Легко ли быть издателем. Как транснациональные концерны завладели книжным рынком и отучили нас читать.

Глава 6. Издательство «Нью пресс».

Сообща покинув «Пантеон» в начале 1990 года, мы отлично понимали: из ситуации, в которой оказалось американское книгоиздание, нужно найти принципиально новый выход. Но для того, чтобы проанализировать практический опыт других независимых издательств и составить план действий, требовалось время. Мои коллеги, оставшиеся без работы, не имели финансовых возможностей дожидаться, пока оформится какая-то новая структура. К моему большому сожалению, дружная команда «Пантеона» распалась.

Что до меня, то спустя несколько недель после увольнения я начал получать предложения о работе от издательств и инвестиционных банков. Мой старый знакомый и коллега из «Бейсик букс», Мартин Кесслер, позвонил и спросил, не желаю ли я создать при «Харперз» издательство по образцу «Пантеона», которое работало бы в связке с «Бейсик». «Бейсик» принадлежало к немногочисленным издательствам, продолжавшим выпускать достойную по моим меркам продукцию, но владел им Мэрдок, — следовательно, его будущее было весьма сомнительно. При всей моей искренней признательности Мартину я счел, что попаду из огня да в полымя, и отказался. Полымя запылало так скоро, что даже я удивился. Не прошло и нескольких месяцев, как Мартина заставили покинуть «Бейсик». Он устроился в «Фри пресс» и недолго проработал там вплоть до своей безвременной смерти. Итак, «Бейсик» оказалось не менее уязвимым, чем «Пантеон».

Уже много лет меня преследовала мысль, что нашей стране необходимо издательство нового типа, аналог «Пи-би-эс» и «Эн-пи-ар»[79] в применении к книгам. И вот теперь, оставшись без работы, я осознал: мне предоставлен первый и последний шанс проверить мою гипотезу на практике. Усилия Билла Мойерса по созданию альтернативных телерадиовещательных компаний всегда вызывали у меня восхищение. Но к 1990 году уровень их вещания резко упал. «Пи-би-эс» под давлением Вашингтона начала изымать из эфирной сетки общественно-политические передачи, заменяя их развлекательной мешаниной из старомодных телеспектаклей, бесконечных кулинарных программ и ностальгических экскурсов в краеведение и историю разных народов. Судьба «Пи-би-эс», а также битвы за культуру, бушевавшие в тот период вокруг НФИ, как-то отбили у меня желание добиваться государственных субсидий. С моей стороны было бы наивно рассчитывать на содействие в издании острых политических памфлетов и неортодоксальных исследований во времена, когда Конгресс активно искореняет малейшие признаки инакомыслия среди получателей своих грантов. (За десять лет существования «Нью пресс» субсидии, предоставленные нам правительственными организациями, не составляют и полпроцента общей суммы полученных нами благотворительных пожертвований.).

Оставалось два выхода. Первый — найти добросердечного миллионера, который поможет нам деньгами по примеру Джона Лафлина, финансировавшего в 20-е годы «Нью дирекшенз», или Пола Меллона, создавшего в 50-х Боллингенский фонд. Но с тем же успехом можно было бы усесться у дымохода в ожидании Санта-Клауса. Итак, на самом деле выход был всего один — обратиться в фонды. Мы выдвинули многообещающую идею — вызвались создать альтернативное средство распространения идей, которое сосредоточится на социально-политических темах, игнорируемых издательскими концернами. Во главу угла мы намеревались поставить те самые социальные проблемы, на исследование которых фонды потратили миллиарды долларов. Логика подсказывала, что издательство, искренне преданное этой проблематике, наверняка удостоится их поддержки.

Но тут имелась одна серьезная загвоздка: почти все крупные фонды на протяжении многих лет уже пытались поддерживать новые издательские проекты. Как правило, это выливалось в предоставление существующим коммерческим издательствам сумм — часто фантастически огромных — на выпуск некоммерческих книг. Даже «Рэндом хауз» время от времени вставляло в свои планы нестандартные вещи, получая под них от фондов десятки тысяч долларов. Побеседовав с сотрудниками нескольких фондов, я обнаружил, что они не торопятся мне помогать. Возможно, решение следовало искать в другой плоскости…

Но тут счастливый случай свел меня с двумя руководителями фондов, которые с полуслова поняли, к чему мы стремимся. Колин Кэмпбелл, глава фонда братьев Рокфеллер, ранее был президентом Уэслиэн-колледжа и знал о проблемах издателей из первых рук. Он первым вызвался нам помочь, а также снабдил нас ценнейшим списком своих коллег по другим фондам, с которыми стоило поговорить. Потенциал нашей идеи положительно оценил и Вуди Уикхэм, ответственный за предоставление грантов средствам информации в фонде Макартура. Этот фонд охотно стал нашим первым крупным спонсором. За первые четыре года своего существования «Нью пресс» получило от него миллион долларов — сумму, без которой мы бы не продержались. Фонд Макартура продолжал поддерживать нас и впоследствии. От Кэмпбелла поступали не такие огромные деньги, но он очень помог нам делом. Он и Ричард Леоне, глава организации, которая в то время называлась «Твентис-сенчури фанд», организовали ланч для дюжины-руководителей разных фондов. Свое выступление на этом ланче я готовил несколько месяцев, шутя, что мне предстоит важнейшая в моей жизни конференция торговых агентов. И действительно, между этими двумя мероприятиями оказалось много общего. Я должен был убедить группу дружелюбных, но скептически настроенных людей, что план, составленный нами на бумаге, успешно осуществится в реальной жизни. Из двенадцати руководителей, присутствовавших на ланче, десять в итоге убедили советы своих фондов поддержать нас.

Сумма, которую мы искали, по меркам фондов была не так уж велика. В первый год она не составила и миллиона долларов — меньше одного процента средств, которые ежегодно получает от меценатов «Тринадцатый канал» — нью-йоркское отделение «Пи-би-эс». Но ее вполне хватило бы на издание рукописей, уже имевшихся у нас на руках, и прочих включенных в первый годичный план книг. Продав эти книги, мы получили бы деньги на издание следующей партии… и так, при благоприятных условиях, до бесконечности.

Неожиданную поддержку нам оказал политолог Джо Мэрфи, ныне покойный. В тот период он занимал должность действительного президента Городского университета. Джо близко дружил с Фрэн Пивен, видным автором «Пантеона», а позднее председателем нашего совета директоров. Джо внимательно следил за судьбой «Пантеона» и вскоре после моего ухода оттуда сделал мне крайне любезное предложение. Собираясь уйти с поста президента, он перенес свой кабинет в полузаброшенное здание Городского университета на Сорок первой улице, неподалеку от автовокзала «Порт-Оторити». Его жена, художница Сьюзен Крайл, занималась в этом здании со студентами художественного отделения по программе магистратуры изящных искусств Хантер-колледжа. Джо хотел работать рядом с ней. Кроме того, он получал большое удовольствие, посвящая несведущих художников в основы политической науки. Джо уже пригласил Алана Ломакса, великого музыковеда, собирателя фольклора 30-х годов XX века (кстати, в свое время мы заказали Ломаксу мемуары для «Пантеона»), занять помещение по соседству. На том же этаже располагалось вновь созданное издательство Городского университета. Но свободные комнаты еще оставались — их-то и предложил мне Джо безвозмездно.

Более «материальную» помощь даже вообразить себе невозможно. Государственная поддержка, не чреватая ограничениями свободы слова, — это, казалось бы, оксюморон. И тем не менее она нашла нас сама, безо всяких просьб с нашей стороны. Предложение с радостью было принято, и я поехал с Джо осматривать нашу новую общую резиденцию. Вообще-то я мечтал о небольшом особняке в Гринвич-Виллидж, а на худой конец, о чем-то вроде нашего помещения в первые годы «Пантеона» — нескольких комнатах на верхнем этаже. Ничего, подобного зданию Городского университета, где ранее размещался технический Воорхеес-колледж, я увидеть не ожидал. Оно было обшарпанное, обветшалое. На дребезжащем лифте мы поднялись в просторный офис — центр владений Джо. Отгородить наши помещения или сделать отдельный вход было совершенно невозможно. Нам предложили два смежных офиса в длинном коридоре, где находилось множество самых разных контор, в том числе курсы переподготовки работников транспорта. Как мне ни импонировала идея существовать под крылом Городского университета, как ни был я благодарен Джо, при виде этих пыльных комнат лицо у меня вытянулось. Я понадеялся, что Джо не заметил моего разочарования, — надеюсь, так оно и было, поскольку он был совершенно очарован окрестностями университета. И, разумеется, оказался прав. Навести порядок в офисах было несложно. Также здесь было куда расширяться. Арендная плата в этом районе была самой низкой для центра Нью-Йорка, а цены в окрестных продуктовых магазинах — в несколько раз меньше тех, к которым я привык в окрестностях своего дома на Аппер-Вест-сайд. Джо упоенно твердил мне, как дешевы здесь свежая меч-рыба, спелые помидоры, деликатесы из Африки и Латинской Америки. Я поймал себя на том, что чуть ли не каждый день возвращаюсь домой, нагруженный продуктами, — такое вот неожиданное достоинство оказалось у моего нового места работы.

Теперь следовало позаботиться о еще одном неотъемлемом элементе издательской деятельности — найти тех, кто будет продавать наши книги. Выбирать нам было особенно не из кого. С концернами мы связываться не собирались. Нам требовалось независимое издательство, желательно нью-йоркское, выпускающее аналогичные книги. Вскоре мы сократили список кандидатов до двух. Мой друг и бывший коллега Роджер Строс-третий предложил, чтобы распространением наших книг занялась его фирма «Фаррар, Строе энд Жиру» («Farrar, Straus & Giroux»). Одновременно я обратился к Дональду Лэмму, главе «У.У. Нортон». Их каталог во многих отношениях — и по уровню книг, и по независимому духу — очень походил на наш. Кроме того, «Нортон» славилось сильной учебной литературой для колледжей — знаменитые учебники, которые оно издавало, приносили ему прибыль в течение многих лет. Надеясь, что многие из наших книг со временем войдут в программу колледжей, мы в конце концов выбрали «Нортон». (И правильно сделали, поскольку Роджер вскоре поссорился со своим отцом — главой «Фаррар, Строе энд Жиру», а тот с самого начала не проявлял особого желания с нами сотрудничать.).

Вскоре после подписания договора с «Нортон» я пошел туда на встречу с торговыми агентами. Мне самому было нечего им показывать — ни одна из наших книг на тот момент пока не вышла. Войдя в комнату, я почувствовал, что перенесся в «Пантеон» времен своей молодости. Около дюжины торговых агентов собралось за деревянным столом в одном из городских отелей, выслушивая рассказы о книгах, очень похожих на давнюю продукцию «Кнопфа». Казалось, машина времени вернула нас всех на тридцать лет назад, когда издательский мир был проще, честнее, открытее. Я немедленно почувствовал себя как дома.

Итак, помещение и дистрибьютор нашлись, к поискам денег мы приступили. Дело было за авторами и редакторами. Уходя из «Пантеона», я убеждал своих молодых коллег пока не подавать заявлений об увольнении, опасаясь, что у них возникнут проблемы с трудоустройством. Среди оставшихся в «Пантеоне» была Дайана Уочтелл, мой бывший референт. Хотя в «Рэндом хауз» ее убеждали остаться, Дайана согласилась стать нашим первым штатным — и оплачиваемым — сотрудником, а позднее сделалась — и остается доселе — заместителем директора «Нью пресс». В трудные первые годы нашего существования она проявила великое множество талантов — как административно-финансовых, так и редакторских. Она внесла неотъемлемый вклад в успех «Нью пресс», а ее редакторские навыки очень помогли при подготовке наших лучших книг. Вскоре к нам присоединились еще два человека. Доун Дэвис, одаренная молодая женщина, когда-то работала в Первом Бостонском банке, но, решив, что банковское дело — не самое лучшее на свете, стала моим референтом. Еще один из молодых младших редакторов «Пантеона» Дэвид Стернбах недолгое время сотрудничал с нами на полставки.

Нас очень выручил и Тони Шулт, бывший вице-президент «Рэндом хауз» по коммерческой части. Мы с ним проработали в тесной связке много лет. Тони ушел из «Рэндом хауз» еще до всех перемен и сделался консультантом по сделкам, связанным со слияниями издательств или их приобретением. В деньгах он совершенно не нуждался, да и вряд ли бы захотел вновь взвалить на себя тягостную возню со скудными финансами маленького издательства. Но советы и помощь Тони требовались мне, как воздух. Также я знал: если он будет работать в «Нью пресс», очень многие перестанут сомневаться в нашей экономической квалификации. Тони любезно согласился работать у нас, помог нам миновать мели и рифы в первые, самые трудные годы, а позднее стал членом нашего совета директоров.

Дайана, Доун, Дэвид и я начали составлять наш первый, совсем тоненький каталог. В него вошло несколько названий, которые нам удалось спасти с тонущего корабля «Пантеона». Кстати, о «спасательных работах» мне в ту пору приходилось говорить часто. Мы вообще чувствовали себя Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Кстати, перечитывая эту книгу моего детства, я обнаружил, что Крузо выжил благодаря не только собственной предприимчивости, но и бесценным вещам, добытым с корабля, который по воле хитреца Дефо тонул невероятно медленно. Рукописи, которые придерживали для нас наши авторы весь год после нашего ухода из «Пантеона», нас буквально выручили подобно тому, как лопаты и гвозди (а также бутылки с ромом) выручили Робинзона Крузо. Поступив так, авторы проявили беспрецедентную веру в нас, — а между прочим, некоторые из них, например Стадс Тёркел, получали самые баснословные предложения от других издательств. Но Стадс, Эдвард Томпсон, Маргерит Дюрас, Джон Доуэр, Люси Липпард, Ада Луиза Хакстейбл, наследники Мишеля Фуко и еще многие из тех, с кем мы охотно заключали договоры в «Пантеоне», терпеливо ждали, пока мы добудем деньги на производство их книг. Это обстоятельство позволило нам включить в первый каталог ряд громких вещей, которые непременно должны были привлечь внимание прессы и книготорговцев, создав «Нью пресс» репутацию солидного издательства. Выход книги Стадса под названием «Раса: что думают и что чувствуют белые и черные в связи с этим “проклятым вопросом” Америки» совпал с расовыми беспорядками в Лос-Анджелесе; она мгновенно стала бестселлером. Из нескольких сот авторов, издававшихся в «Пантеоне» нашего периода, лишь трое решили остаться в «Рэндом хауз».

Со временем мы обнаружили, что вполне в силах продавать крупные тиражи серьезных, интеллектуальных книг, в том числе таких, которые любой коммерческий издатель счел бы совершенно никому не нужными. Также нас весьма воодушевило то обстоятельство, что многие видные специалисты по общественным наукам — Джон Уомэк, Хорхе Кастаньеда, Винсент Крапанцано, Кэтрин Ньюмен — охотно несли свои книги нам, а не в коммерческие издательства, с которыми сотрудничали ранее.

За истекший период к фондам, которые субсидировали нас первоначально, присоединилось около полусотни других. Они добавляют в бюджет «Нью пресс» ту его относительно маленькую долю, которая не компенсируется продажей книг. Эту спонсорскую поддержку можно сравнить с прежней практикой в университетах, когда даровитым студентам назначались стипендии. Книги мы отбираем в соответствии с их достоинствами, а не с коммерческим потенциалом. На восьмом году существования «Нью пресс» в нашем послужном списке насчитывается более трехсот изданных книг — от переводов зарубежной художественной литературы до серьезных трудов по теории права и истории, а также неортодоксальных политических проектов. Все это области, которых чураются традиционные издательства.

В первый, подготовительный год, пока мы пытались добыть стартовый капитал, а также работали над уже имеющимися в редакционном портфеле рукописями, у нас было достаточно времени, чтобы осмыслить сделанное в «Пантеоне» и проанализировать наши сильные и слабые стороны. Поскольку к тому времени мне было уже далеко за пятьдесят, я отчетливо сознавал: «Нью пресс» — мой последний шанс сделать все как надо. Гордясь достижениями «Пантеона», я также понимал, что простор для совершенства весьма широк. Скажем, штат «Пантеона» за немногими исключениями состоял из белых представителей среднего класса. В этом плане мы ничем не выделялись на общем фоне «Рэндом хауз», чья бейсбольная команда состояла в основном из грузчиков и рассыльных. Теперь же мы твердо решили, что коллектив «Нью пресс» будет максимально пестрым в расовом и прочих отношениях, а в совет директоров войдут люди, которые обеспечат нам живую связь с самыми разными интеллектуальными и политическими кругами страны.

Вскоре мы обнаружили, что в издательском секторе занято чрезвычайно мало представителей меньшинств. Эта ситуация просто шокировала по контрасту с 60-ми годами, когда издательства активно старались предоставлять работу таким людям. В итоге мы решили не рекрутировать сотрудников других издательств — зачем они будут скитаться с места на место? — а попробовать поискать кадры «на стороне».

Одна афроамериканка — Доун Дэвис — в наших рядах уже была. Затем из газеты «Вилледж войс» к нам перешел редактор Джо Вуд. Он был ценнейшим сотрудником «Нью пресс» вплоть до своего трагического исчезновения (по-видимому, он стал жертвой несчастного случая в турпоходе) летом 1999 года. Джо обладал писательским даром, но также он показал себя одним из самых способных и умных редакторов, с которыми мне на своем веку приходилось работать. Отсутствие опыта работы в издательстве не помешало ему сослужить большую службу «Нью пресс»: он находил афроамериканских авторов, а также интересные исследования по расовому вопросу и многим другим, самым разным аспектам истории и политики США. Успехи Джо за три года его работы у нас доказывают, каких высот можно достичь в издательской деятельности, изменив устоявшимся обычаям.

Со временем наши скромные усилия по уничтожению расовых перегородок в кадровой политике стали восприниматься как пример для всего издательского мира и послужили темой нескольких журнальных статей и интервью. Я обнаружил, что меня просят посоветовать другим издательствам — куда более благополучным и богатым, чем мы, — как им создать многообразный в расовом и культурном отношении коллектив. Даже университетским издательствам, хотя студенческие городки просто кишат одаренными молодыми людьми всех цветов кожи, очень сложно найти себе сотрудников или просто стажеров, которые принадлежали бы к расовым меньшинствам. Тому есть весьма серьезные причины. Например, уровень зарплаты в издательской отрасли в целом, а тем более у младших сотрудников, оскорбительно низок — поэтому сюда не идут молодые люди, которые не могут рассчитывать хотя бы на минимальную материальную помощь своих родителей. Но успех «Нью пресс» доказал: сознательные усилия помогают хотя бы частично преодолеть эти препятствия.

Мы решили создать ряд консультативных комиссий, членами которых были бы ученые, преподаватели и другие специалисты в таких областях, как юриспруденция, образование и гражданские права. На них была возложена задача, которая была не по плечу нашему небольшому коллективу: нащупать «белые пятна» в литературе по своему профилю и рекомендовать потенциальных авторов. На первом этапе существования «Нью пресс» консультативные комиссии оказали нам бесценную помощь, указывая направления, где делается что-то новое и интересное, советуя, как подобрать ключик к новой читательской аудитории.

Также у нас сложилось впечатление, что определенные категории книг — и определенные слои читателей — игнорировались и раньше, до прихода крупных концернов в издательский бизнес. Вполне понятно, что отрасль, костяк которой до сих пор составляют белые представители среднего класса, воспринимает мир с определенных позиций — и невольно упускает из виду пестрое многообразие читателей, не отвечающих этим стандартам. Сразу после рождения «Нью пресс» решилось на ряд экспериментальных проектов, ориентированных именно на «упущенные» слои читателей. К примеру, мы выпустили несколько книг по истории искусства, адресованных прежде всего чернокожей аудитории. Это были не роскошные подарочные альбомы, рассчитанные на вкусы среднего класса, а недорогие издания, которые вполне мог позволить себе человек со скромным достатком. Первый тираж почти всех этих книг — 7500 экземпляров — был раскуплен за несколько месяцев.

Книгоиздатели недооценивают не только меньшинства. Считается аксиомой, что книги, над которыми нужно думать, никогда не найдут широкого спроса. Вскоре после основания «Нью пресс» к нам пришел преподаватель юриспруденции Питер Айронс. Он обнаружил, что устные выступления сторон в Верховном Суде США уже более сорока лет записываются на магнитофон, но эти пленки, пылящиеся в Национальном архиве, никогда не воспроизводились ни в печатном виде, ни на аудионосителях. Мы решили выпустить сборник избранных речей (в форме комплекта из книг и кассет), хотя коллеги-издатели в один голос предостерегали, что такое издание будет интересно лишь узкому кругу людей, и рекомендовали ограничить первый тираж пятью тысячами экземпляров. На деле же эти книги и кассеты стали одним из наших первых бестселлеров. Честно сказать, их популярности немало способствовал председатель Верховного Суда, активно возражавший против нашего проекта. Помогла и трансляция некоторых записей по общественному радио. Но, очевидно, наш проект провалился бы, если бы такое множество людей не питало горячего интереса к проблеме установления и интерпретации правовых норм. На данный момент общий тираж этого издания составляет более 75 тысяч экземпляров.

Похожая история произошла в 1995 году, когда нам настоятельно советовали выпустить минимальным тиражом пространную монографию, где сравнивались 11 учебников по истории США, наиболее широко используемых в школах страны. Написал ее тот самый Джеймс У. Лоуэн, чью альтернативную историю штата Миссисипи мы выпустили в «Пантеоне», — человек, наделенный писательским даром и тонким чувством юмора. Также он придумал прелестное название: «Вранье моего учителя: что именно напутано в вашем учебнике истории». Общий тираж этой книги — с учетом изданий книжных клубов и книг в мягкой обложке, выпущенных другими издательствами по нашей лицензии, — на данный момент превышает 200 тысяч экземпляров. Следовательно, читательским массам ужасно интересно, чему и как мы учим своих детей.

Вдобавок, поскольку крупные издательства игнорировали основной массив зарубежной литературы, мы без труда смогли отобрать ряд многообещающих молодых иностранных авторов. За первый год нашего существования мы выпустили пять наименований художественной литературы — и все они на исходе года попали в список лучших книг «Таймс», а одна — «Миг войны» Лори Ли (Laurie Lee «А Moment of War») — вообще очутилась в верхней десятке. В 1992 году все писатели, выбранные нами по каталогам наших английских коллег, — Тибор Фишер, Ромеш Гунесекера и Абдулразак Гурна (Tibor Fischer, Romesh Gunesekera, Abdulrazak Gurnah) — попали в шорт-лист премии Букера (между прочим, сильно раскритикованный в Лондоне за «излишнюю экзотичность» и «мультикультурализм»). Успех наших книг в этих областях объяснялся не столько нашей редакторской гениальностью, сколько тем фактом, что все эти нетронутые месторождения на деле разрабатывали мы одни. Спрос на переводную художественную литературу в Соединенных Штатах падал год от года, что прежде всего объяснялось сокращением финансирования библиотек. Бывало так, что книга, получившая положительные рецензии в «Таймс» и других газетах, раскупалась в количестве не более тысячи экземпляров. Уговорить свое начальство связаться с подобной вещью не смог бы ни один редактор коммерческого издательства.

Также мы обнаружили, что почти не имеем конкурентов в некоторых весьма обширных областях документальной и научной литературы. Я был убежден, что особое внимание мы должны обратить на новые идеи и концепции, рождающиеся в среде профессионалов в той или иной области. Мишель Фуко, разочаровавшись под конец жизни в политических партиях, утверждал, что самые полезные и новаторские подходы следует искать в среде профессионалов. На своем личном опыте, беседуя с самыми разными людьми о политике, я обнаружил, что текущая политическая ситуация, а тем более современные партии часто озадачивают людей, вселяют в них чувство замешательства и усталого безразличия, — но те же самые люди имеют вполне четкое мнение по вопросам, связанным с их профессиональной деятельностью. Итак, мы собрали группу добровольных консультантов по вопросам права, образования и медицины, которые часами просиживали в наших кабинетах, рассказывая нам о книгах, которые, по их мнению, следовало написать, и людях, которые могли бы это сделать.

Что касается литературы по вопросам образования, то даже многие университетские издательства перестали считать ее приоритетной — то ли потому, что она обречена на убыточность, то ли из-за ореола «непрестижности», окружающего учительские колледжи. Мы моментально обнаружили, что в этой области можно без труда найти ярких новых авторов. Среди наших самых приятных открытий — Лайза Делпит, лауреат Макартуровской премии, автор цикла увлекательных статей в «Гарвард эдьюкейшн ньюслеттер» («Harvard Education Newsletter»). Она описывала конфликт культур в классе между учительским коллективом, где преобладают белые, и коллективом учащихся, где все больше становится «небелых»: на момент написания статей 40 процентов американских школьников составляли дети африканского, азиатского и т. п. происхождения. Книга Делпит «Чужие дети» имела фантастический успех (разошлось более 60 тысяч экземпляров). Она помогла нам завязать связи со множеством молодых ученых, анализирующих актуальные проблемы американских работников просвещения. Что касается юриспруденции, то мы выпустили целую серию альтернативных учебников, посвященных важным темам, которые часто не получают должного освещения в стандартных учебных планах, — как то: право и сексуальные отношения, право и критическая теория рас. К нашей радости, эти учебники стали использоваться при преподавании юриспруденции в учебных заведениях по всей стране.

В 1998 году мы начали сотрудничать с авторитетной группой исследователей, собирающих материалы о влиянии социального неравенства на состояние здоровья людей, в том числе на продолжительность жизни. Во всех этих случаях мы имели дело с молодыми и энергичными учеными — а ведь, останься я в традиционном издательстве, разделенном на множество подразделений, мне так и не посчастливилось бы с ними работать. Даже в «Пантеоне» нельзя было и помыслить об издании книг, которые могли бы использоваться как учебники по вышеперечисленным предметам. Зато в маленьком «Нью пресс» барьеры отсутствовали: презрев бюрократическую классификацию, мы могли заниматься идеями, воплощенными в книгах.

Изо всего этого мы извлекли следующий урок конечно, книги определенных жанров и категорий с каждым годом издавать все сложнее; тем не менее потенциальные читатели никуда не делись. Никто не пытается завоевать их интерес, никто не подозревает об их существовании — но они есть. Чтобы обнаружить этих читателей, потребовалась некоммерческая структура. Многие редакторы коммерческих издательств раны были бы поэкспериментировать по нашему примеру — но они вынуждены отдавать все силы горстке книг, которые позволят им выполнить финансовое «задание» собственников фирмы, боссов большого бизнеса. Многие редакторы со стажем, еще помнящие времена до «концернизации», искренне сожалеют о происходящем на наших глазах вымирании интеллектуальной литературы. Тем же, кто приходят в издательский мир сегодня, не с чем сравнивать текущую ситуацию. Они воспринимают ее как норму, и это само по себе чревато печальными последствиями.

Было бы неразумно изображать историю издательского дела как сказку со счастливым концом, где университетские и малые издательства спасают книги, обреченные на забвение крупными, и свободный рынок вновь доказывает, что правды не утаишь. Не желая недооценивать заслуг «Нью пресс» и наших коллег по другим независимым издательствам, я все же обязан подчеркнуть, что ресурсы, которыми мы располагаем, это капля в море по сравнению с капиталом любого крупного концерна. Все вместе мы не составляем и одного процента общего объема продаж в книжном бизнесе. У нас нет ни денег, ни людей, чтобы всерьез бороться за «место на полках» в сетях книжных магазинов и других торговых учреждениях, занимающих господствующие позиции в нынешней книготорговле. Пусть многие из нас могут похвастаться неожиданными коммерческими удачами — но более 30 процентов всех бестселлеров истекшего года были выпущены издательствами, которые ныне входят в империю «Бертельсманн-Рэндом хауз».

Несколько месяцев назад меня попросили выступить перед моими соучениками по Йельскому университету на торжествах, посвященных сорокалетию нашего выпуска. Как и следовало ожидать, большинство из тех, кто приехал в этот день в нью-йоркский «Йельский клуб», преуспели в жизни. Бизнесмены, юристы, врачи — все это были состоятельные люди.

В своем выступлении я обрисовал метаморфозы издательского дела и заметил, что, насколько мне известно, что-то подобное происходит во всех сферах, когда-то именовавшихся «свободными профессиями». Врачи жалуются, что на работе вынуждены все больше корпеть над финансовой отчетностью в ущерб здоровью больных, что диктат НМО[80], больниц и страховых компаний значительно ограничивает их свободу действий и даже толкает на неоправданные с медицинской точки зрения решения. В свою очередь, юристы жалуются, что их профессиональный статус определяется тем, сколько денег они приносят своей фирме; даже те, кто зарабатывает больше миллиона долларов в год, сетуют на несвободу и унизительные ограничения. Многие профессора досадуют на то, что от университетов требуют высоких доходов. Кафедры упраздняются, предметы изымаются из учебного плана, либо сокращается количество отведенных на них часов, все вопросы решаются по рыночным законам: неважно, что на данной кафедре кипит научная жизнь и студенты становятся богаче в интеллектуальном плане, главное, много ли кафедра на этом делает денег. Выслушав меня, соученики сознались, что их профессиональная деятельность и впрямь радикально изменилась. Чем бы мои собеседники ни занимались последние сорок лет, они частенько произносили: «Не хотел бы я сейчас быть среди молодых…» или «Если бы я знал, во что все это выльется, я бы, наверно, выбрал другую профессию».

Сейчас очень многие согласятся, что идея первостепенной значимости денег глубоко повлияла на наше общество. Прочие ценности, ранее считавшиеся противовесами корысти, стремительно вымываются из общественного сознания. Не только наше имущество, но наши рабочие места и, более того, наши индивидуальности превратились в товар, который надлежит продать тому, кто больше всех даст. С точки зрения истории в этих переменах нет ничего беспрецедентного. Но в наше время, накладываясь на глобализацию и индустриализацию масс-медиа, они чреваты куда более катастрофическими последствиями.

Произошедшее в издательском мире не страшнее метаморфоз прочих «свободных профессий». И однако же перемены в книгоиздании имеют огромное значение. Только в форме книг возможен по-настоящему глубокий и тщательный анализ, проницательные и подробные логические построения. Книга традиционно была тем единственным средством коммуникации, где решение о передаче некоего сообщения широкой публике принимают, по сути, всего два человека — автор и редактор. И обходится это сообщение относительно недорого. Книга имеет ряд принципиальных отличий от других средств коммуникации. В отличие от журналов, она не зависит от рекламодателей. В отличие от телевидения и кино, она не обязана завоевывать массовую аудиторию. Книга может позволить себе быть неортодоксальной, проповедовать новаторские идеи, оспаривать существующий порядок вещей, — все это в надежде однажды найти своего читателя. Тот факт, что над подобными книгами и содержащимися в них идеями — тем, что раньше называли «свободным рынком идей», — нависла угроза, чреват опасными последствиями не только для профессионального мира издателей, но и для всего общества в целом. Мы должны придумать, как в новых условиях обеспечить тот обмен мнениями, который когда-то считался неотъемлемой частью демократического общества. «Нью пресс» и другие описанные мной небольшие издательства стараются решить проблему, но сделанное нами — лишь малая доля того, что необходимо осуществить. Остается лишь надеяться, что в ближайшие годы люди в нашей стране и за границей начнут осознавать, как опасно жить в культуре с узким ассортиментом идей и альтернатив, как важно, чтобы общественное обсуждение самых разных вопросов продолжалось. Словом, что люди вспомнят, какую огромную роль в нашей жизни испокон веку играли книги.