдет все, что он делал раньше; к тому же она единственная имеет реальный шанс выйти на глобальный рынок. Частью которого, очевидно, могли бы стать африканские деревни, однако в самих США есть даже большие по площади регионы, где отсутствует мобильная связь. VNL уже получает предложения от лыжных курортов и ранчо, желающих установить собственные станции связи для удобства VIP-посетителей. «Такая станция стоит примерно 150 тысяч долларов и обеспечивает покрытие на тысячах акров», — объясняет Мехротра. Он не собирается расширять бизнес на территорию Китая, Кореи, Японии и стран Европы, но все остальные регионы находятся в поле его зрения. «Население земного шара составляет 7 миллиардов человек, но только у трех миллиардов есть мобильные телефоны», — говорит он.

Мехротра выглядит настоящим магнатом в своих элегантных костюмах и стильных галстуках, восседающим в роскошном офисе и передвигающимся на шикарных автомобилях. Многочисленные поколения его семьи проживают в роскошных поместьях, а все его дети имеют собственный бизнес. Он построил свою империю на пустом месте, начав в десять лет собирать примитивные радиоприемники и продавать их на обочине дороги.

Ничто не способно привести его в замешательство. Интервью проходило в автомобиле в час пик, и от крутых виражей у меня сводило желудок. Я сказала, что меня вот-вот стошнит, и Мехротра невозмутимо извлек откуда-то почтовый конверт, вынул из него содержимое и вручил мне. Пока меня мучительно рвало, мой собеседник достал из потайного бара диетическую колу и протянул мне, не прерывая при этом разговора. Он отмахивается от вопросов о бизнес-модели, деньгах и конкуренции как от роя комаров и москитов, кишащих в Индии повсюду.

«Бизнес-модель самая простая — вы просто создаете нечто, нужное людям».

«Легче всего на свете делать деньги».

«Конкуренция — ничто. В тот день, когда рождается твой брат или сестра, ты уже получаешь конкурента».

Поскольку никто не верил в успех идеи Мехротры, ему пришлось самому всего добиваться, а это было недешево. Сделавший себя сам миллиардер за последние пять лет инвестировал в компанию более 100 миллионов долларов и не собирается на этом останавливаться, поскольку считает это единственно правильным решением. Создавая компанию, он пригласил топ-менеджеров и взял оборудование для проверки покрытия. Менеджеры до сих пор не могут поверить тому, что увидели. Они ходили по деревне, стараясь найти место вне зоны приема. «Они залезали на крышу и трясли антенну как обезьянки, пытаясь сорвать ее с места, но у них не вышло», — смеется Мехротра.

Операторы любят VNL, потому что она расширяет имеющуюся у них зону покрытия за небольшую плату. Производители оборудования не разделяют подобной эйфории. Теоретически VNL не конкурирует с ними, так как не продает оборудование в городах. Теперь же, когда компания доказала жизнеспособность своей бизнес-модели, может ли более крупный и именитый поставщик отнять у нее часть рынка? Пожалуй, шансы есть у мощных китайских компаний, таких как Huawei. Считается, что любой поставщик, сделавший ставку на внедрение низкозатратного решения, рискует потерять авторитет более затратных вариантов, используемых в городах. «Они все говорят: „Дайте нам это в городах!“ ведь более дешевых способов никто не предлагает», — взрывается Мехротра, практически бросая вызов конкурентам.

С тех пор как все убедились в жизнеспособности VNL, она стала для бедняков буквально окном в мир. На Всемирном экономическом форуме ее назвали в числе 26 лидеров ИТ-индустрии. В 2010 году VNL выиграла главный приз в номинации «Лучшие экологичные мобильные проекты» на Всемирном конгрессе представителей мобильной индустрии. Газета Time назвала ее «Лидером технологий, способным изменить жизнь», а журнал Fast Company включил в список пятидесяти лучших инновационных компаний мира. Мехротра надеется, что мобильные телефоны смогут не только удовлетворять базовые потребности населения, но и побудят жителей сельских районов заняться предпринимательством, в том числе использовать сотовые для более выгодной продажи урожая и т. п. Мехротра привычно ворчит на индийцев: «Мы слишком быстро удовлетворяемся достигнутым и не стремимся поднять планку». Его очень утомляют бесконечные разговоры об отсутствии реального производства в стране. «У нас нет промышленных компаний, — говорит он. — Покажите мне хоть одну. Но только не зарубежную, выпускающую разработанный в Индии продукт. Наша интеллектуальная собственность нам не принадлежит». Он приводит в пример известную историю о трех корзинах с крабами на рынке: одна из Китая, одна из Кореи и одна из Индии. Первые две закрыты крышками, а последняя открыта. Почему? Да потому что если один индийский краб попытается вылезти наружу, остальные стянут его назад. Любопытно, что эту историю я слышала в Индии неоднократно — при том, что в Кремниевой долине работает множество индийских иммигрантов, стремящихся всячески помочь соотечественникам; а ведь в других национальных диаспорах или социальных группах этого не наблюдается. По аналогии с большой разветвленной семьей, индийцы каким-то образом умудряются сплотиться тогда, когда им приходится противостоять миру, но когда они сами по себе, стремятся утопить друг друга. Мехротра надеется, что высокие технологии помогут крабам выбраться из корзины; те, кого не затронет бум в сфере услуг, смогут сосредоточиться на своем будущем и перестанут сталкивать друг друга вниз. Возможно, эта ставка оценивается дороже, чем 100 миллионов долларов, вложенных им в свою компанию.

Демократия только тогда работает, когда люди имеют право голоса, а в Индии воспользоваться этим правом могут только те, у кого есть телефон. Прочность индийской демократии зависит не от блеклых, коррумпированных политиков и бюрократов, а от тех, кто не стесняется набрать номер и выразить свое мнение, потребовав справедливого представительства.

Индия не станет сверхдержавой до тех пор, пока из состояния бедности не выйдет большинство индийцев, а не только узкий слой сотрудников транснациональных колл-центров и консалтинговых фирм. Ганди парадоксальным образом оказался прав: суть в индийской деревне. Поскольку в стране отсутствует авторитарное правительство, способное поднять общий уровень благосостояния, решать эту задачу придется местным предпринимателям.

Весьма вероятно, что именно нефункциональная, хаотичная Индия будет смеяться последней из развивающихся стран. Не только потому, что располагает колоссальным внутренним рынком, но и потому, что тот, кому удастся модернизировать Индию, сможет модернизировать любое место на земле. Будущее Индии связано не столько с работой, которую западные страны не хотят выполнять, сколько с решением проблем, с которыми никогда не сталкивались развитые демократии.

Глава 8. Знаете ли вы, с кем говорите?

Поразительно, как часто в разговорах о современном предпринимательстве возникает тема колониализма. Взять хотя бы Бразилию и США: обе страны располагают огромной территорией, богатыми природными ресурсами и многочисленным населением. Обе изначально населяли индейские племена. Европейцы открыли, исследовали и колонизировали их, причем и независимость они обрели примерно в одно и то же время. В обе страны завозились рабы из Африки, получившие свободу тоже почти одновременно.

Обе тяготеют к изоляционизму и считают себя самыми влиятельными в мире или по крайней мере на своих континентах. И Бразилия, и США могут критически высказываться о себе, но не потерпят ничего подобного от кого-либо другого. Если уроженец Бразилии считает себя оскорбленным, то его типичной реакцией по отношению к собеседнику будет: «Да знаете ли вы, с кем говорите?» Если оскорбленным считает себя американец, скорее всего, он возмущенно спросит: «Да кто ты такой, чтобы мне указывать?!»[37] Один представляет общество, где статус обеспечивают привилегии, а другой — общество, в котором каждый считает себя привилегированным членом. Если задуматься, разница не велика. Впечатление такое, что Бразилия — это США наоборот. Но если в истории и мировоззрении обеих стран так много общего, почему же США — современная, хотя и с солидной историей страна, а Бразилия до сих пор считается развивающейся? Обычно, отвечая на этот вопрос, бразильцы ссылаются на последствия колонизации в одном случае Англией, а в другом Португалией. США унаследовали протестантскую этику упорного и энергичного труда, а Бразилия — стоический взгляд на мир как на юдоль скорби, характерный для португальских католиков.

Но не только этот факт имеет значение. В конце концов, Англия колонизировала и Индию, тем не менее у Штатов намного больше общего с Бразилией. Гораздо важнее, как именно Англия колонизировала Америку. Это была не просто погоня за природными ресурсами, поселенцы стремились построить новую страну. Англичане привезли с собой свои семьи. Появление на свет Вирджинии Дэр — первого ребенка, рожденного английской семьей в Новом свете — описывается во многих книгах как знаменательное событие для поселенцев. Бразилия же была местом, куда португальцы ехали с целью разбогатеть. Почти половина всех рабов, вывезенных из Африки, попадала в Бразилию, то есть гораздо больше, чем в любую другую страну[38].

Хотя в США рано укоренились многие типично английские ценности, сформировались и такие, которые стали своего рода реакцией на обычаи Англии. Если перейти на деловую терминологию, то есть разница между выкупом убыточного стартапа его менеджерами и прекращением его деятельности ради создания новой компании. Впрочем, основной причиной различия в пути развития США и Бразилии стал постколониальный период в Южной Америке — бесконечная смена диктаторов, государственные перевороты, галопирующая инфляция и общая нестабильность. К концу XX столетия Бразилия была вовсе не такой отсталой, как Индия или Китай, с точки зрения инфраструктуры, особенно в крупнейших городах, однако ей далеко до США. Если Китай и Индию часто представляют спящими гигантами, то Бразилию можно считать гигантом хмельным. Значит, у нее нет таких же необъятных возможностей, как у азиатских стран, но и усилий по ликвидации бедности и нищеты требуется меньше ввиду более высокого исходного уровня экономического развития. Здесь инфраструктура выходит из строя по причине отдельных неполадок, как бывает и в некоторых регионах США, а не из-за ее полного отсутствия, как в нынешней Индии или в Китае 10 лет тому назад. В 2009 году газета Financial Times писала: «В отличие от России, Китая или Индии, с которыми Бразилию постоянно сравнивают, поскольку все эти государства входят в состав группы БРИК, в стране не только имеется зрелая, стабильная и диверсифицированная экономика, она также меньше других подвержена социальным, демографическим или экономическим потрясениям»[39].

Во многих западных странах в последнее десятилетие стали забывать о Южной Америке — общественное мнение сфокусировалось на проблемах африканских стран, а деловые крути интересуются состоянием дел в Азии. Но внезапно в 2009 году Бразилия привлекла к себе всеобщее внимание. Открытие крупных залежей нефти стимулировало экономическое развитие страны, да и многие другие рынки биржевых товаров тоже выиграли от этого. В Бразилии сосредоточено около 60 процентов всей южноамериканской экономики, и по большинству показателей она опередила Канаду, занимавшую второе место на американском континенте по масштабам экономики[40]. Акционирование бразильского отделения банка Santander на общую сумму 8 миллиардов долларов стало одним из крупнейших финансовых событий на глобальном уровне, произошедшим к тому же на фоне довольно невыразительного года мировой рецессии.

В политическом отношении мировое сообщество весьма позитивно восприняло мирную передачу власти в руки президента Луиса Инасио Лула да Силва его предшественником, крайним консерватором Фернандо Хенрике Кардозо, а также сохранение мудрой политики последнего. Победа Лулы — лидера профсоюза, человека без образования — на выборах очень испугала зарубежных инвесторов, и кредитные рейтинги Бразилии резко упали. Но активно обсуждавшиеся в предвыборный период радикальные меры, например ограничительное трудовое законодательство, так и не были приняты, так как Лула очень быстро понял, что для процветания страны необходимо успокоить международное сообщество предпринимателей — это станет ключевым этапом самостоятельного развития нации.

Правительство предприняло решительные меры по ликвидации характерного для Бразилии экономического неравенства. Доля тех, кто зарабатывает в день меньше 2 долларов, в общем количестве населения сократилась с 22 до 9 процентов в течение пяти лет — с 2003 по 2008 год. По данным Всемирного банка, те, кто находится за чертой бедности, сейчас получают на 22 процента больше, чем в 2002 году.

Когда Рио-де-Жанейро выиграл право на проведение чемпионата мира по футболу в 2014 году, а также летних Олимпийских игр, обойдя при этом Чикаго, Токио и Мадрид, уверенность бразильцев в своих силах возросла, а международный имидж державы значительно улучшился. В начале нового десятилетия всему миру стало ясно, что в Бразилии происходит нечто очень важное. Но что именно?

Экономические возможности страны трудно оценить количественно. Если отбросить рекламные слоганы, следует признать, что ее экономика развивалась гораздо медленнее, чем у партнеров по БРИК. Бразилия вкладывала значительные средства в обеспечение политической, социальной и экономической стабильности, но в итоге экономический рост замедлялся. По мнению специалистов Goldman Sachs, в 2005 году доля инвестируемого или сберегаемого дохода была недостаточна, а производительность труда повышалась слишком медленно. Эксперты также считают, что Бразилия до сих пор чересчур закрыта в своих торговых отношениях, а трудовое и налоговое законодательство не способствуют ведению бизнеса. Это говорит о том, что возможности роста экономики связаны с перспективами создания продуктов потребления для нарождающегося среднего класса, а также огромным потенциалом внедрения инновационных технологий в сельскохозяйственном и энергетическом секторе. Сумеют ли местные предприниматели воспользоваться этими возможностями?

В отличие от Израиля, Китая и Индии в страну поступает незначительный объем венчурного капитала, а в соседней Аргентине находится единственная латиноамериканская компания, акции которой котируются на бирже NASDAQ. Это mercadoLibre — аналог eBay. Долгое время в португальском языке даже не существовало слова «предприниматель». В бразильской культуре деньги были чем-то таким, что у человека либо есть, либо нет, а на тех, кто сумел быстро разбогатеть, смотрели с подозрением. В местных телесериалах бизнесмен, как правило, оказывался негодяем. Бразильская экономика не похожа на бурный прилив, быстро поднимающий все лодки, как в Китае; вряд ли ее можно считать и медленным приливом, способным поднять все лодки когда-нибудь в будущем. Нельзя сказать, что она достигла значительных успехов благодаря мудрой политике и умению рисковать, как Израиль. Более вероятно, что на волне подъема предпринимательства возникло множество перспективных компаний, мало связанных друг с другом. В отличие от Израиля, Китая и Индии, США не принимали почти никакого участия в их становлении.

У Бразилии есть одно очень большое преимущество, которого нет ни у одной другой страны: бедные люди здесь умеют мечтать.

«О! Это мои друзья!» — говорит Марко Гомес, резко разворачиваясь. Мы едем в видавшем виды белом «фиате», который Гомес водил еще во времена жизни в Гаме, и наклейка «Иисус: секрет мира в душе» все еще украшает приборную доску. Гомес подруливает к входу в парк, где четверо долговязых юнцов с голыми торсами выскакивают из машин. Уже почти стемнело, наступает субботний вечер, и, когда мы проходим мимо групп молодежи, Гомес отмечает, что пора свиданий уже наступила. «Лучшее место для свиданий в Гаме[41], — говорит он, кивнув головой в направлении парка. — Мужчины останавливают машины, включают музыку, девушки танцуют, и мужчины выбирают одну из них». Его друзья занимаются паркуром, распространенным в городах видом спорта с элементами акробатических трюков, пользующимся широкой популярностью у интернет-пользователей. Гомес входит, и его встречают улыбками.

«Привет, маленький гомик!» — произносит один из присутствующих по-португальски, и рукопожатие переходит в крепкое объятие. «Да пошел ты!» — беззлобно парирует Гомес. Такой обмен приветствиями, наверное, должен был бы шокировать благочестивого христианина, но здесь не та Бразилия, какую мы видим на глянцевых открытках. Детство Гомеса прошло в этих местах; в некоторые кварталы тогда лучше было вообще не соваться, поскольку их облюбовали крепкие мужчины с винтовками на блестящих от пота плечах. Иногда это были торговцы наркотиками, а иногда полицейские. Но Гомес никогда не подходил достаточно близко, чтобы выяснить это наверняка. Крепкое словцо здесь служило первой гарантией того, что вас не подстрелят. (Чуть позднее Гомес смущенно признался, что рад тому, что я не слишком хорошо знаю португальский.).

Идея открыть секцию паркура посетила Гомеса еще в 2008 году, когда он работал в рекламном агентстве в Бразилиа. Он считал это неплохим развлечением для жителей маленького городка, где нет почти ничего, помимо нескольких государственных учреждений с хорошо оплачиваемыми рабочими местами и возможности заняться торговлей наркотиками. С тех пор в Гаме избавились от трущоб, и сегодня здесь в основном проживает средний класс. Теперь идеалом счастья считается ежегодное приобретение новой машины и подключение кабельного телевидения. С точки зрения Гомеса, достичь этого можно лишь двумя способами: получить по знакомству назначение на государственную должность или торговать наркотиками.

Когда Гомес переехал в Сан-Паулу, чтобы начать свое дело — онлайновую рекламную фирму, в группе паркура было примерно 50 детей. За прошедшие годы лишь некоторые из них остались в стороне от торговли наркотиками. Можно заасфальтировать улицы города, построить вместо деревянных лачуг кирпичные дома, но некоторые вещи в Гаме, увы, не меняются…

Будущее Гомеса не всегда выглядело столь многообещающе. Он бросил колледж, потому что занятия нагоняли на него тоску, и какое-то время занимался разработкой сайтов для компаний малого бизнеса. Затем использовал полученный опыт для создания небольшого рекламного агентства в Бразилиа. Бюджеты, выделяемые на разработку простейших сайтов для ТНК, повергли его в шок, ведь долгое время он делал то же самое совсем дешево. К девятнадцати годам он уже стал главой интерактивного подразделения. Он начал экспериментировать с новыми формами рекламы, и одна из них привлекла внимание блогеров из Кремниевой долины. Это было специальное окошко буу-бокс, монтируемое на веб-страницы, с информацией о различных продуктах, кликнув на которое, можно было сразу перейти на сайт, занимающийся их продажей.

Блог TechCrunch, пишущий о социальных массмедиа и заслуживший внимание Гомеса, назвал возможность приобретения технологии буу-бокс приманкой для таких компаний, как Amazon и eBay. Гомес, никогда раньше не представлявший себя в роли предпринимателя, был потрясен. Вице-президент Sao Paulo Эрик Арчер, увидев этот пост, позвонил Гомесу. «Я принял решение инвестировать средства после первой же беседы с ним», — рассказывает Арчер. Меня привлекла не просто идея продукта, в тот момент инновационного, а сам Гомес, его индивидуальность. Дядя Гомеса — тот самый, который занимался контрабандой компьютеров, прежде чем открыл компьютерный магазин, — самый наглядный пример предпринимателя в жизни Гомеса, но и он не мог бы понять новый быстроразвивающийся мир своего племянника.

— Он дал тебе 300 тысяч долларов?! На что?! — восклицал дядя, сомневающийся в успехе первого этапа переговоров о венчурном финансировании.

— Для моей компании, — отвечал Гомес.

— Какой компании? — удивлялся дядя. — У тебя же ее нет!

В скором времени под началом Гомеса уже работало 20 человек, а его компания оказалась больше дядиной.

Я спросила у матери Гомеса, была ли она удивлена тем, что ее сыну удалось выбраться из Гамы. Мы сидим в перенаселенном двухкомнатном доме, где Гомес жил один в течение нескольких лет, когда его родители пытались заработать деньги за сотни миль отсюда в Амазоне, городке недалеко от боливийской границы. Моя собеседница помогает сделать макияж своей племяннице, собирающейся в местную церковь на танцевальную вечеринку в стиле 1960-х. Она наносит девушке на веки продолговатые линии какой-то архаической подводкой для глаз. Маленький ребенок племянницы плачет на руках у родственницы в углу комнаты. Мать Гомеса на секунду отрывается от нанесения макияжа, бросает быстрый взгляд на сына, улыбается и говорит, что вовсе не была удивлена. Она тоже всегда считала, что в ее сыне есть что-то особенное. «Я куда больше беспокоилась о его брате», — добавляет она со смехом. Совершенно очевидно, что в родном доме Гомес всегда ощущает смешанное чувство вины, гордости, удовлетворенности. По его словам, если буу-боксы принесут коммерческий успех, он установит специальную стипендию своим родителям как миссионерам в Амазоне на год.

Сеть онлайн-рекламы буу-бокс занимает рекламную площадь в тысячах блогов, твитов, видеосайтов и других интернет-СМИ, предлагая рекламодателям огромную базу социальных средств массовой информации, размещенных на тысячах сетевых ресурсов. С точки зрения Кремниевой долины этот бизнес существует со времен царя Гороха, но для бразильского рынка интернет-рекламы с ежегодным оборотом в 2 миллиарда долларов это пока еще целина. Буу-боксы воплощают творческий подход к рекламе, постоянно экспериментируя с ее новыми формами, потенциально интересными для рекламодателей. В Бразилии примерно 25 процентов населения имеет доступ в Интернет, поэтому потенциал для роста велик. Многие американцы считают рекламу раздражающим и неизбежным атрибутом свободных средств массовой информации, Гомес же называет ее краеугольным камнем капитализма. По его мнению, каждый, размещающий информацию в Сети, имеет право зарабатывать на этом, пусть даже какие-то пенни за посты в твитах. В Кремниевой долине многие сочли идею продажи товаров своим друзьям в Twitter торгашеской и весьма сомнительной. Но с точки зрения той жизни, из которой Интернет вырвал Гомеса, ситуация выглядит иной. Для него это — все равно что вооружить каждого доступом в Сеть, чтобы люди могли найти свой путь в жизни.

Я думала, что тема предпринимательства, родившегося в трущобах, станет одной из основных в книге. Это история о том, что человек в большей мере склонен к риску и успеху, когда ему нечего терять. Предпринимательство — это разрушение статус-кво, и те, кто всего лишен, особенно сильно стремятся к переменам. И поездки по развивающимся странам, раздираемым наследием колониализма, насилием, политическими проблемами, но обладающим потенциалом быстрого, хотя и нестабильного роста, служат потрясающим экскурсом в изучение разных типов бедности на планете. Мало что сравнится с невозможностью удовлетворить даже фундаментальные человеческие потребности в трущобах Индии, в бразильских же фавелах мало что сравнится с царящим там насилием. По количеству ежегодно происходящих убийств их вполне можно приравнять к зоне военных действий между баронами наркобизнеса и коррумпированными офицерами полиции. В Бразилии проживает 3 процента населения планеты, и в ней совершается 11 процентов всех совершаемых в мире убийств, причем большая часть случается в фавелах[42]. Так что жизнь в индийских трущобах и бразильских фавелах представляет собой ежедневную борьбу за выживание, хотя протекает она по-разному. Тем не менее в бразильских фавелах есть нечто такое, что позволяет одаренным, амбициозным и дерзким молодым людям мечтать о великих свершениях и пробивать себе дорогу наверх. По мере роста масштабов доступа в Интернет именно он становится наиболее реальным способом сделать это.

Нараяна Мурти из компании Infosys так описывал различия между Индией и Китаем: «Китай предпочел дать своим гражданам сначала экономическую, а уже потом политическую свободу, а Индия — наоборот. Впоследствии будет видно, какой стране — а может быть, обеим, — удастся добиться успехов и в том, и в другом». В противоположность Китаю и Индии Бразилия сегодня переживает период большей политической и экономической свободы, чем когда-либо в своей истории. Главная проблема государства — отсутствие безопасности, с чем у Китая и Индии дела обстоят относительно благополучно. Получив от банка Chase инвестиции для своей онлайновой маклерской фирмы, уроженец Аргентины Венцес Касарес приехал на несколько месяцев в Сан-Паулу для совместной работы. Ему порекомендовали выделить целый рабочий день для прохождения инструктажа по технике безопасности, включавшего моделирование аварийной ситуации за рулем, для выхода из которой Касаресу пришлось разбить несколько дорогих машин. В конце инструктажа начальник службы безопасности банка дал Касаресу две тысячи долларов наличными и номер телефона, порекомендовав носить с собой и то и другое постоянно. «Если другого выхода не будет, — сказал он, — отдайте похитителям деньги, сообщите номер телефона и пообещайте, что, позвонив по нему, они получат больше». Каждый день, отправляясь на работу, Касарес проверял наличие бумажника, ключей, телефона и двух тысяч долларов. Это вошло у него в привычку, и, закончив дела в Сан-Паулу и отправившись в обратный путь в Кремниевую долину, уже в самолете он обнаружил в кармане все те же две тысячи долларов от Chase.

Сначала подобные предосторожности казались Касаресу абсурдными и ненужными. Он знал жизнь и правила ведения бизнеса в Южной Америке как никто другой, поскольку провел детство на овцеводческой ферме в Патагонии и бросил колледж ради создания онлайновой маклерской фирмы Patagon. Затем, продав ее за 750 миллионов долларов, он на три года отправился в кругосветное плавание. По возвращении Касарес основал и продал еще несколько банков в Европе и Латинской Америке. И он был не из тех, кто постоянно чего-то боится. Но однажды в Сан-Паулу, обнаружив за собой «хвост», он почувствовал, как заколотилось его сердце. Тогда ему удалось уйти от преследователей, но этот случай изменил его мнение о Бразилии — стране, которую он любил, но где вряд ли смог бы жить, тем более будучи отцом троих детей.

В связи с проведением чемпионата мира по футболу и летней Олимпиады Рио-де-Жанейро как эпицентр всех этих событий вынужден был принять меры по избавлению от насилия и бедности, долгое время процветавшими в фавелах, расползшихся по склонам холмов и скал. Город внедряет план под названием «Умиротворение», и в ходе его реализации прошедшие специальную подготовку отряды полицейских прочесывают кварталы один за другим, очищая их от торговцев наркотиками любыми возможными способами. Недавно принятые на работу в полицию, сотрудники отрядов могут строить отношения с местными обитателями с чистого листа. К моменту выхода этой книги зачистка завершилась лишь в восьми фавелах, но разница между ними и остальными производит впечатление. Раньше здесь царил почти осязаемый страх, отравлявший повседневную жизнь, — страх попасть в перестрелку, страх, что ваших детей вовлекут в наркоторговлю, страх быть пойманным за доносительство или страх встречи с наркобароном. После того как страх исчез, обитатели наконец-то почувствовали себя полноправными жителями Рио. Некоторые из них впервые в жизни побывали на пляже. Кое-кто с изумлением обнаружил, что таксисты впервые за долгие годы соглашаются ехать в фавелы. Люди смогли заказывать пиццу с доставкой на дом. Многие более зажиточные жители Рио впервые побывали в фавелах.

Один из таких районов считался таким опасным, что городские мусорщики не заглядывали туда, и множившиеся там горы отходов привели к настоящему нашествию крыс. Они кусали детей, а те заболевали разными болезнями. Несколько подростков сняли нападения крыс на видеокамеру и разместили ролики на YouTube, воспользовавшись техническими возможностями некоммерческой организации CDI, установившей около 800 компьютерных лабораторий в самых неблагополучных районах Бразилии. Страна пришла в ужас и устыдилась, после чего городские власти взялись за дело. Но без плана «Умиротворение» все это не произошло бы.

Однако, не впадая в чрезмерный оптимизм, следует признать: многие не верят в долгосрочное действие плана. «Это лучшая община из тех, что я видела за все время, но я все равно боюсь, — говорит Нивея Мендес из „умиротворенной“ фавелы Вавилония. — Мало кто доверяет правительству. Они просто не разбираются в политике». Хотя наркобаронов выгнали из фавел, они по-прежнему сохраняют влияние на их обитателей. И если город перестанет проводить такую политику, наркобароны вернутся.

«Умиротворение» повлекло за собой ряд проблем. Критики заявляют, что преступность не уничтожена полностью, ее просто вытеснили из города, и она переместилась в сельскую глубинку и маленькие города. И еще одна проблема: умиротворение требует времени. Для успеха операции нужна неослабевающая решимость. И, как ни странно, в первую очередь страдают малые предприятия, поскольку самых зажиточных людей — криминальный элемент — выгнали из фавел, и теперь торговцам и мелким предпринимателям надо искать новых покупателей. Но все же в целом жители фавел испытывают облегчение от того, что город начал делать хоть что-то. Они опасались, что для решения проблем безопасности во время чемпионата и Олимпиады городские власти просто заключат с наркобаронами временное перемирие, заплатив им некую сумму.

Многие предприниматели не дожидались лучших времен и уехали раньше. Впрочем, это скорее исключение, чем правило: в Бразилии уже появилось поколение вышедших из трущоб бизнесменов, которые сумели создать свои компании и начать новую жизнь. С течением времени этот путь становится все более популярным наряду с торговлей наркотиками и карьерой священника, позволяющей заслужить уважение общества.

Гомесу дорогу в мир открыл Интернет. Зики Ассис — ее курчавые волосы. Именно их она винила во всех своих несчастьях: ее дразнили в школе, не обращали внимания парни и даже не брали на хорошую работу. В детстве она часто накручивала на голову полотенце и расхаживала по дому, воображая, что на голове у нее густые пышные волосы, о которых она всегда мечтала. Ассис поступила в школу косметологов, но в тот момент налоги на импорт были так высоки, что она практически ничего не могла позволить себе купить из импортных косметических средств. Никто не считал женщин из трущоб потенциальными клиентками косметических салонов, ведь они были слишком бедны, чтобы за это платить. Стилисты могли разве что расчесать курчавые волосы, от чего они завивались еще больше. Ассис провела в своем гараже почти десять лет, смешивая различные ингредиенты и испытывая их на своем младшем брате Роджерио. В конце концов она могла просто подстричь его, если бы средство подействовало не так, как надо. Несколько раз волосы у мальчика даже полностью выпадали.

Наконец вместе с подругой Лейлой Велес она открыла первый салон красоты под названием Beleza Natural. Позднее Лейла вышла замуж за Роджерио. У Зики работали шесть девушек, а весь салон занимал помещение площадью 30 квадратных метров. В первый же день на процедуры записалось более 100 человек. Они платили 15 долларов за посещение, и некоторым приходилось ждать в очереди по 12 часов. В стране, где около 70 процентов населения, как и Ассис, являются представителями смешанной расы и имеют курчавые от природы волосы, Beleza Natural не нуждался в рекламе.

Пор мере роста спроса на услуги совладельцы салона стали интересоваться опытом компаний типа McDonald или Disney, сталкивавшихся с очередями и проблемой эффективного управления потоком потребителей. Самой сложной задачей стало вовсе не привлечение клиентов в салон; труднее всего оказалось обслужить все эти курчавые головы экономически оправданным способом. Сегодня компания Зики генерирует около 55 миллионов долларов в год, обслуживая около 80 тысяч клиентов в месяц.

Хотя большинство салонов красоты Beleza Natural расположены в Рио, владельцы разрабатывают планы распространения сети на всю страну. Ассис мечтает открыть салоны в Африке. Но привлечение капитала, наем персонала и управление растущей сетью салонов представляют собой серьезные проблемы. «Мы всегда думали, что будем стремиться лишь к постепенному и умеренному расширению масштабов деятельности, но сейчас наше ведение стало по-настоящему глобальным», — говорит Роджерио, за прошедшие годы выросший из подопытного кролика до должности вице-президента компании. «Но это сложно, так как сейчас наша компания уже достаточно велика, чтобы претендовать на гранты правительства, предназначенные для поддержки малого бизнеса, но все еще слишком мала, чтобы без труда получить доступ к другим источникам финансирования. Любое ошибочное решение приведет к банкротству». Выросшая в бедной общине и подвергавшаяся насмешкам за курчавые волосы Зики Ассис никогда не думала, что в ее жизни появятся проблемы такого рода.

По мере сближения обитателей фавел с остальными жителями города улучшаются условия деятельности не только мелких предпринимателей, вышедших из низов общества. В отличие от Гомеса и Ассис рестораторы Марио Шади и Эдуардо Оривио наслаждались жизнью в просторных домах, вечерними тусовками в клубах и ежеутренними занятиями серфингом на потрясающих пляжах Рио. «Секрет в том, чтобы каждый день наслаждаться прелестью этого города», — говорит Шади, сидя на палубе яхты и глядя на мерцающие огни Рио на берегу. Из динамиков несутся зажигательные ритмы самбы. Однако своим успехом Шади и Оривио обязаны вовсе не посещению своих ресторанов богатыми обитателями Рио. Они кропотливо создавали свою империю фастфуда, расширявшуюся одновременно с ростом численности среднего класса. Это тоже было нелегко. В их жизни случались и провалы, и огромные долги, и серьезные проблемы со здоровьем, возникшие в результате постоянного стресса. Сегодня их компания Spoleto насчитывает свыше 250 ресторанчиков, где подают недорогие, но качественные блюда, и прежде всего знаменитую пасту. Кроме того, в их империю входит сеть бразильских пиццерий Domino, работающих по франшизе, а недавно они приобрели сеть суши-баров Koni. Объем продаж компании достиг 100 миллионов долларов в год, и она занимает четвертое место в рейтинге крупнейших сетей фастфуда в стране. Первые три места принадлежат зарубежным инвесторам или являются местными франшизами известных брендов, таких как KFC или McDonald’s. «Через три года объем наших продаж удвоится без всякой, как я ее называю, „деловой виагры“», — говорит Оривио, подразумевая под последней поглощение других компаний или привлечение дополнительных частных инвесторов.

В сфере финансов компания Crivo разработала методику выдачи сверхбыстрых кредитов представителям среднего класса, что позволило многим из них открыть для себя огромные возможности кредитования. Система совсем не похожа на широко распространенную методику FICO, предполагающую принятие решений на основе кредитной истории клиента. А поскольку в Бразилии зажиточные люди не желают обнародовать свои доходы из соображений безопасности, в базах данных числится в основном негативная информация. Следовательно, если о ком-то нет вообще никакой информации, то можно с высокой долей вероятности предположить, что у этого человека хорошая кредитная история. Однако стоит один раз пропустить срок платежа банку, как вас внесут в «черный список».

CEO компании Дэниэл Турини считает такую систему некорректной. Многие вполне платежеспособные люди хотя бы раз пропускали срок платежа, поэтому, весьма вероятно, при отсутствии в базе данных информации мы имеем дело с надежным заемщиком. Crivo решает проблему при помощи целой армии агентов, собирающих информацию из множества источников, например счетов за коммунальные услуги (для подтверждения места проживания клиента) или базы телефонных номеров, чтобы удостовериться, что клиент не указал номер таксофона. По словам Турини, проверка любого из таких мелких фактов может способствовать раскрытию мошенничества. При правильном применении данная методика создает цепную реакцию: чем больше людей берут кредиты, тем больше они тратят на товары и услуги, тем больше объемы реализации и т. д. Действительно, многие в США в последнее десятилетие злоупотребляли получением кредитов, тем не менее облегчение доступа к кредитованию далеко не всегда можно считать злом.

За первые 20 лет текущего столетия доход на душу населения в Бразилии должен возрасти на 50 процентов — весьма скромный показатель только на фоне Китая, где он утроится, а также Индии и России, где удвоится[43]. Учитывая, что в этих четырех странах проживает более 40 процентов населения планеты, такую динамику можно лишь приветствовать, тем более что она способствует улучшению ситуации с правами человека. Это положительное явление и с политической точки зрения, ведь комфортно живущий средний класс менее склонен к радикализму. Как мы наблюдали на примере Индии, Китая и Бразилии, рост дохода на душу населения открывает новые деловые возможности для местных предпринимателей.

С ростом благосостояния увеличивается количество людей, которые могут себе позволить насыщенную протеинами диету, электрифицированное жилье и другие удобства, что, в свою очередь, вызывает оживление на товарных рынках. Бразилии это создает определенные проблемы, но одновременно и открывает перед страной колоссальные возможности. С течением времени ее роль в обеспечении развивающихся стран продуктами возрастет. Если Россия занимает третье место в мире по импорту сельскохозяйственных продуктов, то Бразилия — четвертое место по экспорту. Таким образом, у рынка страны прекрасные перспективы.

Что касается энергетических ресурсов, Бразилия не только открыла в 2007 году огромные нефтяные месторождения, но и ведет активную работу в области создания возобновляемых источников энергии, в том числе гидроэлектроэнергии, этанола из сахарного тростника и других видов биологического топлива. В стране 80 процентов энергии вырабатывается на гидроэлектростанциях, а более 90 процентов произведенных автомобилей работают как на бензине, так и на этаноле[44].

Лучшие предпринимательские возможности внутреннего рынка Бразилии связаны с разработкой продуктов для формирующегося среднего класса, но на глобальном уровне они связаны с модернизацией таких традиционных отраслей, как сельское хозяйство и энергетика; спрос на них в мире быстро растет.

Хералдо Негри нашел весьма экзотическую предпринимательскую возможность. Негри любит насекомых, заметьте, это не шутка: он и в самом деле их любит. В этом отношении он похож на мальчишку, который на всех школьных переменах выкапывает из земли червяков, носит панцири цикад как украшения и сажает пауков на парты хорошеньких девочек — только Хералдо так и не перерос это увлечение. У него есть посвященные жукам фотоальбомы — он начал собирать их еще подростком. Он выпускает самиздатовские книги с фотографиями всех жуков, которых когда-либо видел. Несколько экземпляров таких книг Хералдо обещал прислать мне домой, заявив: «Вашему мужу они наверняка понравятся!» с таким выражением лица, будто предлагал мне пачку журналов Playboy. Конечно же, компания этого чудака называется Bug, по наименованию основного продукта. В частности, она занимается разведением ос, уничтожающих гусениц, которые наносят огромный ущерб урожаю. Через 25 лет после начала первых полевых экспериментов с генетически модифицированными культурами многие из них утратили устойчивость к пестицидам, а избыточное применение химикатов уничтожило многих естественных врагов гусениц, что привело к их размножению и увеличило риск уничтожения урожая. Bug старается решить эту проблему, используя не пестициды, а силы природы.

Негри очень заботится о своих маленьких подопечных. В штате компании есть повар, который готовит орехово-масляную смесь, которой они питаются, а в каждой комнате поддерживается оптимальная для созревания яиц температура. Негри продает яйца ос фермерам. Осы вылупливаются и откладывают свои яйца в яйца гусениц, подобно паразитам. Внутри яйца гусеницы созревает осиное яйцо, а, вылупившись, оса поедает гусеницу. Такой органический способ борьбы с вредителями позволяет устанавливать более высокие цены на сельскохозяйственные продукты на мировом рынке.

Инновационной технологией Bug является липкое вещество, которое помогает закрепить, не повреждая, осиные яйца между двумя слоями картона. Фермеры получают стопки листов картона с яйцами внутри и равномерно распределяют их по полю. Сотни яиц находятся внутри такого листа — каждое размером примерно с крупинку молотого перца. Картон защищает их, пока они не вылупятся. Затем, вылетев наружу через маленькие дырочки в картоне, они начинают выполнять заложенную в них генетическую программу.

Как и у Beleza Natural, основная проблема Bug состоит в том, что спрос на ее услуги достаточно высок и для его удовлетворения требуется расширение бизнеса. Компания представляла собой рискованный объект для инвестиций в стране, где венчурное предпринимательство никогда не было особенно развито. Несмотря на наличие отработанной технологии, несколько венчурных фирм не захотели продолжать переговоры, выяснив, что у Bug нет сертификата на продукцию. Однако инвестор Франсиско Жардим решил рискнуть, хотя все остальные и отказались. В настоящий момент Bug — единственная компания, получившая сертификат, и одновременно наиболее перспективное вложение в инвестиционном портфеле Жардима. Бразилия — крупнейший потребитель пестицидов в мире, в последние годы она опередила по этому показателю даже США. Сертификация занимает несколько лет, и, по словам Жардима, в последнее время некоторые ТНК и стартапы стали подавать заявки.

Bug внедряет новые, более производительные мощности по выращиванию яиц — огромный шаг вперед для компании, ведь начиналась ее деятельность в старых домах и заброшенном здании супермаркета.

Пока Bug стремится использовать подъем в сельском хозяйстве страны, в нескольких сотнях миль на запад, в бассейне Амазонки, еще один весьма нетипичный стартап планирует получить прибыль от одного из крупнейших бразильских проектов в сфере возобновляемой энергии. Он называется BS Construtora и отличается тем, что никогда не привлекал ни пенни внешнего финансирования, но уже генерирует около 100 миллионов долларов объема продаж ежегодно.

После нескольких часов в самолете и езды в попутном пикапе мы наконец видим, как лес расступается перед нами и открывает взору нечто похожее на сцену из кинофильма — то ли сонный пригород, в котором начинается действие «Эдвард Руки-ножницы», то ли зловещее селение, где жили Другие в телевизионном сериале «Остаться в живых». Сотни оранжевых, желтых и зеленых домиков, недавно заасфальтированные петляющие улицы, заканчивающиеся обычными для пригородов тупиками. Современные системы канализации и водоснабжения, линии электропередач, телефонные линии и даже Интернет подведены к каждому строению. По голубому небу плывут белые пушистые облака, довершая идиллическую картину и делая ее сюрреалистичной.

Так начинается 120-миллионный проект BS Construtora по сооружению поселка из 1600 домов, укомплектованного тремя школами, баскетбольным клубом, супермаркетом, пожарной станцией, полицейским участком, отелем, несколькими ресторанами и барами, полем для гольфа и прочими атрибутами современной жизни в пригороде. Я думала, что городок Гиваре Базар в Индии, умудрившийся избавиться от москитов, можно назвать современным и чистым, но в таком случае эту деревню следует назвать не иначе как стерильной, со всеми вытекающими плюсами и минусами такого состояния.

Эта деревня — часть мультимиллиардного гидроэнергетического проекта, в рамках которого участок джунглей будет затоплен, взамен северная Бразилия получит дешевый и бесперебойный источник электроэнергии. Этот поселок станет своего рода причудливым пристанищем для инженеров и рабочих, строящих дамбу, и для местного населения, которое переселится сюда, когда их деревни затопит. Большинство рабочих приехали из города. Многие обитатели джунглей никогда раньше не жили в домах. Прекрасный повод поговорить о конфликте культур. Возникает целый ряд потенциальных проблем первого и третьего миров, сосредоточенных в одной мистической деревне на дамбе.

BS Construtora нельзя отнести к транснациональным гигантам вроде тех американских компаний, которые отстраивали разрушенные войной города на Ближнем Востоке. Это стартап. Она выиграла право на реализацию проекта благодаря инновационному подходу, а не взяткам или связям в правительственных кругах. В частности, BS Construtora может делать то, чего не могут большинство строительных фирм — построить дом от начала и до конца за день. Такое возможно за счет технологии заливки бетона в специальные формы, в которых «отливается» целая комната за раз, а не стена, как у других. Секрет в том, что формула бетона для такой заливки должна соблюдаться очень строго, поэтому химики постоянно тестируют ее состав. Затем комнаты, с отверстиями в стенах для электропроводки и канализации, собирают в готовый дом. Основатель BS Construtora Борхес Дос Сантос изобрел эту технологию, по разному поворачивая обувные коробки. Сын бедного фермера, он ходил в школу всего четыре года, после чего вынужден был бросить учебу и помогать отцу на ферме. Отец очень переживал, что не может дать сыну хорошее образование, однако Борхес не собирался удовлетворяться имеющимся положением вещей. Социальное неравенство в бразильской деревне приводило его в ярость еще во времена юности. Ему случалось заходить в гости к друзьям, у которых каждый вечер на ужин было мясо и безалкогольные напитки. Семья Борхесов видела их только по праздникам. Даже в юном возрасте он хотел иметь больше.

В 11–12 лет Борхес Дос Сантос летом продавал мороженое, а зимой подстригал газоны. Он открыл в себе талант предпринимателя, обнаружив, что очень полезно встать чуть раньше конкурентов и позаботиться о своей внешности. «Я принимал ванну в три раза чаще, чем другие дети», — с гордостью говорит он. Мальчишка оказывал своим клиентам дополнительные услуги, например пропалывал цветочные клумбы или вывозил мусор, и его бизнес постепенно расширялся.

В 14–15 лет он работал на стройке, замешивая раствор для кладки, что считалось менее квалифицированной работой по сравнению с профессией каменщика. Семья все в большей мере зависела от его дохода, поэтому ему приходилось вставать еще раньше и работать еще тяжелее. Постепенно он начал повышаться в категории строительных профессий, а в 18–19 лет решил вернуться в школу и был ошеломлен тем, что лучше учителя разбирается в вопросах строительства нового свинарника. Каждый день он ходил к учителю домой и умолял поручить ему выполнение хотя бы небольшого строительного объекта на 1500 квадратных метров. В дальнейшем он получил дополнительные заказы, а его первым наемным работником стал отец. В итоге он смог купить мотоцикл и старый побитый автомобиль бразильского производства.

Большие перемены в жизни прямо связаны с его посещением церкви — но не потому, что, как Марко Гомес, он уверовал в Бога, а потому, что он влюбился в дочь священника Элиану. Когда ее семья переехала в другой город, Борхес, не колеблясь ни минуты, последовал за любимой, прихватив с собой всю свою семью. При этом на его решение не повлияло, что Элиана не хотела иметь с ним ничего общего.

Спустя несколько лет случилась трагедия: брат Элианы, и лучший друг Борхеса Дос Сантоса, погиб в автомобильной аварии. Разделив с девушкой горе, Борхес наконец-то смог завоевать ее симпатию, и через год они обручились. А затем разразилась финансовая трагедия: в неделю, на которую была назначена свадьба, по шестистам выданным Борхесом чекам было отказано в оплате. Стремясь завоевать сердце Элианы, Борхес отнюдь не вел жизнь монаха. Он выручал 200 тысяч долларов в год, но его долги составляли 300 тысяч. За ним водились весьма опрометчивые поступки, например, в течение года он раз двадцать менял машину. Сам он говорит, что всему виной какое-то странное сочетание «…страсти, безумия и впервые попавших в руки больших денег. В городке было 40 тысяч жителей, и в каждом из его заведений я оставил по меньшей мере два чека».

К его великому изумлению, женщина, за которую он столько времени боролся, не оставила его в этой ситуации, хотя времена настали тяжелые. Никто не хотел нанимать Борхеса на работу. Домой ему приходилось возвращаться только после полуночи, поскольку там его караулили кредиторы. У самого старшего его работника, Сальвадора, была большая семья, а Борхес не мог выплатить ему задолженность по зарплате. Ему было безумно стыдно. «Я хотел умереть, — рассказывает он о тех временах. — Я знал, что ему надо кормить семью, но у меня не было ни гроша».

Наконец кто-то из жителей городка заключил с Борхесом контракт стоимостью 50 тысяч долларов на постройку силосной башни. Принимая от заказчика чек на 30 тысяч для закупки материалов, Борхес почувствовал, что его руки дрожат. Он дал честное слово, что ни цента не потратит на выплату долгов до тех пор, пока башня не будет построена. Элиане удалось приобрести необходимые материалы на 30 процентов дешевле, чем это когда-либо удавалось самому Борхесу, так что его прибыль составила весьма приличную сумму. Он построил силосную башню, и они с Элианой постепенно восстановили компанию, а вместе с ней и свое финансовое положение. Несколькими годами позже Борхес уже конкурировал за получение огромного контракта на постройку свинарников, фабрик и полутора тысяч домов. Он ничего не знал о строительстве жилых домов, и вдруг при виде обувных коробок его осенила идея. Он изложил ее устроителю тендера, не имея ни малейшей уверенности в том, что она действительно сработает. «Черт побери! Почему я сам до этого не додумался!» — воскликнул устроитель и отдал контракт ему.

BS Construtora стремится расширить масштабы бизнеса и собирается акционироваться в течение нескольких следующих лет, однако строительство — нелегкий хлеб, и рентабельность здесь обычно невысокая. Контракты на постройку сразу полутора тысяч домов подворачиваются далеко не каждый день, а строительство индивидуальных коттеджей для представителей зарождающегося среднего класса — бизнес, слишком подверженный колебаниям. BS Construtora отказывается вести конкурентную борьбу на основе экономии затрат; девиз компании — качество и скорость, но в результате у конкурентов остается возможность запрашивать более низкую цену и перебивать заказы.

Однако в настоящее время BS Construtora — одна из немногих компаний, обладающая всеми необходимыми ресурсами. Она делает большое дело для своей страны и развивающихся стран в целом. У нее проверенная модель бизнеса, объем продаж, исчисляемый девятизначной цифрой, репутация фирмы, способной реализовывать крупные проекты, и мудрый руководитель. Недавно на работу взяли CEO с дипломом Стэнфордского университета. Его зовут Марсело Миранда, ему чуть за тридцать, и недавно он вернулся на родину. Подобно индийской VNL с ее низкозатратными телекоммуникационными базовыми станциями, BS Construtora способна предложить инновационный путь решения проблемы, который по карману даже бедным странам. Благодаря компании множество переселенцев смогли обрести свой дом.

Возможно, в последние десять лет Бразилия развивается не так быстро, как Китай или Индия, но кумулятивный эффект дает о себе знать, пусть медленно, но верно. Нельзя выделить один фактор, обусловливающий развитие страны, — это сложное взаимодействие многих факторов, в том числе: государственных мер по искоренению бедности и насилия, работы высокотехнологичных компаний типа Crivo, организующей потребительское кредитование, или BS Construtora, способной быстро построить новые и современные поселки; есть и другие компании, производящие потребительские товары для быстрорастущего среднего класса. Ну а компании в отраслях, производящих биржевые товары и создающих возобновляемые источники энергии, способны обеспечить взрывной рост производства в промышленности в целом, как это сделали компании по производству компьютеров в США в конце XX столетия. В итоге глубоко разделенная нация — село и город, трущобы и особняки — наконец-то становится единым целым.

Сан-Паулу — деловой центр Бразилии, но близлежащий Рио-де-Жанейро в наибольшей степени символизирует собой неповторимую красоту страны, ее страсть и колорит. По мере того как престиж Бразилии в глазах Уолл-стрит и транснациональных компаний растет, Сан-Паулу обретает шанс восторжествовать над самым прекрасным городом Восточного побережья. В традиционной бразильской шутке говорится, что огромная статуя Христа в Рио вовсе не жаждет заключить в объятия своих последователей, как принято думать; она просто готовится зааплодировать, когда бездельники, заполонившие пляжи города, наконец-то решат поработать. Но в 2016 году Рио будет принимать летние Олимпийские игры. Несмотря на то что чемпионат мира по футболу в Южной Америке проводился неоднократно, летняя Олимпиада впервые пройдет на континенте. Если Рио сумеет остановить преступность и насилие, то город и страна завоюют дополнительные очки в глазах мирового сообщества. Имидж страны на мировой арене совсем не безразличен бразильским предпринимателям. Хотя страна давно привлекает внимание инвесторов с Уолл-стрит, вкладывающих деньги в приватизацию огромных государственных предприятий или предоставляющих займы правительству, очень немногие венчурные фирмы инвестируют в бразильские проекты. Особенно это касается тех, кто финансирует венчурные проекты на ранних этапах. Учитывая, какие инвестиции идут в Китай и Индию, это просто удивительно.

Инвесторы из Кремниевой долины объясняют такое положение двумя причинами. Первая — преступность и насилие. У богатых инвесторов широкий выбор стран для вложения средств, поэтому им требуется серьезная причина, чтобы оправдать огромный риск инвестиций в экономику Бразилии. В настоящее время доходность вложений в бразильские проекты не так уж высока, как была в свое время в Китае. Вторая причина состоит в характере личных отношений. Венчурный бизнес долгое время имел региональный характер, и единственный способ его ведения в глобальном масштабе — посредством личных связей. Инвестиции направлялись в Китай в изобилии благодаря разнообразию предпринимательских возможностей и высокой доходности; в Индии та же ситуация наблюдалась благодаря именно личным контактам. Инвесторы из Кремниевой долины верят в Индию.

Влиятельнейший бразильский предприниматель в Кремниевой долине — это уже упоминавшийся в этой главе Касарес, да и тот родился в Аргентине. Отчасти это результат бразильского изоляционизма. Многие люди не хотят уезжать из страны. Иммиграционная политика США приводит к тому, что большинство приезжающих в Кремниевую долину стремятся вернуться домой. CEO BS Construtora Миранда окончил курс мини-МБА в Стэнфордском университете тогда, когда экономика США впадала в рецессию. Американские компании говорили, что «сейчас неподходящее время» для найма иностранцев, к тому же он получил около дюжины заманчивых предложений из Бразилии.

Без наличия прочных личных контактов венчурный капитал Кремниевой долины никогда не потечет в Бразилию, да и Бразилия — далеко не единственная страна, на него претендующая. Чили внедряет программу агрессивного привлечения капиталов и талантов из Кремниевой долины; многие компании, разрабатывающие социальные игры, расширяют операции в Аргентине. Эта страна, кстати, в 1990-х получила больший объем венчурного капитала, чем любая другая в Латинской Америке.

Это плохие новости для местных предпринимателей вроде Гомеса, пытающихся создать интернет-компании по образцу Кремниевой долины и имеющих в своем распоряжении наличные деньги и связи. Но вряд ли катастрофа. Венчурный капитал может быть катализатором развития, но, как доказывает опыт описанных в данной главе компаний, его наличие — еще далеко не все. Гомес строит интернет-компанию за счет местных фондов, как и Bug. Основатели Spoleto создали сеть из более 250 ресторанов за счет собственного капитала и задолженности кредиторам. Beleza Natural сформировала сеть салонов красоты с ежегодным объемом продаж более 50 миллионов долларов в сегменте рынка, на который не обращали внимания глобальные корпорации. Зато тысячи бразильских женщин не могли жить без такого рода услуг. BS Construtora увидела инновационную идею там, где больше ее никто не увидел, и благодаря этому смогла заключить 120-миллионный контракт. США стали сверхдержавой благодаря своему предпринимательскому духу, и такой же самостоятельностью и надеждой на собственные силы отличаются наиболее перспективные сектора зарождающейся предпринимательской экосистемы Бразилии.

Более того, у нее есть даже ряд преимуществ, на которые не всегда обращают внимание западные страны. Просто спросите у деловой элиты Индонезии — страны, превышающей по площади Бразилию, но при этом игнорируемой бизнес-кругами Запада, она даже не имеет своего обозначения в рейтинге Goldman Sach. А ведь в Индонезии последствия колонизации оказывают еще большее влияние на расцвет предпринимательства.

Глава 9. Главный секрет развивающегося мира.

Когда Кипутре было под тридцать, он написал письмо Уолту Диснею. Ему как раз выделили участок пляжа от харизматичного и распутного первого президента Индонезии Сукарно, одержимого идеей превращения Джакарты в современную столицу, даже если по ходу дела придется довести до разорения все остальное население страны. Кипутра, который, как и большинство индонезийцев его поколения, предпочитал, чтобы его называли только по имени, недавно окончил архитектурный университет и однажды побывал в Диснейленде. Нельзя сказать, что его сильно поразили герои сказок, разгуливающие по дорожкам, песни и парады, верховые прогулки и тому подобные вещи, но он буквально влюбился в диснеевское понимание архитектуры. Он писал мэтру о том, что мечтает видеть его своим партнером в проекте тематического парка в диснеевском стиле в Джакарте.

Дисней ответил, что не собирается открывать Диснейленд в Джакарте и настоятельно рекомендует Кипутре не использовать его имя. Индонезиец был не столько рассержен, сколько растерян. Он-то ясно видел прекрасные перспективы проекта! Как же мог такой человек, как Дисней, не заметить их? Стремясь во что бы то ни стало доказать свою правоту, он разбил парк развлечений в партнерстве с компанией Ancol. Затем построил порт. Добавил артистическую деревню. Открыл рестораны, отели, поля для гольфа. Построил дома и Sea World. В настоящее время Ancol — четвертый по посещаемости в мире после Disney World, Tokyo Disney и Диснейленд. Он даже опередил Disneyland Paris. И в свои восемьдесят Кипутра не собирается останавливаться на достигнутом, по крайней мере пока не выведет компанию на первое место.

В Индонезии проживает 240 миллионов человек — это четвертый показатель в мире, — но до некоторого времени ей не уделяли особого внимания западные транснациональные компании. Страна богата природными ресурсами, в том числе нефтью и минеральными ископаемыми; в благоприятных климатических условиях произрастает свыше 30 тысяч видов растений, включая кофе, рис и другие ценные культуры. Впрочем, судя по примеру Израиля, численность населения и природные ресурсы — это еще не все. ВВП Индонезии, при всех ее несметных богатствах, составляет 510 миллиардов долларов; аналогичный показатель в Мексике — 847 миллиардов долларов при в два раза меньшей численности населения, а в Сингапуре 181 миллиард, притом что там проживает менее 5 миллионов человек. В экономическом отношении Индонезию можно сравнить со спящим гигантом. Причин тому много: в XX веке она была одной из самых нестабильных, подверженных природным катаклизмам стран с авторитарным режимом.

С момента голландской колонизации и до установления протектората Японии прошло 350 лет. Голландия проводила жесткую колониальную политику, индонезийцы работали как рабы, а колоссальные природные богатства этой земли расхищались. Системы образования для коренных жителей не было, везде царило беззаконие. Индонезийцев ничему не обучали, и они не могли претендовать на престижные рабочие места. Голландские завоеватели стремились держать их в подчинении. Только китайским иммигрантам позволялось основывать компании, поскольку голландцы видели местными предпринимателями именно их, а не коренное население. Все эти условия оказали долговременное влияние на развитие страны. Возможно, индонезийцы — единственная нация, завидовавшая в XX веке китайцам. «Они жили при коммунистическом режиме всего 50 лет, а мы — 350», — сетует Кипутра. После провозглашения независимости Индонезия пережила нескольких диктаторов: сначала Сукарно, заигрывавшего с Коммунистической партией, затем Сукарто, ставшего Сукарно номер два, захватившего власть в результате государственного переворота и устроившего массовые гонения на своих противников. Он всеми способами заискивал перед западными странами, яростно выступая против коммунизма во времена холодной войны, за что США оказывали ему существенную финансовую и дипломатическую поддержку.

При Сукарто в Индонезии три десятилетия подряд наблюдался устойчивый экономический рост, но почти все его плоды были уничтожены тяжелейшим финансовым кризисом, разразившимся в Азии в конце 1990-х годов. Любая компания или фаворит Сукарто могли открыть банк, что привело к хаотическому взаимному кредитованию и усугубило финансовый кризис в стране[45]. «Не только мафиози имели банки, но и дети Сукарто, его коррумпированные неприбыльные фонды, а также отдельные группировки в вооруженных силах страны», — говорится в книге Джо Стадвелла «Asian Godfathers» («Азиатские крестные отцы»)[46].

Дело приняло плохой оборот, когда все эти банки стали объявлять о банкротстве, а индонезийское правительство — раздавать олигархам миллиардные займы, причем большая часть этих средств была выведена в Сингапур; на правительство же возлагалась миссия разбираться с активами, предоставленными в обеспечение займов, реальная стоимость которых не имела ничего общего с номинальной[47]. Газета Time Asia оценивала состояние семьи Сукарто в 15 миллиардов долларов, обвиняя его в мошенничестве, но судить президента не стали из-за усугубившихся проблем со здоровьем. Постепенное обесценивание индонезийской рупии и ценных бумаг на фондовой бирже Джакарты вызвало волну протестов, прокатившихся по всей стране, еще раз доказав, насколько хрупка политическая и экономическая стабильность в Индонезии[48]. В условиях разрушительного кризиса страна оказалась в числе наиболее сильно пострадавших. Наконец, после студенческой демонстрации 1998 года, окончившейся кровопролитием, Сукарто вынужден был подать в отставку. Формально Индонезия представляет собой демократическое государство, но политическая ситуация в стране отличается крайней нестабильностью, и с 2001 года президент меняется чуть ли не ежегодно. До избрания нынешнего главы государства Сусило Бамбанга — по прозвищу СБЮ — ни одному президенту Индонезии не удавалось продержаться на этом посту до конца конституционно оговоренного срока. СБЮ говорит правильные вещи, ратует за укрепление экономики страны, внесение благоприятных для бизнеса изменений в трудовое законодательство, искоренение коррупции и непотизма[49] в правительстве. Но при Сукарто он был генералом, и это дает повод задуматься, а не обнаружится ли в его личности и темная сторона[50].

В начале 2000-х годов страны Запада стали проявлять повышенный интерес к развивающимся экономикам, а Индонезия постепенно решала свои политические и экономические проблемы. Однако в 2004 году ей пришлось пережить страшное цунами в Индийском океане, оказавшееся одним из самых разрушительных в истории и спровоцированное вторым по силе среди когда-либо зарегистрированных землетрясений. В довершение всего после 11 сентября 2001 года на Западе начали множиться сомнения в целесообразности ведения бизнеса с крупнейшей мусульманской страной мира. С учетом всего вышесказанного становится понятно, почему западные инвесторы игнорируют Индонезию. Эта страна не простая даже с географической точки зрения, поскольку включает 17 тысяч островов, многие из них необитаемы. Только на признание вод между островами суверенной территорией Индонезии у международного сообщества ушло 30 лет.

Даже самые ожесточенные критики признают огромные достижения островного государства. Многие из них связаны с именем СБЮ, чей рейтинг постоянно колеблется около отметки 70 процентов[51]; к тому же он выиграл вторые президентские выборы с оглушительным перевесом. Экономический рост характеризуется показателем 6 процентов в год, инфляцию удалось обуздать, равно как и индонезийскую бюрократию[52]. Риск государственного переворота все еще сохраняется, но сегодня Индонезия кажется гораздо более стабильной по сравнению со своими соседями — Филиппинами и Таиландом.

Кипутра был непосредственным свидетелем всех описанных событий. Он родился еще при голландском колониальном господстве, когда только китайцам разрешалось заниматься бизнесом. Его отец, владелец магазина, был арестован и расстрелян во времена японской оккупации. В период гонений на китайцев в конце правления Сукарто Кипутра затаился в своем особняке в ожидании неминуемого звонка, охваченный ужасом от происходящего. Он поклялся Богу, что станет другим человеком, если его бизнес и семья уцелеют. Когда валютная и банковская система страны потерпела крах в конце 1990-х годов, Кипутра оказался одним из немногих олигархов, не переведших капитал в Сингапур. Он был по уши в долгах, но сумел рассчитаться с кредиторами, а затем и вернуть свое состояние, приумножив его. Хотя он старательно скрывает его истинные размеры, ясно, что он один из богатейших индонезийцев. Принадлежащие ему три девелоперских компании платят более 100 миллионов долларов налогов ежегодно. Возможно, его семья относится к этническим китайцам, но сам Кипутра до кончиков волос индонезиец и сегодня полон решимости вложить все свои средства и отдать все свои силы для реализации последнего глобального проекта — формирования класса предпринимателей, способных изменить судьбу страны. Эта идея пришла ему в голову в 70-й день рождения. Он оглянулся на свой жизненный путь, пройденный от бедного осиротевшего мальчишки из заброшенной островной деревушки до миллиардера в сфере недвижимости. Внезапно ему пришло в голову, что Индонезия нуждается всего лишь в том, чтобы таких людей, как он, стало как можно больше, и тогда страна сможет совершить экономический рывок.

Отойдя от дел, Кипутра учредил консалтинговую фирму для компаний-девелоперов. Но он привык брать бразды правления в свои руки, поэтому стал сам курировать строительство сначала зданий, затем кварталов, а потом и целых мини-городов. Он построил двадцать пять небольших городков, разместившихся на площади 25 тысяч квадратных гектаров. В столице страны Джакарте, фигурально выражаясь, его «отпечатки» можно найти везде. Когда я спросила, какой из проектов ему наиболее дорог, он ответил: «Тот, над которым я работаю сейчас» — а сейчас он поглощен модернизацией страны. Только тот, кому наскучило строить города, может замахнуться на перестройку 240-миллионной страны.

Команда Кипутры потратила много сил на исследования того, чем индонезийские предприниматели отличаются от предпринимателей других стран. По ее подсчетам, в Индонезии насчитывается около 400 тысяч предпринимателей с быстрорастущим бизнесом, или меньше 0,08 процента от общей численности населения. Для сравнения, в США их 13 процентов от общей численности населения, в Индии — 1,2 процента, а в Малайзии — 2 процента. Кипутру шокировали данные о том, что в Сингапуре этот процент близок к 7. «В Индонезии есть полезные ископаемые, уголь, нефть, а что есть в Сингапуре?! Ничего! Однако их валовый доход в 15 раз превышает наш!» — в сердцах восклицает он. С его точки зрения, природные богатства Индонезии — это одновременно ее благословение и проклятие. Великие предприниматели создают свои империи, не имея ничего, кроме идей. «Единственный способ сделать деньги — это добыть их из недр земли. Поэтому нефть стала проклятием для Индонезии. Она привлекла сюда голландцев».

Кипутра считает свою цель вполне реальной: через 25 лет процент предпринимателей в общей численности населения страны должен вырасти до 2 процентов. Проблема, с его точки зрения, кроется исключительно в образовании. Для бедной нации индонезийцы довольно образованны, но не в том, что нужно. Они идут учиться, чтобы устроиться на государственную службу. Никто не планирует сам создавать рабочие места. «Это мировоззрение следует изменить», — повторяет Кипутра вновь и вновь.

В 2006 году он инвестировал 10 миллионов долларов в открытие курса преподавания делового администрирования в университете, а в 2010-м — первый выпуск из 166 студентов покинул стены учебного заведения. Более ста из них уже основали собственный бизнес. Студенты слушали базовые учебные курсы четыре дня в неделю, а по средам изучали практические аспекты предпринимательства — от моделирования деловых ситуаций до основ управления предприятием. Но Кипутра старался научить их кое-чему еще, выходящему за рамки учебной программы. По всему университету расклеены плакаты со списком основных качеств, необходимых предпринимателю по мнению Кипутры: страсть, независимость, умение чувствовать рынок, креативность и инновационность, способность идти на разумный риск, высокая нравственность, упорство. Во вступительной лекции олигарх предупредил, что им придется уйти, если они решат стать наемными работниками. Он считает, что тот факт, что студенты порой бросают университет ради того, чтобы начать свой бизнес, доказывает эффективность его программы. Но и этого недостаточно, чтобы изменить страну. Он хотел охватить каждого студента в Индонезии, поэтому и открыл курсы Training of Trainers по методике обучения предпринимательству для преподавателей всех вузов Индонезии. Сегодня их уже прослушали более двух тысяч преподавателей из 350 университетов. Но, не удовлетворившись и этим, Кипутра обратился в ассоциацию Ewing Marion Kauffman за помощью в их усовершенствовании[53]. Он хотел выяснить, каким образом США удалось добиться такого высокого процента предпринимателей от общей численности населения (13 %). Совместно с ассоциацией Kauffman он разработал глобальную программу обмена лекторами, и более десятка индонезийцев в течение шести месяцев посещали университеты Бостона, Кремниевую долину и другие известные центры обучения предпринимательству, чтобы изучить те приемы ведения бизнеса, которые приносят успех. В программу было вложено еще 9 миллионов долларов.

Кипутра категорически не согласен с теми, кто считает, что человеку либо дано, либо не дано стать предпринимателем, что деловая жилка должна быть врожденной и что развить в себе подобные способности невозможно. Он утверждает, что талант предпринимателя могут и должны развивать родители, школа и общество, что и происходит в США. В Индонезии он всячески старается создать такую систему школьного образования, которая способствовала бы проявлению предпринимательского дара. Его самого буквально до момента ареста всячески поддерживал отец. «Возможно, я достиг бы в десять раз большего, если бы чувствовал поддержку со стороны своих близких и получил бы соответствующее образование», — говорит он. Он обращает мое внимание на то, что большинство индонезийских компаний основано индонезийцами китайского происхождения. Таково одно из последствий голландской колонизации. «Не из-за наших генов, а из-за дисциплины, — объясняет он. — Предпринимательству можно научиться, и опыт Индонезии это подтверждает».

В течение трех лет Кипутра неустанно лоббировал перед администрацией СБЮ вопросы продвижения культуры предпринимательства на национальный уровень. Пресс-секретарь президента Дино Патти Джалал (ныне посол Индонезии в США) вспоминает первую беседу с Кипутрой, по его словам, она «открыла ему глаза». «До нашей встречи я никогда не слышал, чтобы тема предпринимательства звучала так интригующе, обычно такие разговоры навевают скуку, — говорит он. — Но в разговоре с ним я понял: вот оно! Это и есть магическая формула». На следующий день в речи президента впервые прозвучала тема индонезийского предпринимательства, став с тех пор краеугольным камнем его политики.

Кипутра не разделяет мнения американцев, считающих, что в деле стимулирования инноваций от правительства требуется только вовремя убраться с их дороги. «Мы должны привлекать правительство, потому что собираемся изменить облик нации в целом. Пока же наш частный сектор вот такой», — он сводит пальцы вместе так, будто держит что-то размером с комара. Кипутра понимает, что если Индонезия собирается добиться успеха, ей не следует копировать опыт Израиля, Индии, Китая или Кремниевой долины. Стране предстоит решить характерные только для нее проблемы и использовать имеющиеся только у нее преимущества.

Кипутра даже финансировал съемки фильма о предпринимательстве, чтобы заинтересовать молодежь. Съемочная группа уже трижды показывала ему отснятый материал и вносила исправления, но он все еще не удовлетворяет его. «Они уже ненавидят меня, но я каждый раз возвращаю фильм на переделку, — говорит он, хитро улыбаясь. — Он должен не только информировать, но и увлекать».

Индонезия, как и другие некогда колонизированные страны, провела весь XX век в борьбе за независимость и выяснении потребностей и стремлений населяющих ее многочисленных народностей. Сегодня в последнем вопросе достигнут консенсус: все заинтересованы в повышении уровня жизни и построении стабильной экономики, что обусловило расцвет ее частного сектора. Но для Кипутры это означает и кое-что еще. Индонезия — крупнейшая мусульманская страна в мире, но лишь небольшая часть населения — сторонники исламского фундаментализма, большинство же питает симпатию к арабскому миру и его религии подобно тому, как в США благоволят к Израилю. Кипутра считает, что развитие предпринимательства — лучший способ профилактики радикализации мусульман. По его мнению, ничто лучше процветания не излечивает людей от радикализма.

Администрация СБЮ тоже заинтересована в появлении сил, препятствующих радикализации. «Ислам нужно адаптировать к условиям XXI века, — говорит Джалал. — Мы не можем оставаться в стороне от глобального предпринимательства; следует установить партнерство с западными странами». В 2010 году, выступая перед мусульманскими лидерами, СБЮ заявил: «Мусульмане должны понимать, что славные дни побед XIII века не вернутся. — И добавил: — Нам нужно показать западному миру истинное лицо ислама. Это вовсе не Талибан или Аль-Каида. Мы — новое лицо ислама».

Что же, смелое заявление. Если Индонезия примет идеи предпринимательства, демократии и умеренного ислама, она не останется забытым игроком в глобальном бизнесе и мировой политике. Но пока многие западные компании считают ее гораздо более радикальной страной, чем она есть на самом деле, создаются возможности для местных предпринимателей. Особенно это справедливо для таких отраслей, как интернет-экономика и производство потребительских товаров, например косметики.

В офисе Марты Тилаар всего чересчур. Он пропитан парфюмерными ароматами и похож на эстрогеновый оазис в этой жаркой и влажной стране. Здесь много фигурных бутылок, наводящих на мысль о прячущихся внутри джиннах, вышитых накидок, атласных диванчиков, рисунков роз и лотосов. Потолок над рабочим столом Марты украшает фреска с изображением роз, сыплющихся из облака. На каждой стене — портреты женщин. Не хватает только поющих птичек. И все это царство Тилаар, одетой столь безупречно, словно она спустилась на голубой атласный диванчик прямо из облака. Марта носит замысловато вышитый бисером яркий костюм с юбкой. Черные волосы тщательно уложены в пышную прическу, кажется, ее безупречно свежий макияж нанесен всего несколько минут назад. «Мне 74 года, — гордо говорит она. — И никаких подтяжек или ботокса! Да и можно ли представить, чтобы я плохо выглядела? Кто же тогда будет покупать мои товары?!» Она излучает уверенность и мягкий шарм, чему стоило бы поучиться каждому выпускнику университета.

Тилаар одержима феминистическими идеями как в личном, так и в профессиональном плане. Она потратила 40 лет на создание косметической империи в Индонезии, и ее путеводной звездой всегда была огромная статуя богини из индуистского пантеона, установленная перед штаб-квартирой компании в Джакарте. У богини четыре руки, и Тилаар с увлечением объясняет значение каждой из них. В одной руке богиня держит молитвенник, призывая женщин быть твердыми в вере; в другой — ситар, что символизирует важность умения очаровывать окружающих. «Если вы играете фальшиво, никто не захочет вас слушать», — утверждает Тилаар. В третьей руке богини — перо, которое в древние времена использовалось для письма. По словам Тилаар, это символ образованности и знаний, без которых невозможна независимость женщины. В четвертой руке — цветок лотоса, олицетворяющий женственность. «Лотос можно посадить в какую угодно грязь, однако им можно украсить и дворец. Женщине нужно уметь приспосабливаться и к хорошим, и к плохим временам». Для Тилаар это типичный пример красоты, не зависящей от места и обстоятельств. «Дело не только в лице, — говорит она. — Женщины должны быть бесконечно мягкими и при этом очень сильными».

Теперь понятно, почему люди зовут ее индонезийской Опрой Уинфри, хотя она и не ведет телевизионных шоу. Через свою сеть спа-центров и салонов красоты Тилаар обучила и обеспечила работой тысячи индонезийских женщин, которые в противном случае вынуждены были бы горбатиться за пропитание на фермах или, и того хуже, оказались бы проданными в сексуальное рабство в страны Юго-Восточной Азии. Десять лет назад она приехала на Бали, и одна женщина пришла повидаться с ней. Она выглядела измученной, с глубокими кругами под глазами и торчащими скулами. «Марта, Марта! — воскликнула женщина, завидев ее. — Я пользуюсь вашими продуктами каждый день!».

Сначала Тилаар была шокирована: вряд ли эту женщину можно было считать идеалом красоты, но шок лишь усилился, когда она услышала ее историю. Когда-то та была кинозвездой в Джакарте, но затем настали тяжелые времена, и семья вынудила ее вернуться домой и продала в сексуальное рабство. Это был единственный способ выручить достаточно денег, чтобы прокормить родственников. Тилаар много месяцев вспоминала эту женщину и наконец открыла обучающий центр на Бали, чтобы дать таким, как она, хоть какой-то выбор.

Попасть в академию Тилаар означает даже больше, чем просто получить достойную работу. «Я подыскиваю симпатичных девушек и обучаю их основам косметологии, скромности и вежливости», — говорит она. А затем рассказывает историю одной из своих подопечных, которая училась у нее, и став весьма элегантной и утонченной, вышла замуж за банкира и переехала в Малайзию. Там она открыла собственный спа-салон. Еще одна женщина работала горничной, до того как Тилаар взяла ее к себе и научила парикмахерскому делу. У нее открылся талант, и вскоре ученица Марты стала личным парикмахером первой леди Индонезии. Когда президент и первая леди поехали с визитом в США, то взяли с собой и ее. Тилаар приходилось бывать в Вашингтоне, и она поинтересовалась, где же та останавливалась. Не слишком образованная женщина ответила: «В доме Лоры Буш». У Тилаар есть ее фотографии с матерью Терезой, Хиллари Клинтон и Линдой Эвангелистой, поэтому она смеется, рассказывая эту историю: «Надо же, я в Вашингтоне останавливаюсь в отеле, а моя ученица — в Белом доме!» Затем резко серьезнеет и добавляет: «Я должна помочь как можно большему количеству женщин, прежде чем отойду от дел». Со своим стремлением к женскому равноправию Тилаар — не типичный для крупнейшей мусульманской страны олигарх, по крайней мере по представлениям американцев. Но подобное мировоззрение стало одной из причин ее успеха на ранее не освоенном рынке. «Все мусульмане любят делать макияж, — говорит она. — Все любят спа-процедуры. Все любят красивые вещи». Когда она открывала свое дело, лишь три транснациональные компании занимались продажей косметики в Индонезии, причем их товар не соответствовал климатическим и культурным особенностям страны.

Некоторые продукты разработаны для тех женщин, которые с головы до ног закутываются в покрывала и постоянно пребывают в жуткой жаре. Многие из них лысеют, так как влажность очень плохо влияет на волосы, весь день скрытые одеждами. Многие преждевременно седеют, потому что при недостатке солнечного света в волосах перестает вырабатываться меланин. Молодые и более современные индонезийки желают приобрести характерную бледность и западный стиль. Тилаар предлагает косметику, помогающую в каждом из этих случаев, причем изготовленную исключительно из натуральных препаратов — в ней, например, используется 5 тысяч видов местных растений и 3 тысяч специй, собираемых на 17 тысячах островов Индонезии. Тилаар годами объезжала на велосипеде местные селения и разговаривала с шаманами о лечебных и косметических свойствах растений. «Иногда люди говорили: „Посмотрите на эту сумасшедшую, чем она занимается?“ — рассказывает она. — Но, я считаю, вдохнуть душу в глобализацию можно, только обогатив ее местной мудростью». Во время интервью у меня разболелась голова, и я полезла в сумочку за лекарством, но Тилаар выбежала во двор и через некоторое время вернулась с чашечкой горячего, ароматного и очень вкусного зеленого чая. «Лучше выпейте вот это». Она родилась слабым болезненным ребенком в маленькой деревне на острове Ява. Доктор предупредил ее мать: «Вам придется запастись терпением, девочка будет плохо учиться». Ее сестре и брату все давалось легко, а Тилаар приходилось бороться за каждый балл. Рейтинг в Индонезии значит очень много, поскольку, как и в Индии, от него зависит возможность устроиться на престижную работу и пробиться в начальники. Однажды Тилаар прибежала домой с криками: «Мама! Я наконец-то получила рейтинг! Я теперь третья с конца в классе!» Мать не обрадовалась этой новости и сказала: «Тебе придется пробивать себе дорогу в жизни руками и ногами. Ты будешь тяжело работать». Именно мать поддержала ее стремление стать предпринимателем. Как-то раз Тилаар вытащила немного денег из материнской сумочки, чтобы купить сладостей. Мать долго ругала ее, объяснив, что деньги надо вернуть, для чего нужно найти способ их заработать. Тогда Тилаар пошла на рынок, купила сладостей и орехов, упаковала их в пакетики поменьше и продала своим друзьям с прибылью. Она продавала манго с дерева, росшего за их домом, делала браслеты и ожерелья из сушеных фруктов и растений. Способностей к учебе у нее не было, поэтому ей очень рано пришлось научиться использовать все, что дала природа, чтобы пробиться в жизни.

В 1960-х Тилаар приехала в США вместе с мужем. Тот был преподавателем и получил грант на стажировку в университете. Тилаар тоже учительствовала в Индонезии, но в США ей запрещалось работать согласно требованиям визового режима. Организовав бизнес по присмотру за детьми, она за первый же месяц получила в 10 раз больше, чем ее муж, подрабатывавший в библиотеке. Затем поступила на курсы косметологов. Спустя пять лет супруги вернулись в Индонезию и купили дом недалеко от посольских резиденций в Джакарте. Тилаар платила газетчикам за рассылку рекламы в англоязычные издания, где говорилось: косметолог, прошедший подготовку в США, предлагает косметические услуги. «Буду рада служить вам!» — гласила реклама.

Сегодня у нее 48 спа-салонов, 40 розничных магазинов и 9 различных косметических брендов, под именем которых продается более 5 тысяч продуктов стоимостью от 1 до 10 долларов. Школа красоты Марты Тилаар за эти годы выпустила 300 тысяч студентов, причем некоторые из них проходили только базовый курс по макияжу. Но дорога Марты к успеху не всегда была гладкой. Бизнес серьезно пострадал в результате экономического кризиса конца 1990-х годов. Она владела банком в Сингапуре с задолженностью 1 миллиард рупий, а в результате инфляции эта цифра достигла 6 миллиардов. Тилаар прилетела на встречу с менеджерами банка и пообещала полностью погасить задолженность. Сегодня ее компания выручает 100 миллионов рупий в год, причем в 2007–2009 годах объем продаж увеличивался на 20 процентов ежегодно. В значительной мере компания обязана своим успехом CEO Хартанто Сантозе. Тилаар отмечает, что она — больше стратег, чем менеджер.

Между ними периодически возникают разногласия, поскольку Сантоза руководствуется деловыми соображениями, а Тилаар — порывами души. По характеру она упрямый идеалист. Пятнадцать лет назад компания купила большой участок земли, на котором Сантоза хотел построить завод. Но Тилаар настояла на размещении там учебной фермы, цитируя свою бабушку, которая говорила: «Если ты используешь растения, то должна уметь выращивать их». Сантоза отказался, подчеркнув, что участок слишком дорогой. Тогда Тилаар выкупила эту землю на собственные деньги и сделала-таки по-своему. Кроме того, она ежегодно финансирует конкурсы красоты, опасаясь, что Индонезия может оказаться не представленной на конкурсах «Мисс Мира» или «Мисс Вселенная». В Индонезии проведение таких мероприятий сталкивается с большими препятствиями ввиду противодействия религиозных кругов. Тилаар говорит, что отдает предпочтение «Мисс Мира», поскольку там больше внимания уделяется способностям девушек и во время выхода в купальниках разрешено одевать саронги.

Интересно, что ни Кипутра, ни Тилаар, ни правительство Индонезии не считают своим союзником в деле формирования нового поколения предпринимателей Интернет. Индонезия избавилась от повального увлечения социальной сетью Friendster в начале 2000-х годов, став мощной силой в веб-пространстве и захватив большинство компаний Кремниевой долины врасплох колоссальным ростом трафика. Малоизвестные шоу, получавшие награды в Индонезии, активно обсуждаются в Twitter; именно индонезийцы образовали вторую по численности аудиторию Facebook в мире, а в 2010 году выиграли первый бедж Super Swarm в местной версии игры Iron Man 2. Следует отметить, что ее американским поклонникам такое удавалось только на крупных ИТ-конференциях. В Индонезии проживает больше всех любителей этой игры, второе по численности сообщество Facebook, а также больше всего клиентов Twitter на душу населения. Если американская интернет-аудитория интересуется главным образом транзакциями и информацией, китайская — онлайновым видео и глобальными сетевыми играми, то индонезийская в основном увлекается общением в социальных сетях. Электронная почта получила распространение в стране относительно недавно, толчком к этому послужила необходимость введения электронного адреса для создания аккаунта в большинстве социальных сетей, например в Facebook. В социальных сетях ведется мелкая интернет-торговля, а также популярные игры.

Этот феномен приоритета социальных сетей создал уникальную интернет-экосистему в Индонезии, где виртуальный и реальный мир тесно переплетены и все вертится вокруг обеспечения реальных транзакций и коммуникаций. В полночь пятницы в Джакарте подростки набиваются в прокуренные грязные интернет-кафе, чтобы поиграть в FarmVille или поболтать в Facebook. Перегруженные гудящие серверы расставлены на высоких полках, ведь в Индонезии существует только два вида погоды — очень жаркая и очень дождливая. Если поднять серверы почти под потолок, то жар от процессоров не будет перегревать комнату; а если вдруг помещение подтопит, посетители смогут продолжать играть, так как сидят высоко. В ранние утренние часы интернет-кафе превращаются в неформальные «черные рынки», где продаются кредиты для игры в покер Zynga. Один «брокер» сказал, что зарабатывает более 20 тысяч в месяц, обходя эти кафе, продавая и покупая электронные чипы во всем городе. Как китайские компании Tencent и Giant Interactive, предприниматели в Индонезии считают, что онлайн можно неплохо зарабатывать, если предоставить клиентам удобный способ оплаты.

Данные о том, сколько индонезийцев имеют доступ к Интернету, колеблются от 20 до 40 миллионов человек, что примерно соответствует численности интернет-аудитории Бразилии или Индии, хотя в этих странах более развитый рынок. Причем это информация только о доступе в Сеть с компьютеров. Мобильный Интернет в Индонезии получил широчайшее распространение, а смартфоны BlackBerry — самая популярная техника. Тем, кто не может себе позволить данное устройство, местная компания Nexian предлагает поддельные телефоны Qwerty китайского производства за небольшую часть от реальной стоимости оригинальных моделей, к тому же адаптированные, например с записями местных музыкальных групп и артистов. Всего за несколько лет Nexian превратилась из никому не известной компании в продавца свыше 5 миллионов телефонов в год, сумев отвоевать долю рынка у Nokia. Предпочтение, отдаваемое индонезийцами аппаратам со стандартной клавиатурой, а не с сенсорным экраном, понятно, если учесть, что интернет-интересы жителей связаны прежде всего с Twitter, общением в социальных сетях и обменом сообщениями. Как и в других развивающихся странах, доступ в индонезийский виртуальный мир в большей мере обеспечивается телефонами, а не ноутбуками, а сам он отличается удивительно социальным характером. В отличие от Китая, Индии и даже Израиля почти ни одна западная ИТ-компания не ведет бизнес в Индонезии. Можно отметить только Yahoo! которая открыла представительство с десятком сотрудников и в 2010 году скрыто начала делать предложения о приобретении мелких местных стартапов. Возможно, в мире нет другой столь многочисленной и столь мало пользующейся вниманием компаний из Кремниевой долины и венчурных предпринимателей интернет-аудитории. Хотя ситуация обещает измениться в связи с планами Google открыть первое местное подразделение с индонезийскими работниками. Скорее всего, этим дело не ограничится.

В результате в текущий момент веб-экономика Индонезии представлена несколькими сотнями предпринимателей преимущественно в Джакарте, познакомившихся благодаря Twitter и создавших собственное сообщество усилиями местного блогера Рамы Мамуайи. Он один из немногих регулярно освещает происходящее в интернет-экономике страны, представленной сотнями мелких компаний. Поскольку индонезийскую экономику этой сферы никогда особенно не рекламировали, она развивалась естественным путем — как это было в начале истории Кремниевой долины — и совершенно иначе, чем интернет-экономики Китая, Индии или Израиля, «подогретых» притоком западного венчурного капитала. Кремниевая долина выиграла у Бостона борьбу за право стать центром венчурного предпринимательства прежде всего благодаря своей культурной открытости: компании обменивались сотрудниками, капиталом, идеями и ценными советами. В Долине нередко можно увидеть конкурентов, мирно обедающих за одним столом и обсуждающих деловые возможности, которые затем расходятся по офисам, чтобы найти способы вытеснить друг друга с рынка. То же самое происходит и в формирующейся интернет-экономике Индонезии; конкурентные ставки невысоки, ведь пока источники финансирования и объемы продаж незначительны. Поскольку рыночные возможности возникают по мере развития рынка, ни у кого не возникает ощущения, что выигрыш одного — это проигрыш другого. Все работают вместе.

Например, самой большой проблемой, с которой пришлось столкнуться, является организация онлайн-платежей в стране, где отсутствует система идентификации личности и только 3 процента населения имеет кредитные карты. Еще одна крупная проблема — поиск разработчиков. В Индонезии инженер занимает нижние ступени корпоративной иерархии, поэтому такая должность непривлекательна. Большинство компаний вынуждено тратить полгода и больше на обучение способных сотрудников, а ведь последних надо еще заинтересовать. Но чем интенсивнее формируется интернет-экосистема в Джакарте, тем больше талантов съезжаются со всех концов страны. Это поколение не перегружено воспоминаниями о временах колонизации, с которыми постоянно сталкивались их родители и деды. Тем не менее молодежь ценит связь со старшим поколением предпринимателей и пытается у них многому научиться. Селина Лиман, занимающаяся раскруткой регионального информационного сайта Urbanesia, рассказывает, что несколько раз слышала выступления Тилаар и считает их очень вдохновляющими. Мамуайя мечтает хотя бы раз встретиться с Кипутрой. «Ты в самом деле видела его дом?

Говорят, он восхитителен», — спрашивает он. Это важно, поскольку именно старшее поколение бизнесменов навело порядок в стране. Критики СБЮ утверждают, что он не самый решительный президент, а его план искоренения коррупции и бюрократии потребует много времени. Тем временем младшее поколение из семей олигархов, сколотивших состояние на торговле недвижимостью, пальмовым маслом и табаком, вкладывает деньги в развитие интернет-экономики. Амбициозная компания под названием IndoMog взялась решить проблему организации онлайн-платежей. Среди ее основателей — больше десятка семей крупных национальных предпринимателей и промышленников, в том числе владельцев банков, интернет-провайдеров, хозяев интернет-кафе и кинотеатров. Негативной стороной бизнеса в Индонезии является то, что для достижения целей необходимо привлечь на свою сторону предпринимателей старшего поколения; зато позитивная сторона состоит в том, что его представители охотно вкладывают средства в инновационные проекты. Индонезия — чуть ли не единственная страна из тех, в которых я побывала, где предприниматели не жалуются на недостаток бизнес-ангелов.

Решить проблему организации онлайн-платежей критически важно для формирования жизнеспособной интернет-экосистемы в стране. В настоящий момент лишь немногие стартапы получают прибыль от своего бизнеса. Индонезийцы не желают платить за товары и услуги онлайн, поэтому собственникам IndoMog вряд ли удастся последовать примеру китайских предпринимателей, которым пришлось аккумулировать огромное количество мелких платежей для построения крупного бизнеса. «Между одним пенни и бесплатно — огромная разница», — говорит основатель местного интернет-рынка Tokopedia Леонтинус Эдисон. Поэтому многие следуют разработанной компаниями Кремниевой долины тактике вывести продукт на рынок сейчас, а сделать его платным позже. Довольно рискованная стратегия, но она имеет определенный смысл; не у многих индонезийцев есть кредитные карты, а у банков нет универсальной системы оплаты, которой могли бы воспользоваться поставщики интернет-услуг.

Онлайн-реклама генерирует гораздо больший объем продаж даже на этапе формирования рынка. Многие бренды осознают, что индонезийский огромный по объему и практически неосвоенный рынок весьма перспективен, но массмедийных платформ, на базе которых можно было бы распространять рекламу, очень мало. Доска объявлений в Сети и рекрутинговый сайт под названием Kaskus зарабатывают 50 тысяч долларов в месяц на размещении рекламы, что в два раза превышает затраты на ведение бизнеса. Одна из причин столь низких затрат состоит в недостаточном количестве высокооплачиваемых рабочих мест для программистов, которые создают крупные транснациональные компании Google, Yahoo! Microsoft, а также в нехватке венчурного капитала. Однажды Мамуайя позвонили из венчурного фонда Кремниевой долины и спросили, какой индонезийский стартап лучше всего подходит для вложения в него 1 миллиона долларов. Он ответил: «Ни один из них». Не потому, что в Индонезии нет перспективных стартапов, а потому, что ни один не нуждается в столь крупном вливании. Никто здесь не тратит время на поиск венчурного капитала, так как при создании бизнеса просто не рассчитывает на его получение. Возможно, лучшим выходом для будущих предпринимателей станет бизнес-инкубатор. Компетентное консультирование — вот в чем действительно нуждается эта экосистема. Пока же грамотных консультантов не хватает. Американские инвесторы игнорируют Индонезию, серьезно рискуя при этом. Другие развивающиеся страны, опередившие островную нацию в развитии, не совершают такой ошибки. В самолетах, курсирующих между Китаем и Индонезией, везде разложены буклеты «Инвестируйте в удивительную Индонезию». Однако те китайские бизнесмены, с которыми я встречалась, как правило, не нуждались в подобных советах. Ричард Робинсон утверждает, что Индонезия — самый «горячий» рынок для его мобильных игр. Индийская компания SMSGupShup и аналогичная компания из Южной Африки Mixlt, занимающаяся разработкой социальных сетей, определили Индонезию своим целевым рынком и уже привлекли миллионы пользователей. «Это не просто нетронутый рынок, это очень вкусный нетронутый рынок», — потирает руки Робинсон. В деловых кругах африканских и азиатских стран стремление Индонезии к современности и интернет-потребительству — тщательно оберегаемый от США секрет.

Как ни странно, я встречала больше представителей венчурных фондов во время визита в маленькую Руанду, чем в привлекательной Индонезии. На первый взгляд, у Руанды и Индонезии мало общего, но обе страны стремятся решить психологические проблемы — наследие колониального периода — и обе надеются на предпринимательство как дверь в лучшее будущее.

Глава 10. Руанда. Самый перспективный и рискованный стартап Африки.

Я сижу в офисе Джина де Дью Кагабо на втором этаже его фабрики по производству и упаковке туалетной бумаги. Он до такой степени тонко чувствует свое предприятие, что, сидя в кабинете и закрыв глаза, способен по звуку машин внизу определить, какая из них сломалась.

Он тяжело работал, чтобы купить эти машины. В 18 лет самостоятельно выучил китайский язык и, забрав последние деньги семьи, отправился в Китай. Многие китайцы, с которыми он встречался, впервые в жизни видели африканца, но почти все слышали о геноциде в Руанде. Когда он говорил, откуда родом, выражение лиц собеседников менялось, и все как один восклицали нечто вроде: «О! Отель Руанда!». Кто-то даже уступил ему место в общественном транспорте в знак симпатии.

Офис, где мы находимся, когда-то принадлежал его отцу, управлявшему нефтяной компанией; сейчас Джин проводит здесь почти все свое время, строя собственную империю, поскольку именно она должна обеспечивать его семью в будущем. Компания фасует и упаковывает зубную пасту, томатную пасту, бумагу, салфетки, скатерти и прочие товары повседневного спроса, рассылая их преимущественно внутри страны; однако среди получателей числятся компании и из Танзании, Бурунди, Уганды и Кении. Кагабо — исключение из выведенного мною правила: великие предприниматели редко рождаются в богатых семьях. Родители всячески баловали Кагабо и его сестер и братьев. Его отец сделал себя сам и всеми средствами старался привить любовь к труду детям, но нельзя сказать, что очень преуспел в этом. Дети возмущались, когда их заставляли летом работать на автозаправках. Действительно, даже после геноцида двое старших братьев Кагабо тратили больше семейных денег на развлечения, чем на восстановление бизнеса. Но, так или иначе, все, что делает Кагабо, приносит успех. Он и его друзья время от времени захаживают в ночные клубы Кигали, но он не слишком много времени тратит на свидания с девушками. В Руанде свидания очень быстро приводят к женитьбе, а потом и к появлению детей. А у Кагабо их и так двое — его младшие сестры. Пока они не станут взрослыми, он не имеет права устраивать свою личную жизнь.

Кагабо свойственно никогда не останавливаться на достигнутом. Он расширил список предлагаемых им продуктов с одного до пятнадцати и продает их примерно семидесяти крупным клиентам, среди которых сети отелей, школы, больницы, семейные розничные магазины. Он специализируется на производстве и импорте оптом с последующей расфасовкой товаров повседневного спроса. Транспортные расходы при ввозе товаров в крошечную Руанду, затерянную в средине африканского континента, бессовестно огромные, а налоги взимаются с готовой продукции, что еще больше увеличивает ее себестоимость. Цена бутылки виски Jack Daniels в Руанде может составлять 100 долларов. Однако ввоз сырья и материалов налогами не облагается. Конечно, это далеко не космическая отрасль, но, ввозя огромные цилиндры, скажем, зубной пасты и расфасовывая ее в стандартные тюбики, Кагабо имеет возможность продавать ее гораздо дешевле конкурентов и при этом все-таки делать 30-процентную наценку. У него есть несколько домов и немецких спортивных автомобилей, а две его сестры учатся в частной школе и собираются поступать в университет; каждый день он меняет тщательно отутюженные рубашки. Но всего этого ему недостаточно.

Каждый вторник он традиционно идет на рынок и наблюдает за тем, что и в каком количестве покупают простые руандийцы и сколько при этом тратят. Он настойчиво интересуется тем, какую упаковку они предпочитают и какое количество тех или иных товаров приобрели бы дополнительно, если бы цена оказалась более приемлемой или расфасовка иной. Именно так он открыл настоящий клад — удачную расфасовку томатной пасты, основной ингредиент кулинарии небогатых руандийцев. Прибыль от SoftGroup он вкладывает в другие компании и сегодня демонстрирует мне макеты отелей будущей гостиничной сети Motel 6 с номерами по 60 долларов в сутки, которые собирается построить недалеко от аэропорта. Действительно, в Кигали мало отелей средней ценовой категории. Руанда восстанавливается после тяжелых социальных, политических и экономических потрясений, и Кагабо буквально повсюду видит привлекательные предпринимательские возможности.

К несчастью, повсюду он видит еще и болезненные напоминания о худших ста днях в своей жизни. Иногда Руанда кажется слишком маленькой, чтобы от таких воспоминаний можно было убежать. Кагабо знает имя того, кто убил его отца: несколько лет назад этот человек умер в тюрьме. Он никогда с ним не встречался и не пытался мстить, да и не стал бы этого делать. Что случилось, то случилось, надо простить и двигаться дальше. Но однажды сын этого человека пришел наниматься к Кагабо на работу. Парень понятия не имел о прошлом своего отца, пока во время беседы оно не всплыло. Он ушел и никогда больше не пытался встретиться. Время от времени они видятся на улице, и каждый раз у Кагабо сжимается сердце. «Я не в состоянии поболтать с ним о том о сем или посидеть в кафе и выпить пива, — говорит он. — Знаю, что он не виноват, но не могу себя заставить». Тем не менее случайные столкновения с этим парнем на улице не идут ни в какое сравнение со встречами с людьми, которые на глазах Кагабо совершали жестокие преступления. Зараженный СПИДом мужчина, насиловавший женщин, обрекая их на смерть от долгой мучительной болезни. Мужчины хуту, убивавшие своих жен из народности тутси и общих детей. Преподаватели, выдавшие своих студентов тутси на расправу военным отрядам хуту. Священники, убивавшие тутси, стучавшихся в двери их храмов в надежде на защиту. С того времени как с дорог, из запруженных рек убрали почти миллион трупов, а школы и церкви отмыли от потоков крови, прошли годы, но в памяти Кагабо и его соплеменников эти картины до сих пор выжжены огнем.

Его друзья, покинувшие страну до начала массовой резни, начинают понимать, что все документальные свидетельства, книги, фильмы и фотографии, которые они видели, отражают не более 20 процентов происшедших в действительности событий. «Они убивали даже детей в утробе матерей, — говорит Кагабо дрожащим голосом, и я вижу, как на его глаза наворачиваются слезы. — Вы можете такое представить? Ведь они еще даже не родились и ни в чем не виноваты». Кагабо с усилием возвращает себя в настоящее и быстро произносит: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». В 29 лет став главой семьи, теперь он сидит за столом отца, и у меня не хватает духу расспрашивать его о тех страшных временах и о том, как ему удалось выжить. Поэтому мы возвращаемся к обсуждению производства туалетной бумаги.

В Руанде ведутся постоянные дебаты о том, стоит ли сейчас вспоминать о геноциде. Общая политика сводится к тому, что ни хуту, ни тутси больше нет, есть руандийцы. Выжившие стараются найти хрупкое равновесие между практически нереальными попытками простить и двигаться дальше, с одной стороны, и желанием не позволить миру забыть о случившемся, чтобы не дать такому повториться — с другой. В каждом месте массовых убийств стоят деревянные указатели с изображением черной руки и словом «геноцид». В некоторых районах страны они буквально усеивают обочины дорог с обеих сторон.

В экспозиции созданного в память о жертвах геноцида музея есть фотографии погибших детей с описанием их любимых блюд, игрушек, лучших друзей и предсмертных слов, если они известны. Некоторые другие памятные места видеть еще труднее. В нескольких церквях в Ньямате происходили массовые убийства тутси; на их стенах до сих пор видны потеки крови, а иногда там можно найти кости и обрывки одежды жертв.

Мемориал геноцида Мурамби на юге страны в городе Бутаре принадлежит к числу наиболее противоречиво воспринимаемых. До означенных событий в Бутаре проживала в основном руандийская интеллигенция, и даже после развязывания насильственных действий никто не думал, что они могут докатиться сюда. Здесь жили слишком образованные для совершения зверств люди. В разгар конфликта Бутаре оставался единственным в стране городом, где пост префекта занимал тутси. Он тепло принимал беженцев и в течение двух недель Бутаре был одной из очень немногих безопасных пристаней для этих несчастных. Однако через какое-то время сторонники геноцида уговорили беженцев тутси собраться в школе Мурамби, поскольку недавно построенное на холме здание могло бы стать для них надежным убежищем. Более 40 тысяч тутси поверили словам и собрались в школе, где оказались запертыми без еды и воды, а 19 апреля убийцы поднялись на холм на вертолетах, забросали школу гранатами через окна и расстреляли всех, кто пытался бежать. Через три дня более 40 тысяч тутси были убиты, лишь нескольким удалось выжить. Тела сбросили в ров, окружавший школу, и забросали землей. Когда французские военные пришли в страну на помощь отрядам хуту, они устроили волейбольное поле прямо на одной из могил. Впоследствии тысячи тел были эксгумированы, обработаны известью и выложены на столах во всех помещениях школы. Эммануэль Мурангира присматривает за мемориалом. Он один из девяти человек, спасшихся в той страшной резне. Всегда мрачный, с ввалившимися щеками и глубокой вмятиной на лбу, оставленной пулей, которая случайно не попала в цель в тот день, когда погибла вся его семья, он живет в созданном им самим вечном чистилище, пытаясь избавиться от воспоминаний с помощью бананового пива и утверждая, что не может покинуть тела тех, с кем вместе должен был умереть. Он охраняет мемориал как привидение, звеня огромной связкой ключей, отпирая одну комнату за другой и замирая на пороге в молчании, пока вы находитесь внутри. Известковые испарения разъедают нос и глаза, но даже это перенести легче, чем предстающее перед глазами зрелище.

Моему водителю Адаму тоже удалось выжить. Он впервые посетил мемориал вместе со мной, несколько минут побродил по коридорам и комнатам, а затем вышел к машине, чтобы выкурить сигарету. Эту привычку он приобрел, прячась в джунглях вместе с братьями в апреле 1994 года. После того как убийства прекратились, он выбрался из джунглей и обнаружил, что в живых осталось всего трое учеников из его школы, в том числе один из его нынешних лучших друзей — Дидье.

Дидье прятался в своем доме, и каким-то чудом во время обхода отряд убийц пропустил его. Когда ему удалось выбраться на улицу, повсюду валялись трупы. Адам оказался одним из очень немногих его друзей, кому удалось остаться в живых. Он хранит на CD-диске фотографии того времени; так что если я хочу видеть неприкрашенную правду, а не смягченную во многих фильмах и документах версию, то он мне их покажет. Я оказалась в ловушке противоречивых желаний: с одной стороны, нутро репортера подталкивало меня увидеть собственными глазами, с другой — нормальный человеческий инстинкт удерживал от попытки заглянуть в пропасть человеческого зла. Я заверила его в своем желании, но так и не смогла заставить себя договориться о конкретном времени просмотра.

В Руанде геноцид стал печальной подоплекой даже веселых историй. За неделю до поездки в Мурамби Адам, Дидье и я любовались рыбацкими лодками, вышедшими на вечерний лов тилапии в озере Киву. Я неторопливо потягивала первый в моей жизни бокал горького бананового пива. Через несколько часов рыбаки должны были принести улов на торговые прилавки соседнего рынка; они возвращались усталые, но довольные, и прямо на рынке жарили рыбу по просьбам покупателей. После того как вся рыба была распродана, торговые ряды превратились в дискотеку для местных жителей. Адам и Дидье, смеясь, рассказывали о проблеме, возникшей у них после геноцида. Поскольку в классе осталось всего четверо выживших учеников, то учителя больше распивали с ними пиво, чем пытались чему-то учить.

Отзвуки трагедии слышны здесь во всем. Конечно, люди пытаются оставить ее в прошлом, но вряд ли это им когда-нибудь по-настоящему удастся.

Согласно исследованию национальной трагедии Руанды, предпринятому ЮНИСЕФ в 1995 году, 99,9 процента детей, переживших геноцид, своими глазами видели акты насилия; у 79,9 процента погибли семьи; 69,5 процента видели убийства или ранения большей частью при помощи мачете; 31,4 процента наблюдали изнасилования или сексуальные оскорбления; 87,5 процента видели мертвые тела или фрагменты тел; 90,6 процента думали, что умрут.

Тема геноцида так или иначе всплывает во всех беседах в Руанде, поскольку он упоминается в ответах на слишком многие ключевые вопросы. Например:

Сколько у вас братьев и сестер?

Что вы думаете о нашем Президенте?

Почему вы уехали из Руанды?

Почему вернулись обратно?

Почему решили открыть свое дело?

Почему бы вам не бросить курить?

Чем больше времени вы проводите в стране, тем меньше смысла видите в любом из этих вопросов. Как такое могло случиться и как эти люди умудряются в дальнейшем мирно сосуществовать, тая в душе невыразимую боль, непостижимо. Затерянная в глубине африканского континента Руанда стала воплощением всех самых худших и самых лучших человеческих качеств.

Время в Руанде течет странным образом. На протяжении сотен лет хуту, тутси и тва жили в мире и спокойствии. Но всего 30 лет бельгийской оккупации изменили страну навсегда. Бельгийцы отдавали предпочтение тутси из-за более светлого оттенка их кожи. Они считали такие физические качества, как более тонкий нос, высокий рост, стройную фигуру, признаками интеллекта. Почти 30 лет расизма и предпочтения одной народности другой привели к еще 30 годам нарастания напряженности между хуту и тутси после завоевания независимости, которая периодически выливалась во вспышки насилия. В конце концов это привело к тщательно спланированной и организованной кампании по физическому уничтожению тутси, которая началась в апреле 1994 года. В стране была набрана полиция из числа представителей народности хуту и внедрена система блок-постов. Пропаганда по радио разжигала пламя ненависти, песни и зашифрованные знаки гальванизировали большинство, принадлежавшее к народности хуту. Переживший геноцид Деогратиас рассказывает, что, будучи студентом медицинской школы, видел, как его однокурсники поднимали руку на уровень уха, сжимали ее в кулак и выбрасывали вверх, повторяя на киньяруанда «на уровне уха» — то есть обозначая то место, куда следует целиться мачете, когда начнется истребление тутси. До какого-то момента он думал, что это просто дружеское приветствие и понятия не имел о зловещем подтексте[54].

Эта длительная, упорная и тщательно продуманная кампания вспыхнула в одно мгновение после того, как 6 апреля 1994 года стало известно о сбитом самолете президента Жювеналя Хабиариманы. В его гибели обвинили тутси, и в Руанде началось одно из самых жестоких и ужасных проявлений геноцида, когда-либо виденное миром. За 100 дней было убито более миллиона человек.

Многие считают, что холокост во Второй мировой войне никогда бы не состоялся, если бы не развитие технологий — просто невозможно убить такое количество людей врукопашную. Но в Руанде процент убитых почти в три раза превышал аналогичный показатель времен Холокоста, причем убийства совершались в основном при помощи мачете и дубинок. Пострадал каждый десятый тутси. Филипп Горевич называет это «…наиболее жестоким массовым убийством со времен Хиросимы и Нагасаки». Почти 60 лет назревавшее событие оставило неизгладимый след в стране всего за 100 дней. С одной стороны, Руанда продемонстрировала огромный прогресс за 16 лет, прошедших после геноцида. В стране почти нет насильственных преступлений. Большинство жителей имеет доступ к чистой воде, элементарному медицинскому обслуживанию, начальному школьному образованию. Даже в беднейших районах почти все дети имеют обувь. Худшая дорога в Руанде вымощена лучше, чем лучшая дорога в соседней Демократической республике Конго. Земля террасирована во избежание эрозии, а фермерские хозяйства реорганизованы таким образом, чтобы сосредоточиться на выращивании культуры, лучше всего произрастающей в том или ином районе. Кофе и чай с успехом экспортируются во многие страны мира. Даже для презираемых племен тва, или пигмеев, правительство строит просторные бетонные дома — несомненный шаг вперед по сравнению с маленькими грязными хижинами. И хуту, и тутси так плохо обращались с представителями народности тва, что те привыкли с подозрением относиться к любым действиям правительства, поэтому долго отказывались переезжать в новые дома. Однако в конце концов привыкли к этой мысли, и многое изменилось. По всей Руанде можно увидеть большую, нанесенную краскораспылителем букву «X», это означает, что ветхий дом идет на снос, а на его месте строится новый.

Руанда связана с миром не только физически посредством новой железнодорожной ветки, идущей через Танзанию к побережью, но и виртуально. И не потому, что в самой гористой и бедной части страны установлены четыре вышки для приема сигнала мобильных телефонов, но потому, что по всей стране на обочинах дорог лежат огромные бобины оптоволоконного кабеля, дожидаясь, пока рабочие выкопают вдоль дорог глубокие траншеи. Ко времени выхода этой книги из печати вся страна будет объединена высокоскоростными оптоволоконными линиями связи — такой прорыв не смогли совершить даже США. В Руанде принята весьма амбициозная программа «Каждому ребенку — ноутбук», и уже более 100 тысяч школьников получили ярко-зеленые массивные лэптопы. В течение нескольких последующих лет планируется охватить половину из 2,5 миллиона детей школьного возраста. Налоговые и другие формы все чаще заполняются онлайн, а руандийский заместитель директора Агентства по развитию Нкибуто Манзи Бакурамуца, ответственный за внедрение компьютерных технологий, строит новые планы и мечтает о том дне, когда даже дойка коров будет контролироваться автоматами. Руандийское правительство ежегодно посылает по 300 студентов в Индийский институт технологий для изучения компьютеров, программного обеспечения и телекоммуникаций — эти знания могут пригодиться маленькой материковой стране. Для обеспечения дальнейшего развития глобальных коммуникаций президент Поль Мугабе постановил, что вместо французского языка в школах будут изучать английский — поразительно смелый шаг для бедной, не имеющей особых природных ресурсов страны, но, безусловно, обеспечивший ей конкурентное преимущество перед другими африканскими странами.

Что касается электроэнергии, то правительство заключило 300-миллионную сделку с американской энергетической компанией с целью добычи метана, сконцентрированного в природных полостях под озером Киву. Если оставить его там, рано или поздно он взорвется. Метан обеспечивает электроэнергией южные районы страны, и есть надежда, что в ближайшие 40 лет он останется весомым источником энергии. В перспективе Руанда может даже экспортировать эту дешевую электроэнергию в соседние страны.

Столь радикальные действия очень важны. Экономическое процветание — лучшая гарантия стабильности в стране. Кроме того, население растет, и его надо кормить. Вслед за геноцидом в Руанде начался настоящий беби-бум: население увеличилось почти на 25 процентов и составило 10 миллионов человек. Куда бы вы ни поехали, дети высыпают из кустов на обочины дорог, весело крича «Mzungu!», что значит «белый человек». Но в отличие от других бедных стран они почти никогда не занимаются попрошайничеством. Один ребенок попросил у меня бутылку воды и, вытянув руку, то открывал, то закрывал ее, но его брат отдернул его и сказал, что они не попрошайки. «Хороший парень!» — усмехаясь, сказал Адам.

Беби-бум можно было бы только приветствовать, ведь десятая часть населения страны погибла во время геноцида. Однако маленькая Руанда рискует столкнуться с недостатком продуктов питания. Требуется быстро найти решение проблемы. Кагаме считает образцом для подражания Сингапур — такую же маленькую страну с численностью населения всего 5 миллионов человек, без значительных природных ресурсов, зато с ВВП в размере 181 миллиарда долларов. До таких показателей Руанде еще расти и расти: в настоящее время ее ВВП составляет всего 4,5 миллиарда долларов, то есть более чем в два раза превышает показатель 1998 года, но все равно этого недостаточно для безбедной жизни. Шестнадцать лет назад Руанда вычеркнула себя из списка стран, погруженных в хаос и этническую вражду. Сегодня, по многим оценкам, это самая чистая, безопасная и наименее коррумпированная африканская страна, но она до сих пор остается бедной. Настолько бедной, что даже увлечение бегом трусцой по утрам считается привилегией богатых: ведь вы впустую тратите калории лишь на то, чтобы сохранить стройность. Валовый национальный доход на душу населения составляет меньше половины аналогичного показателя стран, расположенных вокруг пустыни Сахара. Если считать Руанду африканским стартапом, то президент Кагаме — генерал армии, разбившей формирования сторонников геноцида и отвоевавшей свою страну в то время, когда остальной мир бездействовал, — безусловно, может считаться предпринимателем, создавшим его. Давайте говорить откровенно, Кагаме — диктатор, но большинство людей, с которыми я общалась в Руанде, считает его на редкость великодушным диктатором. Зарубежная помощь поступала в Руанду широким потоком, иногда составляя до половины доходной части годового бюджета страны, и Кагаме использует ее как венчурный капитал. Среди его советников такие люди, как бывший президент США Билл Клинтон и основатель благотворительной организации «Партнеры по здоровью» Пол Фармер — своего рода гиганты политической и благотворительной сцены Запада. Его менеджеры — губернаторы провинций, которых он жестко оценивает по десятку критериев, начиная с процента террасированных земель и заканчивая уровнем грамотности, регулярностью вывоза мусора и наличием доступа к чистой воде. Если они не справляются, их увольняют. В Руанде законодательством запрещены пластиковые мешки для мусора из соображений охраны окружающей среды, поэтому у вас могут даже отобрать их в аэропорту. Закон требует от мотоциклистов носить шлемы, а от водителей автомобилей — пристегивать ремни безопасности. В Руанде самый высокий процент женщин в администрации президента среди всех африканских стран; обеспечение равных прав для женщин в постгеноцидный период — одна из приоритетных задач деятельности президента Кагаме и первой леди Руанды. Повсюду висят рекламные щиты, предупреждающие подростков об опасности вовлечения в проституцию и получения подарков от Shuga Mami и Shuga Dadi («сладких мамочек и сладких папочек»), содержащих притоны. На рекламных щитах — лозунг «SINIGURISHA», или «Я не продаюсь!» На них чаще всего изображена особа средних лет распутного вида, предлагающая подросткам алкоголь, деньги или прогулки на машине. Подростки с решительным видом отстраняются от нее, вытянув перед собой руку с раскрытой ладонью в знак протеста. Есть надежда, что борьба с проституцией поможет одновременно предотвратить распространение СПИДа, но эти плакаты выполняют и более широкую задачу — отражают общее послание президента Кагаме: компромиссы и подачки никогда не станут основным способом пробиться в жизни. Даже противники Кагаме используют для описания страны три слова: безопасная, чистая, упорядоченная. Кагаме резко негативно относится к тому, что иностранная помощь играет такую большую роль в жизни Руанды. «Не кажется ли вам, что жить на подаяние унизительно? — сказал он писателю Стефену Кинзеру. — Почему наша нация должна зависеть от других? Что с нами не так? Почему мы тратим деньги налогоплательщиков других стран, ведь это чужие деньги. Как случилось, что люди, жившие в этой стране 200 лет назад, гораздо лучше справлялись с теми же проблемами, чем мы?[55]».

Сразу после геноцида никто не стал бы вкладывать деньги в разрушенную и разоренную страну, поэтому Кагаме принимает помощь иностранных государств, для того чтобы поднять ее до высокого уровня и заинтересовать иностранных инвесторов. Очень важно, чтобы деньги шли именно на восстановление страны, а не оседали в чьих-то карманах. Кагаме нетерпим к коррупции. Если кто-то отдает контракт на строительство своему родственнику, то оказывается в тюрьме. Дома у государственных служащих периодически проводятся проверки на соответствие уровня жизни уровню доходов: в случае сомнений возбуждается дело о взяточничестве. Периодически Кагаме даже без предупреждения посещает тот или иной ресторан, чтобы проверить, соблюдаются ли санитарные нормы. Если продукты хранятся на полу или температурный режим не соответствует установленному инструкцией, заведение немедленно закрывается и все сотрудники оказываются на улице. При пересечении границы на пути из беспорядочного Гома в Демократической республике Конго в спокойный и упорядоченный курортный город Гизени в Руанде вы обязательно увидите огромный плакат: «Инвестициям — да, коррупции — нет!».

Общественный порядок кажется тем более необъяснимым, если учесть, что сотни и тысячи людей, причастных к геноциду, уже отсидели срок в тюрьме и реинтегрировались в общество. Руанда представляет собой один из немногих примеров в истории, когда сторонники геноцида и выжившие в ходе чисток, а также семьи погибших, продолжают жить по соседству в тех же городах и деревнях. Восстановление справедливости происходит через трибуналы Гачача, основанные на системе обычного племенного права и признания вины. Обвиняемый предстает перед деревенским судом, и свидетели рассказывают, что они видели; если убийцы раскаиваются, их приговаривают к относительно легкому наказанию, но они должны рассказать, какое зло причинили своим жертвам. В данном случае речь идет не столько о наказании, сколько о духовном очищении и способности взглянуть правде в глаза, признав свою вину. Кагаме говорит, что эта система никому не нравится и относится к числу тех, которые предъявляют больше требований к пострадавшим, чем к обвиняемым. Многие руандийцы характеризуют ее как некорректное решение для нерешаемой проблемы. Как можно привлечь миллионы людей к ответу за убийство миллиона своих соседей и после этого надеяться сохранить и восстановить страну?

Сотрудники благотворительных зарубежных организаций подтверждают, что проводимая Кагаме политика приносит плоды, и весьма успешно. Пол Фармер из организации «Партнеры по здоровью» называет его великим человеком. Он даже перевез свою семью в Руанду, поскольку Кагаме оказывает ему всяческую поддержку в деле обеспечения беднейших слоев населения медицинской помощью. Учредитель программы «Каждому ребенку — по ноутбуку» Николас Негропонте заявил корреспонденту Time: «Уникальная особенность Руанды заключается в незыблемой вере президента в нас и нашей вере в него. Мы пойдем хоть на край земли, чтобы помочь ему и Руанде. Мы хотим, чтобы Руанда стала образцом для других стран»[56].

Кагаме вовсе не святой. Как бывший военный в охваченной хаосом стране, он несет ответственность за убийство множества людей. Отчет ООН за 2010 год остро критикует чрезмерное насилие, творимое войсками Кагаме сразу после геноцида. По мере приближения перевыборов на второй срок президента все чаще критиковали зарубежные средства массовой информации за репрессии в отношении политических противников. Но большинство людей, с которыми я разговаривала во время двух поездок в Руанду, гораздо меньше беспокоились о подавлении инакомыслия, чем о том, кто заменит Кагаме после окончания второго и, в соответствии с конституцией, последнего срока президентских полномочий. Что же, подождем и узнаем, что он выберет — захват власти и антиконституционное продление собственных полномочий или выдвижение преемника. И то и другое нанесет ущерб поступательному развитию страны. В 2009 году Кагаме в интервью еженедельнику The New Yorker заявил, что если ему не удастся воспитать единую, не терзаемую междоусобием нацию, чтобы спокойно передать власть следующему президенту, то он будет считать, что потерпел поражение[57].

Часто Кагаме называют сердитым Человеком. Он огрызается на критику из-за рубежа, понося членов международного сообщества за то, что те ничего не предприняли, чтобы помочь, когда его сограждан и семью убивали. «Какой свободе вы собираетесь меня учить, если не в состоянии взять на себя ответственность за проводимую вами политику, следствием которой стала гибель миллиона руандийцев?» — заявил он в апреле 2010 года на церемонии поминовения жертв в годовщину геноцида. В 2009 году он сказал Филиппу Гуревичу, что это ежегодное выступление на траурной церемонии позволило ему выплеснуть наружу весь гнев. «В политике и дипломатии не принято бурно выражать свои эмоции. Именно поэтому я говорил, что хотел бы вновь попасть на войну. Поле боя можно определить по-разному. Оно имеет четкие границы, и, несмотря на то что на войне полагаются на тактику, стратегию и мужество солдат, это удобный случай выплеснуть наружу вашу ярость. Но управление меняющейся ситуацией в политике, истории, культуре так, как это делается в современном мире, поглощает огромное количество энергии и способно кого угодно свести с ума»[58].

Нетрудно понять причину злости Кагаме. Он провел свою молодость в изгнании в Уганде, поскольку вспышки насилия со стороны военизированных формирований хуту случались и раньше, а в качестве главы Руандийского народного фронта (РНФ) он сам постоянно был мишенью для угроз и враждебных нападок. В период геноцида одна из газет опубликовала рисунок открытой могилы с надгробием, на котором выбито имя Кагаме, и обозвала его тараканом. Несмотря на это, придя к власти, Кагаме инициировал политику взаимного прощения и подтвердил ее практически, предоставив разоруженным военным из числа хуту должности в РНФ, вернув хуту их собственность и организовав трибуналы Гачача. Политика взаимного прощения тяжело дается многим руандийцам, но некоторые, как и Кагабо, видят ее преимущества. «Президент сказал, что мы не должны опускаться до мести, — говорил один из моих собеседников. — Если ты убил в отместку, то какая разница между убийцей и тобой? Нам нужны наши бывшие противники, чтобы восстановить страну. Убийство — это не наказание. Для меня простить действительно трудно, но очень важно. Мы не можем допустить повторения трагедии. Следующее поколение не должно нести на себе проклятие прошлого».

В Руанде все ощущают посттравматический стресс, но, несмотря на это, страна движется вперед. Время там течет очень странным образом. Никто и представить не мог, что всего за 16 лет так много удастся восстановить. Но ежегодно в апреле время замедляет свой бег в дни поминовения — в этот период воспоминания овладевают людьми. Выжившие никогда не забудут, что им пришлось увидеть и пережить. Они могут воздержаться от мести. Будут продолжать жить, и это лучшее, что они могут сделать. Они поступают так в надежде, что именно их поколение наконец остановит пагубное влияние бельгийской политики, проводимой в стране на протяжении пятидесяти лет после обретения независимости. Они остро ощущают свою ответственность за будущее Руанды и понимают, что единственное, в чем страна нуждается не меньше, чем в прощении, — это в рабочих местах.

Рэй Раджендран не проживал в Руанде в период геноцида, и, как и множество людей на планете, мало понимал, что там происходит. После геноцида инвестор из Уганды, владевший в Руанде текстильной фабрикой, нанял его для ремонта оборудования. Раджендрану часто приходилось выполнять обязанности временного управляющего предприятиями и много колесить по миру, но увиденное по приезду в Руанду потрясло его: в подобных местах он еще не работал.

Компания Utexrwa до геноцида была крупнейшим промышленным предприятием в стране, выполнявшим полный цикл работ по изготовлению одежды и текстильных изделий из хлопка и полиэстера. Приехав на место, Раджендран увидел полуразвалившиеся стены, испещренные следами от пуль, и лишь 300 работников из прежней тысячи, оставшихся в живых. Объем продаж упал с 20 до 5 миллионов долларов. Угандийские инвесторы требовали от Раджендрана отстроить фабрику заново, чтобы ее можно было продать. Но, вдохновленный огромной внутренней силой руандийцев, он решил восстановить Utexrwa так, чтобы у них появились хорошо оплачиваемые рабочие места и они могли гордиться своим предприятием. Несмотря на то что Utexrwa выиграла большинство контрактов правительства на пошив одежды для заключенных, школьной и военной формы, он не собирался продолжать выпускать одежду из хлопка и полиэстера, производившихся в соседних странах Восточной Африки. Ему требовалось нечто инновационное, нечто из местного сырья, что пользовалось бы спросом.

Раджендран начал размышлять о шелке как о возможном материале. Климат Руанды мало отличается от климата его родной Индии, и в стране изобилие пахотных земель — примерно 95 процентов населения занимается фермерством. Он завез тутового шелкопряда из Японии и приступил к экспериментам. Результаты превзошли ожидания: в Китае климат позволял провести два цикла созревания в год, в Индии — пять, а в Руанде — десять! Парижский совет объявил, что качество шелка не уступает таковому у продуктов самых известных поставщиков в мире. И самое важное, фермеры, занявшиеся выращиванием тутовых деревьев для разведения шелкопрядов, зарабатывали в четыре раза больше, чем на выращивании кофе или чая. Раджендран фактически открыл новый вид природных ресурсов для страны.

Но просто изготавливать шелк и шить из него одежду недостаточно. Угандийские инвесторы по-прежнему хотели продать компанию, и Раджендрану пришлось искать приличную сумму денег для выкупа акций, чтобы продолжить работу над созданием компании своей мечты. Причем владельцы хотели получить больше, чем готовы были вкладывать иностранные инвесторы на таком маленьком рынке в пока еще сомнительное начинание. Раджендран мог бы уволиться и основать собственное дело, но это означало бы покупку полного комплекта нового оборудования и найма полностью новой команды. Был риск, что мечта Раджендрана никогда не осуществится, ведь фабрику могли продать задешево еще до того, как она начнет окупаться, а Раджендран наймет тысячи работников, обеспечит лучшую жизнь фермерам и даже построит новую школу в кампусе для их детей.

Эта история демонстрирует присущую Руанде необъяснимую магию. Приезжающие сюда люди попадают под влияние недавних трагических событий в стране и ее успехов в постгеноцидный период. Им хочется помочь местным жителям. Впервые меня привез в Руанду партнер венчурной фирмы Highland Capital Partners из Бостона Дэн Нова. За его плечами лежала длительная и успешная практика инвестирования во времена технологического бума конца 1990-х, а также активное участие в развитии операций компании в Китае и Европе. В Руанду его пригласил Пол Фармер. В свою очередь Нова привез с собой нескольких инвесторов из бостонских венчурных фирм. По рассказам, руандийцы частенько видят семейство Клинтонов, Тони Блэра, Боно или Джорджа Клуни. Мы с мужем приезжали в Руанду посмотреть на знаменитых горных горилл и как-то раз встретились с легендарным директором зоопарка Джеком Ханой, известным своими появлениями в шоу The Late с Дэвидом Леттерманом. Оказалось, Хана регулярно посещает страну, помогая мобилизовать природные ресурсы и создавать первоклассные туристические маршруты в тесном сотрудничестве с президентом Кагаме. В тот раз Хана привез потомков фон Траппов — да-да, тех самых, чья история легла в основу мюзикла «Звуки музыки» — спеть на ежегодной церемонии наречения горилл именами. Они дали целый концерт экспромтом и пригласили нас присоединиться к ним за обедом, но ни Хана, ни Траппы не были «гвоздем программы» в тот вечер. Гости пришли на встречу с безруким человеком по имени Фредерик Ндабарамайя. После окончания геноцида пятнадцатилетний Фредерик проезжал однажды в автобусе недалеко от угандийской границы. В том районе в лесах скрывалось немало экстремистов хуту. Один такой партизанский отряд перешел границу и захватил автобус. Они выбрали Фредерика на роль палача и приказали ему убить всех находившихся в автобусе тутси. Он отказался. Тогда они пригрозили убить его. Но он опять отказался. Бандиты привязали его за руки к дереву и заставили смотреть на то, как они убивают пассажиров тутси. Затем они швырнули его на землю и отрубили руки чуть ниже локтей, не обращая никакого внимания на его мольбы оставить ему хотя бы несколько пальцев. Они обрекли его на верную смерть от потери крови.

По случайности они не развязали веревки на его руках, и эти веревки сыграли роль жгутов и тем самым спасли Фредерику жизнь. В конце концов какие-то люди нашли его, выходили, и Ндабарамайя, не утративший присутствия духа после такого страшного увечья, научился играть на гитаре и рисовать. Обед организовывался в честь открытия очередного приюта для выживших во время геноцида, построенного на средства Ндабарамайи. Ему сделали протезы в одной из лучших клиник США — эта история широко освещалась в американских средствах массовой информации, — но на время обеда он их снял, заявив, что некоторые вещи ему проще делать собственными руками, пусть даже такими, как у него. Мы с изумлением наблюдали, как он ловко управляется с ножом и вилкой и пьет красное вино.

Американская семья, приютившая Фредерика в США и потрясенная его историей, приехала в Руанду вместе с ним, чтобы помочь открыть приют. Дизайнер интерьеров из Сан-Франциско, услышав от них о Руанде, тоже решил к ним присоединиться, чтобы помочь с отделочными работами в нескольких домах. Семейная пара из Нью-Йорка взялась освещать церемонию в прессе. Приглашая нас присоединиться к ним за обедом, Хана произнес: «Должен сказать, мы все любим эту страну, именно по этой причине мы здесь и собрались».

Вообще говоря, у Руанды удивительное свойство привлекать богатых, влиятельных, известных людей, мотивируя их на создание чего-нибудь полезного для страны и заставляя при этом забывать о собственной значимости или заслугах.

Если отставить в сторону чувство вины за допущенный геноцид и личные контакты, что же такого притягательного в этой далекой крошечной стране, что никого не оставляет равнодушным к ее судьбе? Прежде всего изумление тем, как радикально может измениться облик страны за короткий период времени. В целом Африка — еще один спящий гигант, который только начинает просыпаться. В течение большей части XX столетия экономика континента практически не развивалась, но в начале 2000-х годов темпы роста почти удвоились и достигли 4,9 процента в год.

Этим Африка обязана не только биржевым продуктам вроде нефти или минеральных ископаемых, поскольку государства, не имеющие таких ресурсов, увеличивали свой ВВП почти такими же высокими темпами. Сегодня по объему совокупного ВВП (1,6 миллиарда долларов). Африка вышла на уровень Бразилии или России. Ожидается, что к 2020 года этот показатель достигнет 2,6 миллиарда долларов. Расходы на потребительские товары в Африке составляют около 860 миллиардов долларов, а к 2020 году должны вырасти до 1,4 триллиона. Около 128 миллионов африканских домохозяйств к 2020 году будут достаточно зажиточными, чтобы расходовать часть дохода по своему усмотрению. К 2030 году 50 процентов населения будет жить в городах, а к 2040 году численность африканцев трудоспособного возраста составит 1,1 миллиарда человек, то есть они станут самой многочисленной популяцией трудовых ресурсов на Земле. Уже сейчас дискреционные расходы домохозяйств здесь превышают по абсолютной величине аналогичные показатели России или Индии[59]. Несмотря на явные проблемы, касающиеся прав человека, борьбы с бедностью, здравоохранения, политических вопросов, в таких оазисах, как Руанда, наблюдается несомненный прогресс. Больше людей стали чувствовать себя в безопасности, появился шанс устроиться на хорошую работу, увеличился приток зарубежных инвестиций. В отчете компании McKinsey за 2010 год написано: «Глобальный бизнес не может себе позволить игнорировать потенциал африканских стран»[60]. Структурные изменения в национальных экономиках, в частности снижение темпов инфляции, сокращение национального долга, приватизация государственных компаний, уменьшение налогов, укрепление юридической системы, породили быстрорастущий частный сектор, где стабилизировалась производительность труда и с 2000 года по настоящее время ежегодно растет примерно на 3 процента. Хотя на это потребовалось больше времени, чем другим развивающимся странам, средний класс и процессы урбанизации в Африке находятся на подъеме. Действительно, сейчас в африканских странах процент городских жителей выше, чем в Индии. Следовательно, доходы населения здесь растут быстрее. Иностранные инвесторы тоже стали уделять больше внимания странам региона: за период с 2000 по 2008 год приток капитала вырос с 9 до 62 миллиардов долларов. Аграрный сектор экономики и услуги мобильной связи являются самыми многообещающими направлениями: 60 процентов площади континента не задействованы в сельскохозяйственном производстве, есть пахотные земли; в течение 2000–2008 годов добавилось 316 миллионов новых абонентов мобильной связи[61]. Одним из наиболее удачных мобильных продуктов оказался банкинг M-Pesa в Кении, которому в течение двух лет после запуска удалось охватить 40 процентов взрослого населения. Он стал предметом зависти многих развивающихся и даже развитых стран. В Кении вы можете заплатить за такси, отправив текстовое электронное сообщение.

У Африки, безусловно, еще много проблем, среди которых наиболее актуальны многообразие языков, невысокий уровень жизни, несовершенные политические системы, безопасность, коррупция, распространенность экономического мошенничества. Руанда считается страной с предпереходной экономикой — наиболее быстро развивающаяся, но с самым низким уровнем ВВП на душу населения. Такие экономики отличаются очень высокой степенью нестабильности. В 1990–2000 годах реальные темпы роста ВВП страны держались на отметке 0,4 процента. В 2000–2008 годах уже составляли 7,3 процента. В 2010 году Всемирный банк назвал Руанду второй по степени улучшения экономической ситуации с точки зрения простоты ведения бизнеса и одобрил происходящие перемены.

Возможно, Руанда действительно очень маленькая, но если Кагаме удастся перевести систему образования с французского на английский язык и позиционировать страну как чистое и комфортное место для ведения бизнеса, у нее есть шансы стать своего рода гаванью для транснациональных компаний и иностранных инвесторов, подобно Израилю, Дубаю или Сингапуру.

Иногда пребывание в Руанде заставляло меня стыдиться того, что я американка. В то время как многие руандийцы, с которыми я познакомилась в последние два года, вынуждены были скрываться в джунглях и подвалах, потеряли родственников, я ходила школу и была озабочена такими «глобальными» проблемами, как в какой университет поступать и кого пригласить на школьный бал. В тот день, когда в Руанде началась резня, самой трагической новостью в моем мире стало известие о самоубийстве Курта Кобейна, а вовсе не гибель тысяч руандийцев.

В Руанде по-прежнему еще остается риск соскользнуть в хаос. Но если оптоволоконный кабель протянется к каждому дому, а мобильная связь станет повсеместной, будет гораздо труднее скрыть, что здесь происходит. И если предпринимательство — не важно, выращивание инновационных сельскохозяйственных культур, развертывание производства или просто парень с ноутбуком на коленях, создающий Tencent африканского мира, — сумеет вытащить людей из бедности, радикализма станет намного меньше.

У руандийцев есть еще одно неоценимое преимущество: все они полны надежды. Во многих развивающихся странах жить стало лучше, чем 16 лет назад, но в Руанде контраст наиболее заметен. Шестнадцать лет назад более 90 процентов детей в стране думали лишь о том, чтобы выжить. Сегодня же это, может быть, и авторитарная, зато самая чистая, безопасная и упорядоченная страна Африки. Эти разительные перемены заставили уроженцев других стран, подобно Раджендраме, выбрать Руанду своей новой родиной, а выжившим во время резни — найти в себе силы простить и поверить в своих соотечественников, как Кагабо. Как доказало экономическое чудо Израиля, иногда готовность культуры пойти на риск, решиться на неизведанное и мечтать о большем становится самым ценным природным богатством, которым только может обладать страна.

Эпилог. Между скупостью и страхом.

За все время нашей многочасовой встречи, происходящей в Ла Макарене в баре с тростниковой крышей, колумбийскому бригадному генералу Пересу вряд ли удалось произнести хотя бы предложение, которое бы не прервал звонок его мобильного телефона. Он смотрит на аппарат со смешанным выражением беспокойства и нервозности, переключает на голосовую почту и продолжает свою речь. Это повторяется так часто, что я удивляюсь, почему он до сих пор его не отключил. Хотя это наименее раздражающая составляющая его жизни в Ла Макарене: он должен отыскать и нейтрализовать последние четыре тысячи повстанцев в одном из немногих оставшихся укрепленных районов Революционных вооруженных сил Колумбии (FARC).

«Вчера ко мне подошли двое подростков, — говорит он членам делегации Министерства иностранных дел США на испанском языке, — и сказали: „Генерал, вывезите нас отсюда на самолете, иначе у нас не будет другого выхода, кроме как уйти в лес к повстанцам“. „Что вы собираетесь делать у повстанцев?“ — спрашиваю их. Они пожимают плечами, поскольку понятия не имеют. Они знают лишь то, что им нужно выбраться из Ла Макарены. Я их вывез. Думаю, им потребовалось большое мужество для того, чтобы вот так прийти прямо ко мне. Но у скольких подростков не хватило на это духу?».

Вряд ли из вышесказанного можно понять, насколько успешной была деятельность Переса и его коллег в последние два года. По всей стране более 50 тысяч членов военизированных формирований сдались, причем главным образом добровольно, откликнувшись на объявление по радио о том, что достаточно сложить оружие и выйти из лесов и страна примет их, предоставит юридическую помощь и даже поможет освоить мирную профессию. Два года назад американцы не осмелились бы приехать сюда. И сегодня все еще приходится принимать строгие меры безопасности, включая невидимых глазу снайперов, но по крайней мере нам уже не надо прятаться в автомобилях с бронированными стеклами. Мы ездим по стране в открытой кабине колумбийского военного грузовика.

Перес считает, что в регионе осталось около 4 тысяч повстанцев, но проблема в том, что они пытаются смешаться с мирными жителями, переодевшись в гражданскую одежду, вербуя сторонников и угрозами заставляя их присоединяться к FARC. Основная причина, по которой им это отчасти удается, лежит, по мнению Переса, отнюдь не в политической плоскости. FARC утратила популярность в Колумбии. Но этот регион, отделенный от остальной территории страны высокими горами и не имеющий даже приличной дороги до Боготы, может предложить своим жителям очень мало способов заработать на жизнь. В последнее время ситуация усугубилась, поскольку колумбийское правительство решительно уничтожает плантации кокаина и перекрывает каналы его поставки, по сути, лишаясь основного экспортного продукта во имя стабильности.

Старший советник по инновациям госсекретаря США Хиллари Клинтон Алек Росс сидит за столом напротив Переса; он возглавляет небольшую делегацию представителей частных компаний из высокотехнологичных отраслей экономики. Министерство иностранных дел США проводит новую политику, стараясь использовать поддержку президента Обамы представителями ИТ-компаний, чтобы получить свежий взгляд со стороны на решение некоторых назревших мировых проблем. С этой целью в разные уголки планеты отправляются небольшие делегации предпринимателей, программистов, венчурных инвесторов и разработчиков цифровых технологий. «Величайший актив Америки — частный сектор, — говорит Росс (его слова звучат так, будто он уже сотни раз произносил их). — Если инновации являются частью образа Америки, мы должны упорно трудиться над их передачей другим странам». Нас только недавно доставили на самолете в Ла Макарену, чтобы показать школу имени Джона Кеннеди — огромные классы под открытым небом на краю джунглей, где у каждого школьника на коленях лежит примитивный маленький бело-зеленый ноутбук, полученный по программе «Каждому школьнику — ноутбук». На первый взгляд такое зрелище свидетельствует о постепенном преодолении технологической пропасти; правда, позднее нам сказали, что в этой местности отсутствует доступ в Интернет, поэтому ноутбуки не так полезны, как могли бы быть.

Но это проблема не из сложных. И Россу ничего не стоит ее решить. Он может обзвонить местные телефонные компании или выделить очередной грант на сооружение здесь нескольких вышек беспроводной мобильной связи. Но вот сделать экономику Ла Макарены эффективной не по силам даже ему. И он знает, что то, о чем говорит Перес, и есть самая серьезная угроза планам США в Колумбии, южноамериканской стране, получившей от США больше финансовой помощи, чем любая другая страна континента. Сказанное генералом будет постоянно крутиться у Росса в голове. Но сейчас он мало что может предложить, кроме слов поддержки: «США хотят помочь вам. Мы гордимся той работой, которую вы ведете. И понимаем, что после того как военные уйдут, сюда должны прийти предприниматели — этот урок мы вынесли из Афганистана. А вы свое дело сделали». И хорошо одетый, выглядящий как истинный американец чиновник из Министерства иностранных дел вдруг беспомощно улыбнулся. В его распоряжении были ресурсы крупнейшей мировой сверхдержавы, содействие сообщества компьютерных гениев Кремниевой долины, через несколько дней New York Times разразилась хвалебной статьей на пять страниц в его адрес. Но в тот момент он чувствовал себя совершенно беззащитным.

Эта книга изначально задумывалась как исследование предпринимательства в регионах, недавно вырвавшихся из состояния хаоса и представляющих уникальные бизнес-возможности, которых больше не осталось в западных странах. В последнюю очередь я собиралась писать о глобальной политике и социально ответственном предпринимательстве. Но по мере изучения материала тема предпринимательства на рынках развивающихся стран вышла за рамки «страха и жадности». В конце концов, в течение последних десятилетий современное предпринимательское движение в Кремниевой долине тоже вышло за эти рамки и вплотную переплелось с чудесами технологии и мечтами сделать мир лучше.

В таком случае, возможно, волна быстрорастущего предпринимательства, огибающая земной шар, тоже не сводится исключительно к генерированию наличности и опционов на акции? Марко Гомес хотел бы, чтобы каждый в Бразилии мог зарабатывать деньги с помощью Интернета. Цу Сионг стремится к тому, чтобы у каждого в Китае была возможность получить права без всяких взяток. Рива Гхате и Раджив Мехротра задались целью присоединить индийские деревни к системе распространения жизненно важной информации. Марта Тилаар мечтает сделать каждую мусульманку очаровательной. А Джин ди Дью Кагабо хочет, чтобы его нация, прошедшая через децимацию, встала наконец на ноги, производила собственные продукты и создавала рабочие места. Почти десять лет спустя после того, как чуть ли не каждый предприниматель из Кремниевой долины использовал Китай или Индию в качестве полигона для обкатки очередной идеи на миллиард долларов, глобальное предпринимательство стало игрой на выживание с очень высокими ставками. Это выживание на редкость доходной экосистемы «венчурный предприниматель — первичное размещение акций», которая принесла миллиарды долларов прибыли и позволила создать миллионы рабочих мест. Это сохранение интересов Запада в мировой политике. Это физическое выживание миллиардов людей в Азии, Африке и Южной Америке, которым, наконец, удалось покончить с войной, геноцидом, политическим давлением и трущобами.

Высокоэффективному предпринимательству по силам то, что не могут сделать ни финансовая помощь, ни военная интервенция, ни традиционная дипломатия, ни революции. Любое правительство имеет в запасе убедительную презентацию на тему, почему инвестиции в бизнес очень выгодны. Но как им удается его развивать? И как страны Запада могут убедиться в том, что предпринимательство играет столь важную роль?

По мере формирования новых сверхдержав Америка и Западная Европа рискуют утратить влияние и прибыль на этих рынках, и единственный шанс избежать этого — садиться в самолет и лететь туда, чтобы встретиться с нарождающимся классом предпринимателей новой волны. Речь идет не о том, чтобы взобраться на вершину пирамиды, иначе мы потерпим неудачу в главном вопросе современной экономической истории. Если Goldman Sachs права, то через 40 лет США будут единственным членом G7, сохранившим в ней свое место, но уже далеко не самой большой экономикой планеты. Независимо от наших внутренних проблем сейчас самое время убедиться, что мы не потеряли политической и экономической связи с нарождающимся миром. Сейчас не время прятать голову в песок, иначе однажды, подняв ее, мы можем увидеть мир, который не узнаем.

Развивающиеся страны — это не только Китай и Индия. Например, Индонезия — одна из крупнейших держав, в которую инвестируют Китай, Индия, Япония и Сингапур, зарабатывая больше, чем западные инвесторы. Или еще более удивительный пример: африканские рынки, в том числе в Руанде. В то время как западная финансовая помощь играет большую роль в восстановлении страны, Дубай вкладывает в нее высокоприбыльные инвестиции, Китай строит дороги, а Индия занимается обучением нового поколения технических специалистов. Существуют и другие развивающиеся страны, о которых не шла речь в этой книге, — Россия, Мексика, Турция, Нигерия, Кения, Южная Африка. Чем стабильнее они становятся, тем в большей мере обращаются за помощью не к западным странам, а на рынки других развивающихся стран. Тем временем в США российская компания Mail.ru Group тратит почти миллиард долларов на выкуп больших пакетов акций таких «горячих» сенсаций Кремниевой долины, как Facebook, игрового сайта Zynga и сайта онлайн-торговли Groupon. Медиаконгломерат Naspers со штаб-квартирой в Южной Африке выкупает пакеты акций крупнейших медийных компаний развивающихся стран — Tencent в Китае и BuscaPe (крупнейший поисковик товаров с возможностью сравнения) в Южной Америке. Мы привыкли считать, что интеллектуальные венчурные предприниматели Кремниевой долины займут ведущие позиции в инвестировании по мере распространения быстрорастущих стартапов, но уже лет десять это не так даже в нашей собственной стране. В обществе, где технологии уравняли талант и деньги, изначальное преимущество уже давно ничего не значит.

В этом новом парадоксальном мире политики действуют как предприниматели и инвесторы, причем обратное тоже справедливо. В этом мире каждый борется за себя, но в то же время внутренние нужды наций лучше всего обслуживаются кем-то за рубежом, особенно если это позволяет недавно выбравшимся из хаоса странам не скатиться назад в пропасть и не очутиться в очередном вихре государственных переворотов и авторитарных деспотов. Такие предприниматели создают конкурентные на глобальном рынке компании, которые делают что-то лучше всех в мире или хотя бы в своей стране или регионе.

В то время как в этой игре могут устанавливаться очень высокие ставки — возможно, более высокие, чем когда-либо ранее, — с экономической точки зрения она дает нулевой результат: что выигрывает один, то проигрывает другой. В условиях, когда рыночные возможности, создаваемые формирующимся средним классом в развивающихся странах, огромны, многие выиграют, но еще больше тех, кто проиграет, пытаясь выиграть. Дело не в том, выиграет ли Америка — дело в том, кому конкретно из американцев повезет, как и кому-то из русских, африканцев, китайцев, индийцев или латиноамериканцев. Если десятилетие бурного развития аутсорсинга в 2000-х породило новый вид корпоративного империализма, то теперь формируется новый мир корпоративной дипломатии.

К развивающимся странам нельзя подходить со страхом, ксенофобией или желанием выстроить прочную стену между ними и нами. Чем активнее индивидуалисты из западных стран — и западный мир в целом — смогут принять, понять и организовать сотрудничество с развивающимися странами, тем больше они выиграют, по крайней мере в политическом отношении. Предприниматели из развивающихся стран имеют завидное преимущество: они создают свои отрасли с нуля и им нечего терять.

Когда Венцес Касарес возвращается на затерянную овцеводческую ферму в Патагонии, где он провел детство, то всегда останавливается по дороге, чтобы загрузиться огромными баками с керосином, на котором вырабатывается электроэнергия для освещения и отопления дома. Это возвращает новоиспеченного миллионера в прошлое, когда ему приходилось с утра до вечера тяжело работать физически. Ухватившись за ручки тяжелых стальных баков, он и его работники сначала примериваются, а потом дружно поднимают их на счет три. Но каждый раз случается так, что пустой бак попадает не в тот ряд. Когда они поднимают его, то он оказывается гораздо легче, чем они ожидали, и просто взлетает вверх, что со стороны выглядит даже забавно. Имеющий опыт создания компаний в Аргентине и Бразилии еще в те времена, когда там не существовало термина «предприниматель» на испанском языке, Касарес говорит, что поднятие пустого бака можно сравнить с тем, как легко сейчас учредить компанию в Кремниевой долине. «Это проще простого!» — говорит он в объяснение того факта, что свою последнюю компанию создал именно там, а не в Латинской Америке. Но здесь есть и негативная сторона: предприниматели Кремниевой долины избаловались, и их «предпринимательские мускулы» значительно ослабели.

Страны, описываемые в этой книге, — а также многие другие в Азии, Восточной Европе, на Ближнем Востоке, в Африке и Южной Америке — радикально отличаются друг от друга в политическом, культурном и социальном отношении. Но у них у всех есть одна общая черта, и это отнюдь не состояние инфраструктуры, качество жизни, население, размеры территории или какая-то одна отрасль или рыночная возможность. Для них XX век оказался гораздо более тяжелым, чем для стран Запада. Большинство из них провели последние пятьдесят лет в борьбе за независимость, а затем в еще более трудной и рискованной борьбе за выбор дальнейшего пути экономического и политического развития. Они были поглощены поиском своего пути к формированию единой нации, способной обеспечить своим гражданам хотя бы элементарную безопасность и воспитать в них чувство собственного достоинства, а также одолеть призраков прошлого, оставшихся после ухода колонизаторов.

Ничто в мире не совершенно, но национальная идентичность в этих странах постепенно формируется, а уровень безопасности, политической свободы и экономические перспективы неуклонно растут. Чтобы эти страны могли продолжать движение вперед, местные предприниматели должны взять на себя те функции, которые не могут выполнять местные правительства. Вместо финансовой помощи должны прийти иностранные инвестиции. Возможно, XX век стал периодом испытаний для этих стран, но зато XXI — принадлежит им!

Мои первые слова благодарности обращены к John Wiley & Sons, Inc. — единственному издательству, решившемуся опубликовать эту книгу два года назад. Не меньшую признательность хочу выразить фонду Kauffman, сделавшему мою поездку реальностью и позволившему мне не обанкротиться. Благодарю также Майкла Аррингтона и компанию TechCrunch за регулярную оплату моих расходов и возможность писать об увиденном непосредственно в ходе путешествия. Спасибо моим агентам из Levine & Greenberg, никогда не позволявшим думать, что я сошла с ума, ввязавшись в эту затею. Спасибо издателям, иногда заставлявшим прийти именно к такому выводу — это подталкивало меня вперед.

Я провела сорок недель в пути, чтобы написать эту книгу; невозможно в достаточной мере поблагодарить моих спутников из разных стран мира за гостеприимство, доверие, помощь в переводе и честность. Из Израиля особо хочу отметить: Роя Керти, Майкла Айзеньерга, Йосси Варди, Эреля Маргалита, Гилада Джафета, Орли Якуля, Айлетт Нофф и прекрасный персонал отеля Montefiore в Тель-Авиве, заменивший мне родных на время пребывания в стране.

Из Китая — отдельная благодарность Питеру Макдермоту, Ричарду Робинсону, Янг Чао, Лиаму Кейси, На Чай, Джеффу Хионгу, Сонгу Ли, Гэри Вангу, Кайзеру Кио, Гэнгу Лу, Кай-фу Ли, Ян Зангу и Рою Хо, а также многим-многим другим. Хочу выразить бесконечную признательность Тому Лимонгелло, путешествовавшему по стране вместе со мной и ставшему моим переводчиком во время первой поездки, а также Opposite House — несомненно, лучшему отелю, где мне приходилось останавливаться на протяжении всего пути.

Из Индии особо хочу отметить Нарена Гупту и персонал компании Nexus Venture Partners за разрешение работать у них в офисе, Вишалу Гондалу за приглашение на мою первую игру в крикет, а также Абинашу Трипати за мое благополучное выздоровление. Спасибо Вивеку Вадхве за сопровождение в поездках в Джайпур и Дели и долгие содержательные беседы. Спасибо сотрудникам TiE Network и образовательной компании NIIT за гостеприимство и возможность представить книгу. Огромная благодарность ВСС Мани за то, что он представил меня первой «звезде Болливуда», с которой мне удалось познакомиться, а также Бируду Шету за предоставление в наше распоряжение Лени, когда мы в нем нуждались больше всего. Невозможно в полной мере выразить благодарность персоналу VNL и Рави Гхате за время, проведенное мной в полудюжине индийских деревень. Я запомню его как один из лучших периодов в моей жизни.

Из Бразилии хочу в первую очередь поблагодарить фонд Endeavor, имеющий уникальную сеть контактов с предпринимателями, а особенно обладающих ангельским терпением Линду Ротенберг и Аллена Тейлора. Спасибо также Диего Симону, Гилберто Алвесу, Джулио Васкончелли, Франсиско Жардиму и Эрику Ахеру. Огромная благодарность Венцесу Касаресу, предоставившему мне свою машину, когда я оказалась в трудном положении. Я не менее признательна Сиднею Борхесу Дос Сантосу и компании BS Construtora за увлекательное путешествие в бассейн реки Амазонки; Марко Гомесу за то, что показал мне свой родной город; Алехадро Рибенбойму и компании CDI за то, что свозили в фавелы Рио-де-Жанейро — я действительно получила бесценный жизненный опыт и, надеюсь, достоверно описала все, что видела, на страницах книги.

Выражаю благодарность Бо Фишбеку из фонда Kauffman — он первым подал мне идею поехать в Индонезию, — а также сотрудникам компаний Кипутры за организационную поддержку, в особенности Агунгу Вальо и Антониусу Танану. Огромное спасибо господину Кипутре и Марте Тилаар за вдохновляющие истории их успеха, а также Дино Патти Джалалу из компании Universitas Ciputra и Раме Мамуйя вкупе со всей многообещающей когортой сотрудников индонезийских интернет-компаний.

Мне хотелось бы поблагодарить всех, кто тем или иным образом содействовал организации двух моих поездок в Руанду. Спасибо Дэну Нова за подробный рассказ по телефону об опыте путешествий в эту страну и приглашение составить ему компанию во время следующей поездки. Спасибо Полу Фармеру и всему коллективу Partners in Health — ребята, вы заставили меня переосмыслить природу глобальной бедности и те меры, которые следовало бы принять развитым странам для ее ликвидации. Если на этой книге удастся заработать хоть какие-то деньги, обязуюсь сделать щедрый вклад в ваш фонд. Благодарю Джина де Дью Кагабо за потрясающую историю его жизни и приглашение на прогулку по ночной Руанде. Спасибо моему водителю Адаму за то, что позволил увидеть страну его глазами. Огромная признательность всем руандийцам, которые изо дня в день упорно трудятся над созданием лучшей страны для жизни, доказывая тем самым, что предубеждения западного мира в отношении их оказались ошибочными. Спасибо Алеку Россу, Сюзанне Холл и Министерству иностранных дел за организацию моей поездки в Колумбию — это было незабываемое путешествие.

Наконец, огромная благодарность моим родителям, живущим в Мемфисе и всю жизнь вдохновлявшим и поддерживавшим меня; родственникам мужа, бывшим моими преданными сторонниками даже в момент неудачи; всем моим добрым друзьям в Сан-Франциско, поддерживавшим меня в пути, когда я подхватывала отит, паразитов, подвергалась нападению обезьян и угрозе заболеть малярией. Написать эту книгу было нелегко, что к тому же усугублялось тем, что никто не хотел, чтобы я ее писала. Я никогда бы не справилась с этим, если бы не Оливия Хайн, Пол Карр и, конечно, мой муж Джеффри Эллис, пожертвовавший большим, чем другие люди, для успешного завершения проекта и согласившийся даже истратить на него наши скромные сбережения.

Эта книга — наша общая победа, друзья!

Мечтай, создавай, изменяй!

Примечания.

1.

Janice Е. Perlman, «Redemocratization Viewed from Below: Urban Poverty and Politics in Rio de Janeiro, 1968–2005» в книге Peter R. Kingstone and Timothy J. Power, eds., Democratic Brazil Revisited (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2008), p. 265.

2.

Jim O’Neill, «Building Better Global Economic BRICs» (New York: Goldman Sachs, November 30, 2001).

3.

См. также: О'Нил Дж. Карта роста. Будущее стран БРИК и других развивающихся рынков. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012. Прим. ред.

4.

Jim O’Neill, «The N-ll: More Than an Acronym» BRICs and Beyond (New York: Goldman Sachs, 2007), p. 140.

5.

Paul Krugman, «The Big Zero» The New York Times, December 27, 2009.

6.

Gary P. Pisano, «The U. S. is Outsourcing Away Its Competitive Edge» (Harvard Business Review Blogs, October 1, 2009).

7.

Gary P. Pisano, «The U. S. is Outsourcing Away Its Competitive Edge» (Harvard Business Review Blogs, October 1, 2009).

8.

См. также: Шей Т. Доставляя счастье. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012. Прим. ред.

9.

Инвестиционный фонд, вкладывающий средства в ценные бумаги других инвестиционных фондов. Прим. перев.

10.

Judy Estrin, Closing the Innovation Gap: Reigniting the Spark of Creativity in a Global Economy (New York: McGraw-Hill, 2009), p. 68.

11.

Judy Estrin, Closing the Innovation Gap: Reigniting the Spark of Creativity in a Global Economy (New York: McGraw-Hill, 2009), p. 72.

12.

Judy Estrin, Closing the Innovation Gap: Reigniting the Spark of Creativity in a Global Economy (New York: McGraw-Hill, 2009), p. 71.

13.

Judy Estrin, Closing the Innovation Gap: Reigniting the Spark of Creativity in a Global Economy (New York: McGraw-Hill, 2009), p. 67.

14.

David Weild and Edward Kim, «А Wake-Up Call for America» (Grant Thornton, November 2009).

15.

High frequency trading (HFT) — система, предполагающая совершение очень большого числа сделок за день (до 6 тысяч), а время удержания открытой позиции составляет от секунды до примерно 5–10 секунд. Прим. ред.

16.

Judy Estrin, Closing the Innovation Gap: Reigniting the Spark of Creativity in a Global Economy, p. 1.

17.

Dan Senor and Saul Singer, Start-Up Nation: The Story of Israel’s Economic Miracle (New York: Twelve, 2009), p. 11–13.

18.

Dan Senor and Saul Singer, Start-Up Nation: The Story of Israel’s Economic Miracle (New York: Twelve, 2009), p. 13.

19.

Yannis Pierrakis and Stian Westlake, «Reshaping the UK Economy: The Role of Public Investment in Financing Growth» (London: NESTA, June 2009), p. 24.

20.

Senor and Saul Singer, Start-Up Nation: The Story of Israels Economic Miracle, p. 126.

21.

James Fallows, Postcards from Tomorrow Square: Reports from China (New York: Vintage Books, 2009), p. 32.

22.

Leslie T. Chang, Factory Girls: From Village to City in a Changing China (New York: Spiegel & Grau, 2009), p. 12.

23.

Leslie T. Chang, Factory Girls: From Village to City in a Changing China (New York: Spiegel & Grau, 2009), p. 12.

24.

Leslie T. Chang, Factory Girls: From Village to City in a Changing China (New York: Spiegel & Grau, 2009), p. 13.

25.

Sherman So and J. Christopher Westland, Red Wired: Chinas Internet Revolution (London: Marshall Cavendish Business, 2010), p. 116.

26.

Edward Luce, In Spite of the Gods: The Rise of Modern India (New York: Anchor Books, 2006), p. 330.

27.

Edward Luce, In Spite of the Gods: The Rise of Modern India (New York: Anchor Books, 2006), p. 277.

28.

Vivek Wadhwa, «Foreign-Born Entrepreneurs: An Underestimated American Resource» Kauffman Thoughtbook 2009 (Kansas City: Ewing Marion Kauffman Foundation, 2008) p. 178.

29.

Vivek Wadhwa, «А Fix for Discrimination: Follow the Indian Trails» Techcrunch.com, February 21, 2010.

30.

Fareed Zakaria, The Post-American World (New York: W. W. Norton & Co., 2008), p. 189.

31.

Edward Luce, In Spite of the Gods: The Rise of Modern India, p. 48.

32.

Edward Luce, In Spite of the Gods: The Rise of Modern India, p. 49.

33.

Прежнее название Мумбай. Прим ред.

34.

Сотая часть рупии. Прим. перев.

35.

Edward Luce, In Spite of the Gods: The Rise of Modern India (New York: Anchor Books, 2006), p. 9.

36.

Высокопрочный материал, обладающий высокой жесткостью и малой массой, часто прочнее стали, но гораздо легче. Прим. ред.

37.

Alberto Carlos Almeida, «Core Values, Education, and Democracy: An Empirical Tour of DeMattas Brazil», Democratic Brazil Revisited, p. 235.

38.

Michael Reid, Forgotten Continent: The Battle for Latin Americas Soul (New Haven, CT: Yale UniversityPress, 2007), p. 17.

39.

Jonathan Wheatley, «Dancing through the Economic Crisis», Financial Times, July 6, 2009.

40.

Michael Skapinker, «Brazil Is the 21st-Century Power to Watch», Financial Times, October 29, 2009.

41.

Предместье столицы Бразилии города Бразилиа. Прим. ред.

42.

Peter R. Kingstone and Timothy J. Power, eds., Democratic Brazil Revisited (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2008), p. 2.

43.

«Food, Glorious Food: Agricultural Commodities» BRICs and Beyond, p. 265.

44.

Jonathan Wheatley, «Dancing Through the Economic Crisis» Financial Times, July 6, 2009.

45.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia (New York: Atlantic Monthly Press, 2007), p. 105.

46.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia (New York: Atlantic Monthly Press, 2007), p. 105.

47.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia (New York: Atlantic Monthly Press, 2007), p. 107.

48.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia (New York: Atlantic Monthly Press, 2007), p. 137.

49.

Наделение преимущественным правом родственников при решении финансовых и управленческих вопросов. Прим. ред.

50.

Adrian Vickers, A History of Modern Indonesia (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005) p. 223.

51.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia, p. 184.

52.

Joe Studwell, Asian Godfathers: Money and Power in Hong Kong and Southeast Asia, p. 184.

53.

Написание этой книги стало возможным благодаря гранту от фонда Kauffman. Прим. авт.

54.

Tracy Kidder, Strength in What Remains: A Journey of Remembrance and Forgiveness (New York: Random House, 2009) p. 96.

55.

Stephen Kinzer, A Thousand Hills (Hoboken, NJ: Wiley, 2008) p. xvi.

56.

Nick Wadhams, «Can One Laptop Per Child Transform Rwanda’s Economy?», Time, June 18, 2010.

57.

Philip Gourevitch, A Reporter at Large [column], «The Life After». The New Yorker, May 3, 2009, p. 38.

58.

Philip Gourevitch, A Reporter at Large [column], «The Life After». The New Yorker, May 3, 2009, p. 37.

59.

«Lions on the Move: The Progress and Potential of African Economies» (New York: McKinsey Global Institute, 2010) p. 3–4.

60.

«Lions on the Move: The Progress and Potential of African Economies» (New York: McKinsey Global Institute, 2010) p. 1.

61.

«Lions on the Move: The Progress and Potential of African Economies» (New York: McKinsey Global Institute, 2010) p. 22.

Оглавление.

Мечтай, создавай, изменяй! В поисках зеленых лужаек. Глава 1. Когда уже нечего терять. Урок первый: что бы ни случилось, я смогу справиться сам. Урок второй: быстрые деньги от торговли наркотиками в Бразилии не приносят счастья. Урок третий: никто не минует искупления. Урок четвертый: преступление не окупается, зато компьютеры — вполне. Глава 2. Конец предпринимательского риска в Америке. Слишком много денег. Конец эры высоких технологий. Проклятие краткосрочного мышления. Слишком малое вознаграждение. Глава 3. Как Израилю удалось стать новой Меккой для стартапов. Глава 4. Дэн Сяопин как оружие успеха. Глава 5. Месть подражателей. Глава 6. Невидимая инфраструктура Индии. Коммуникации. Образование. Телекоммуникации. Экономика услуг. Глава 7. Мощная микроэкономика Индии. Глава 8. Знаете ли вы, с кем говорите? Глава 9. Главный секрет развивающегося мира. Глава 10. Руанда. Самый перспективный и рискованный стартап Африки. Эпилог. Между скупостью и страхом. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61.