Легко ли быть издателем. Как транснациональные концерны завладели книжным рынком и отучили нас читать.

Глава 3. Прибыль во главе угла.

Оглядываясь назад, я не могу не поражаться: успешно синхронизируя наши оптимистичные книгоиздательские проекты с метаморфозами стремительно меняющегося общества, в котором мы жили, мы в то же самое время не замечали никаких перемен внутри корпорации, которой подчинялись. В 1965 году «Рэндом хауз» стало собственностью фирмы «Ар-си-эй» («RCA») — колоссальной империи по производству бытовой электроники — и вскоре «Пантеон» ощутил на себе последствия рьяной коммерциализации, к тому времени уже захлестнувшей издательский мир. Прибыль от наших весьма популярных детских книг, спрос на наши университетские учебники — все это больше не считалось заслугами «Пантеона». Между тем именно доход от литературы подобных, более рентабельных направлений держал нас всех на плаву, ибо издательства литературы в твердом переплете по определению работали с книгами, стартовый тираж которых мог и не принести прибыли. Но со временем правила игры изменились; отныне предполагалось, что каждая книга обязана окупиться сама и внести определенную прибыль в общую копилку издательской группы.

Уолл-стрит возбужденно гудела, предвкушая чудесные плоды небывало-многогранного проекта. Ожидалось, что «Ар-си-эй» распространит свою деятельность на новую отрасль — производство обучающих машин (раннего, неудачного прообраза того, чем потом в функциональном смысле стали компьютеры). Для этих-то обучающих машин и должны были пригодиться школьные учебники «Рэндом». В выигрыше остались бы все Но «Ар-си-эй» сделала покупку без долгих размышлений, не сознавая, что редакция учебников — одна из самых слабых в «Рэндом» по качеству продукции. Кроме того, тогдашнее антитрастовое законодательство не одобряло внутрикорпоративных договоренностей подобного рода. «Рэндом» не оправдало ожиданий «Ар-си-эй», точно так же как «Холт» («Holt») — ожиданий «Си-би-эс» или «Рэитиона» («Raytheon»)… В конце концов все эти громкие сделки по слиянию корпораций одна за другой, с интервалами в несколько лет, завершились бесповоротными «разводами», и издательства оказались в беспомощном положении выброшенных на берег китов. Кто сможет прийти им на помощь, оставалось неясно.

Выдавались годы, когда «Пантеон» зарабатывал совсем немного, но, как часто подчеркивал Боб Бернстайн — преемник Беннета Серфа и Дональда Клопфера, — никогда не бывало такого, чтобы мы оставались без гроша в кармане. То есть «Пантеон» окупал свое собственное содержание, хотя и не всегда вносил положенную долю в общий бюджет «Рэндом». Поскольку об этом бюджете нас никогда не информировали, мы не имели возможности обговаривать сумму своего вклада. Хуже того, эта сумма представляла собой не просто процент от общих издержек «Рэндом», растущих не по дням, а по часам, но и несоразмерно крупные вложения в общую кассу, а также плату за какие-то гипотетические услуги. Бернстайн недавно заявил, что для распространения своей детской лите — ратуры и других книг массового спроса «Пантеон» «не нуждался в гигантских издержках на продажи, соответствующих стандартам “Рэндом хауз”[54], — тем не менее с нас высчитывали и за эти издержки. Много лет я тщетно пытался выяснить, из каких, собственно, статей складывается расходная часть этого бюджета. И только перед самым моим уходом из «Пантеона» один доброжелательный бухгалтер признался мне, до какой степени завышались выставляемые нам счета. В последние дни работы в «Пантеоне» я обнаружил, что склад берет за транспортировку нашей продукции больше, чем с других издательств группы «Рэндом», поскольку магазины, дескать, обычно берут не больше одного экземпляра наших книг, — но это так и не было доказано. Я обнаружил, что все эти годы мы оплачивали служебный автомобиль, который я якобы водил, — хотя даже не имею водительских прав. Я часто предлагал, чтобы мы переехали из дорогостоящего здания «Рэндом хауз» куда-нибудь еще. После приобретения «Шокен» мы без проблем могли бы занять скромное помещение этого издательства на Купер-скуэр. Но корпорация предпочитала много лет держать бывшие офисы «Шокен» на замке, чем предпринять разумный шаг, на котором сэкономили бы все.

Успех книг Стадса и других наших бестселлеров показал, что «Пантеон», хотя и не обещает фантастических прибылей, но и не будет «Рэндом» в тягость. Книги, когда-то казавшиеся смелыми, труднопостижимыми интеллектуальными трудами, теперь входили в программы обязательной литературы для университетов. Доля продаж наименований, составляющих наш сводный каталог, с каждым годом росла. Доходы от этих книг в основном и покрывали наши расходы. Общий объем продаж сводного каталога — ключевой для всякого серьезного издательства показатель — неуклонно рос и достиг в итоге 50 %. К 1990 году «Пантеон» продавал книг почти на 20 миллионов долларов в год.

Но в условиях усиленного нажима, когда от нас требовали гигантизации и высоких прибылей, стало ясно, что даже самые яркие книги в нашем портфеле никогда не найдут такого широкого спроса, чтобы дотянуть до навязанной нам финансовой планки. Пусть политическая литература «Пантеона» в 80-е годы не имела такого успеха, как в 60-е и 70-е, количество наших книг, включенных в университетские курсы, все увеличивалось. Да и некоторым критикам Рейгана удавалось пробиться через «тефлоновый занавес»[55]. В их авангарде оказался острый на язык Боб Лекэчмен, чья книга «Одной алчности недостаточно, или Рейганомика» попала в список бестселлеров «Таймс». Невзирая на убежденность нашего отдела продаж в том, что любой выпад против Рейгана заведомо обречен, составленный Марком Грином сборник «Рейган: власть заблуждений»[56] разошелся более чем стотысячным тиражом, доказав, вопреки распространенному мнению, существование большого числа противников Рейгана. И все же учащающиеся пересмотры бюджета, знакомые каждому «обитателю» корпоративной Америки, вынуждали меня искать книги, которые будут покупаться множеством людей и по более высоким ценам. Я обнаружил, что трачу все больше времени на приобретение книг, которые ничем, кроме выгодности, не выделяются, — книг, которые по большей части гораздо удачнее получились бы у других подразделений «Рэндом». Наши европейские коллеги все озадаченнее наблюдали за переменами в нашем каталоге. Их издательства тоже выпускали кулинарные книги и литературу по дизайну интерьера — но это поручалось специальным отделам, чьи сотрудники были экспертами в своих областях. А редакторам, ответственным за более интеллектуальную продукцию, в этих фирмах никто бы даже не позволил отвлекаться на другие направления.

«Рэндом» провело исследование, в результате которого выяснилось, что ни одно из его подразделений не получает прибыли от «глянцевых», подарочных изданий, приобретаемых у пэкэджеров[57] США и зарубежных стран. Отчаянно стремясь повысить доходы, мы совершенно закрутились — с огромным убытком для себя. Логика упора на прибыль оказалась контрпродуктивной. Поскольку все подразделения обязали обеспечить ежегодный прирост объема продаж и дохода, каждая редакция была вынуждена копировать чужую продукцию и драться со своими же «коллегами» за наиболее выгодные книги. По примеру многих других издательств «Рэндом» запустило особые издательские марки для откровенно коммерческих книг. Так возникла марка «Виллард» («Villard») для широкого выпуска массовой художественной литературы, которая не интересовала ни «Рэндом», ни «Кнопф». (Помню, как Альфред Кнопф без раздумий отказался издавать «Диету Скардейла», книгу, написанную его собственным врачом, которая сделалась вечным бестселлером своего жанра. Альфред ни на секунду не усомнился, что в каталогах «Кнопф» этой книге не место, и, более того, даже не удосужился посоветовать автору обратиться в другое подразделение «Рэндом хауз». Причем по тем временам его решение никому не показалось непрактичным или неординарным.).

В 1980 году «Ар-си-эй» решила продать «Рэндом», что поставило издательство в крайне сложное положение. Примерно в то же самое время на продажу оказалось выставлено еще несколько крупных издательств, а покупатели приобретать этот «товар» как-то не рвались. «Рэндом» был слишком велик — не по карману покупателю-одиночке. Однако вновь выпускать акции было бы сложно и рискованно. Другие крупные корпорации старались отделаться от плодов своей былой «приобретательской лихорадки» по тем же примерно причинам, которые заставили «Ар-си-эй» расстаться с «Рэндом». Покупателей на горизонте не появлялось. Никого не прельщала даже низкая запрашиваемая цена — всего 60 миллионов долларов.

Бернстайн и его коллеги воспряли духом, когда с ними связался С.И. Ньюхауз — мультимиллиардер, владелец медиа-империи, то есть избранный из избранных, фигура класса Руперта Мэрдока. Сай (как его все называют) и его брат Дональд унаследовали от своего отца сеть необыкновенно прибыльных, хотя и не блещущих высоким интеллектуальным уровнем, газет. Сколотив капитал на ежедневных изданиях вроде «Стейтен айленд эдванс» («Staten Island Advance») и выходящего в Ньюарке «Стар леджера» («Star-Ledger»), они смогли приобрести журнальную династию Конде Наста и сеть ценных кабельных телекомпаний. Всем этим братья распоряжались самостоятельно: у них не было ни компаньонов, с которыми пришлось бы делиться прибылями, ни акционеров, перед которыми нужно было бы отчитываться. По слухам, братья Ньюхауз «стоили» никак не меньше 10 миллиардов долларов.

К тому времени Сай уже получил широкую известность как человек неординарный. Владелец знаменитой коллекции произведений искусства, отбираемых по советам и консультациям главного редактора «Вог» Алекса Либермана, Сай во всех отношениях казался образцом утонченного миллиардера-интеллектуала. Рассказывали, что однажды он, даже не задумавшись, заплатил 17 миллионов долларов за работу Джаспера Джонса[58], а затем все с тем же невозмутимым видом продал ее, потеряв на этом 10 миллионов.

Так случилось, что я познакомился с Ньюхаузом и его женой Викторией гораздо раньше и совсем по другой линии — когда при моем участии решался вопрос, предоставлять ли грант Национального фонда искусств маленькому некоммерческому издательству книг по архитектуре, которое держала Виктория. И вот Сай, скорее как светский знакомый, чем как деловой человек, спросил меня, стоит ли ему покупать «Рэндом». Я ответил, что если он хочет добавить к своей коллекции самую престижную из американских издательских групп, то этот случай пропускать нельзя. Но, — добавил я (что, возможно, было не очень мудро), — если он рассчитывает извлечь из «Рэндом» больше прибыли, чем из других своих владений, то от покупки лучше воздержаться. Сай вежливо улыбнулся.

Завладев «Рэндом», Ньюхауз клятвенно заверил нас, что принял решение о приобретении издательской группы благодаря нашим интеллектуальным достоинствам и заслугам перед культурой. Он настойчиво утверждал, что даже и не будет пытаться управлять издательством. Все нынешние штатные сотрудники его абсолютно устраивают. Его намерения сводятся к тому, чтобы позволять нам заниматься делом, в котором мы так преуспели, — только с большими, чем раньше, ресурсами. То же самое обещание Ньюхауз повторил, приобретя журнал «Нью-Йоркер» («New Yorker»). И вскоре, на первом же году своего хозяйствования в «Нью-Йоркере», его нарушил. Клятве, данной «Рэндом хауз», он изменил не столь поспешно, но так же бесповоротно.

Теперь-то мне ясно, что все мы внимали заверениям Ньюхауза с доверчивостью неискушенных юнцов. Конечно же, нам хотелось верить в сказку о добром волшебнике, чья волшебная палочка стоимостью в десять миллиардов долларов одним мановением рассеет все стоящие перед нами проблемы. Насколько мне известно, никто из нас не догадался спросить у коллег из других владений Ньюхауза, в каком стиле он управляет их фирмами и какой ценой. Иначе мы бы обнаружили, что он действует по четкому, зловещему сценарию.

Когда Ньюхауз стал владельцем «Конде Наст», все журналы один за другим подверглись реорганизации. В каждом случае заявлялось, что вполне успешные на тот момент издания обслуживают слишком маленькую аудиторию, а следовательно, недостаточно рентабельны. Ньюхауз и его менеджеры настаивали: уровень доходов, считавшийся приемлемым в прошлом, — лишь жалкая доля того, к чему можно и нужно стремиться. Поэтому пусть «Вог» больше не апеллирует к понятиям о стиле, принятым в среде элиты, а обращается к широкой, более массовой аудитории. Об этой отдельно взятой перемене пожалело лишь небольшое число читателей. Но были осуществлены и другие, более настораживающие реформы, призванные резко увеличить доходы журнала от рекламы. Благодаря новому дизайну границы между обычными материалами и рекламными блоками так размылись, что отличить первые от вторых мог лишь очень проницательный читатель. Также «Вог» перестал оплачивать поездки сотрудников отдела путешествий. Теперь эти расходы следовало покрывать за счет авиакомпаний и прочих заинтересованных фирм — разумеется, взамен на положительные отзывы в публикациях.

Со временем подобные перемены произошли во всех журналах группы от «Мадемуазель» до «Нью-Йоркера». В последнем случае журнал, главной гордостью и, более того, отличительным свойством которого было четкое разграничение собственно материалов и рекламы, при Ньюхаузе превратился в издание, которое посвящает тематические номера перспективным в рекламном отношении сферам — например моде, дабы гарантировать себе новые выгодные контракты.

Неизбежность развития событий по этому сценарию стала ясна лишь впоследствии. И все же странно, что у нас не хватило ума предугадать его с самого начала. Вопреки своему первоначальному заявлению о невмешательстве в дела издательства, Ньюхауз вскоре реорганизовал «Рэндом хауз» и повернул его в сторону чистой коммерции. Успешный (в отличие от слабого школьного) отдел учебников для колледжей «Рэндом» был довольно скоро продан; Ньюхауз так спешил сбыть его с рук, что продал это подразделение за половину суммы, за которую его впоследствии перепродал новый владелец. На вырученные от продажи деньги было приобретено одно из самых откровенно коммерческих американских издательств США «Краун букс» («Crown Books»), сулившее большие барыши в низших слоях рынка. Но радужные надежды бухгалтеров Ньюхауза на прибыльность «Краун» не оправдались. Эта сделка, как и многие другие, показала, что тяга к деньгам тут оказалась сильнее нормальной человеческой осторожности и предусмотрительности. Огромные деньги были потеряны на продаже и покупке подразделений «Рэндом хауз», а позднее на финансовых вливаниях в «Нью-Йоркер» и другие журналы во имя идеи, что большие тиражи — верный путь к колоссальным доходам.

Позабыв свои первоначальные обещания о том, что редакторам будет предоставлена свобода рук, Ньюхауз вскоре лично занялся отбором книг и заключением договоров с авторами. По его настоянию «Рэндом хауз» выплатило крупный аванс Дональду Трампу, известному нью-йоркскому спекулянту недвижимостью, над чьими похождениями и бесчисленными неудачами по сей день потешается «желтая пресса». Ньюхауз, с огромным восхищением отзывавшийся о своих «коллегах»-магнатах, героях телепередачи «Богатые и знаменитые: Стиль жизни», стремился к дешевому блеску, точно мотылек к огню. Он договаривался о выплате огромных авансов лицам, которые вряд ли имели что сказать аудитории, — зато обладали громкими именами, которые, по расчетам Ньюхауза, должны были возбудить любопытство масс. Например, Нэнси Рейган получила три миллиона долларов за свои мемуары, которые, в общем, таких затрат не окупили. По этому поводу один остряк вопросил: «Что это, аванс в счет будущих авторских отчислений — или “чаевые” за услуги, оказанные четой Рейганов супербогачам?». Также Ньюхауз проследил, чтобы «Рэндом хауз» заключило договор на книгу с его старым другом Роем Коном, прихвостнем Маккарти. (Книгу должен был вести глава редакции «Рэндом» Джейсон Эпстайн, но Кон умер, не успев ее закончить.).

Та же самая картина наблюдалась в «ХарперКоллинз» — Мэрдок призывал своих редакторов не жалеть денег на авансы. Среди тех, кому доставались эти круг ленькие суммы, было много махровых консерваторов вроде Кона. Автор триллеров Джеффри Арчер, тогдашний глава Партии консерваторов Великобритании, получил 35 миллионов долларов в качестве аванса за три романа, которые с треском провалились, пробив заметную брешь в финансах американского отделения «ХарперКоллинз». Спустя некоторое время Ньюхауз ввел в «Рэндом хауз» систему, доводившую эти безумства до абсурда: он разрешал руководителям разных издательств, входящих в группу «Рэндом», «перебивать» авторов друг у друга. То есть на гласных или негласных «аукционных торгах» коллеги по «Рэндом» теперь боролись за книгу или автора между собой — вместо того чтобы, как раньше, действовать совместно. И потому за книги типа мемуаров Колина Пауэлла выплачивались авансы в несколько миллионов долларов, хотя таких расходов вполне можно было бы избежать.

Этот новый дорогостоящий стиль работы все больше и больше смущал Боба Бернстайна, который взошел на свой руководящий пост по коммерческой «стороне» фирмы, начав с должности менеджера по продажам. Блестящие способности к бизнесу не мешали Бернстайну сознавать, что издательство должно быть децентрализованной структурой, управляемой не бухгалтерами, а редакторами. Когда возникали издательские проблемы этического толка, Бернстайн непременно решал дело по справедливости. То был настоящий гражданин по своей натуре, питавший особенный интерес к проблемам прав человека. Он знал, какую огромную ответственность перед обществом несет крупная издательская фирма класса «Рэндом хауз» как внутри США, так и на мировой арене.

Капитал «Рэндом хауз» стабильно рос за счет инвестиций Ньюхауза и ряда сделанных Бернстайном очень удачных приобретений, прежде всего серий в мягкой обложке. Итак, «Рэндом», купленное в 1980 году за 60 миллионов долларов, к 1990-му стало стоить более восьмисот. Но этого фантастического пятнадцатикрат ного умножения стоимости активов Ньюхаузу было недостаточно. Он хотел увеличить годовой доход, а «Рэндом хауз», вполне окупая себя, такого прироста не давало. И вновь, поскольку Ньюхауз держал свою бухгалтерию в тайне, мы не знали, что эти тревоги отчасти были вызваны его непомерными тратами на журнальную группу «Конде Наст», в результате которых пять из одиннадцати изданий стали убыточными.

Всеобщее распространение подобных методов в издательском мире обернулось текучестью кадров — редакторы приходили, не выдерживали настойчивых требований о наращивании прибылей и вскоре увольнялись. Соответственно отношения между автором и редактором стали менее тесными. Отныне точкой стабильности в жизни автора все чаще оказывался литературный агент — единственный человек, на продолжение сотрудничества с которым автор мог рассчитывать. И это вполне резонное, по-человечески простительное обстоятельство породило новую систему, чреватую катастрофическими последствиями.

На заре моей карьеры в издательском мире пункт авторского договора об опционе еще не был пустым звуком. Автор расписывался в том, что предложит данному редактору свою следующую книгу, а редактор в большинстве случаев считал своим долгом ее взять. Издатели имели обыкновение выпускать собрания сочинений крупных писателей. Например, в «Кнопфе» гордились тем, что десятки произведений самых известных японских писателей вел сотрудник этого издательства Харольд Строе, досконально знающий литературу Японии. Редко случалось, чтобы маститому автору заявляли: «Кнопф», дескать, не издаст его новую книгу, так как потенциальный спрос на нее не удовлетворяет требованиям издательства. Получив «Черного лебедя» Томаса Манна, Альфред Кнопф не отказался от этой вещи под тем предлогом, будто предпочитает подождать чего-нибудь чуть более коммерческого.

С ростом значения агентов подобные соображения отошли на второй план. Теперь рукопись посылается не только прежнему издателю автора, но еще и полудюжине потенциальных покупателей. Переговоры прежних времен, когда издатель, согласно пункту об опционе, имел право предложить автору договор (на разумных условиях, конечно), сменились аукционом. Как вспоминает в своих мемуарах Майкл Корда, некоторые агенты предлагают издательствам книги, написанные знаменитостями, даже не информируя «авторов», чьи интересы они якобы представляют. Если кто-то из издателей клюет, агент отправляется уже к автору и делает заманчивое предложение ему.

Переговоры — напряженный процесс даже в случаях, когда предлагаемая сумма удовлетворяет обе стороны. Но со временем и издатели, и агенты начали терять благоразумие. Оказавшись перед альтернативой «удержать любыми средствами ведущих авторов либо отыскать новых поставщиков беспроигрышных бестселлеров», издатели смирились с перспективой делать меньше денег на самых громких книгах или вообще выпускать их себе в убыток. Агенты мгновенно почувствовали эту слабину и извлекли из нее всю возможную выгоду.

Редакторам «Пантеона» такие игры претили. Мы изобретали другие способы розыска книг, которые имели бы широкий спрос. Нас беспокоило, что молодежь, в том числе студенты университетов, неохотно читает традиционную классику. Долгое время мы искали форматы, более доступные и визуально привлекательные для этого слоя аудитории. Помощь неожиданно подоспела из стран «третьего мира». Мексиканский политический обозреватель и карикатурист, известный под псевдонимом Риус, выпустил книгу в бумажной обложке со множеством иллюстраций, которая называлась «Маркс для начинающих». Это не был комикс в строгом смысле слова, но картинки использовались очень эффективно, а суть идей Маркса излагалась весьма доходчиво. В Мексике книга разошлась гигантским тиражом. «Райтере энд ридерс» («Writers and Readers»), маленькое левое кооперативное издательство, которое держала кучка энергичных молодых редакторов в Лондоне, сделало ее перевод на английский. Я предложил «Райтере энд ридерс» солидный аванс под будущую серию подобных книг. Так появилось множество томиков с вытяжками из трудов Альберта Эйнштейна, Зигмунда Фрейда и других мыслителей. Своему старому кембриджскому другу Джонатану Миллеру я предложил написать о Чарлзе Дарвине, и этот выпуск имел большой успех. Итог нашего сотрудничества был таков: книги серии «Для начинающих» разошлись более чем миллионным тиражом и активно использовались при обучении старшеклассников и студентов по всей стране. Также мы издали ряд авангардных графических романов[59], самым популярным из которых оказалась книга Арта Спигельмана о Холокосте «Маус» (Art Spiegelman «Maus»). Отвергнутая десятками американских издательств, она разошлась в Соединенных Штатах сотнями тысяч экземпляров и удостоилась Пулитцеровской премии.

Стараясь найти книги для аудитории, которую больше притягивает изображение, чем слово, я все же опасался иметь дело с альбомами фотографов, поскольку мало смыслю в этой области. Но вот через Уолтера Сассмена, специалиста по американской истории, мы получили экстраординарную докторскую диссертацию, автор которой пытался реконструировать психологическую историю маленького городка штата Висконсин в конце XIX века, на материале архива местного фотографа. «Путешествие в Висконсин и в смерть» Майкла Лези (Michael Lesy «Wisconsin Death Trip») было иллюстрировано множеством отпечатанных со старинных стеклянных пластин фотографий самых разных жанров — от традиционных портретов новобрачных до снимков, где запечатлены умершие младенцы, что в те времена случалось часто. Эти изображения вызывали такое душевное потрясение, что некоторые магазины вначале отказывались брать книгу на реализацию. Лези удалось нечто, почти невероятное в США после всех революций 60-х годов, — найти визуальный ряд, который способен вызвать изумление и шок, сравнимые с реакцией на ранние фильмы Луиса Буньюэля. В коммерческом отношении книга имела невероятный успех, и мы выпустили целую серию необычных, бередящих душу архивов американского прошлого, найденных и составленных Лези.

Раззадоренный неожиданным успехом книги Лези, я стал внимательнее присматриваться к фотографии. Потрясающий цветной фотоальбом Сьюзен Мейзелас, посвященный Никарагуа, значительно изменил представления наших современников о Центральной Америке. Также мы выпустили «Потаенный Париж тридцатых годов» известного французского фотографа Брассая — и наша версия снискала у читателей еще больше популярности, чем французское издание. После Брассая мы вновь обратились к прошлому и открыли заново такие вещи, как прекрасные документальные съемки Гаваны 40-х годов, сделанные Уолкером Эвансом, и поздние произведения Роберта Фрэнка. Также мы сделали первое полное собрание фотографий Ласло Мохой-Надя периода «Баухауза»[60]. Получив известность как издатели успешных фотографических альбомов, мы смогли выпускать книги более «ходовых» фотографов типа Энни Лейбовиц и Хельмута Ньютона, тем самым выполняя исходящую от руководства «Рэндом хауз» установку на литературу массового спроса.

Какое-то время мне казалось, что нам удастся оы браться из расставленной Ньюхаузом ловушки и обеспечить требуемый уровень рентабельности, если только «Пантеон» вырастет за счет новых приобретений. Купив подходящее издательство, мы, как уже сделали другие подразделения «Рэндом», увеличили бы годовой оборот и доходы с продаж сводного каталога. Ньюхауз, поощрявший такие покупки, даже присоветовал нам ряд кандидатов. Но их каталоги показались нам недостаточно сильными и интересными. Однако если бы мы смогли найти хорошее издательство и удачно интегрировать его в «Пантеон», наша прибыль бы увеличилась. И вот в 1987 году я получил через юристов весьма интересное предложение — купить издательство «Шокен букс».

Много лет, практически с моих первых шагов в «Пантеоне», я работал с людьми, которые возглавляли «Шокен». Я чувствовал духовное родство с самим Шокеном — издателем-эмигрантом, который покинул Германию из-за войны и создал свое дело вначале в Иерусалиме, а затем, в 1945 году, в США. Шокен был видным представителем традиционной культуры немецкого еврейства. Хотя я был далек от религиозных убеждений его издательства, я с восхищением читал многих его авторов, в том числе Мартина Бубера, Гершома Шолема и Вальтера Беньямина. Ханна Арендт одно время, хотя и недолго, работала у Шокена редактором; потомки Шокена поддерживали высокий интеллектуальный уровень книг, отличавший эту фирму с самого возникновения.

В 30-х годах был один занятный период, когда нацисты поощряли специфически-еврейскую культуру, чтобы вернее изолировать ее от других пластов культуры Германии. Тогда-то Йозеф Геббельс и распорядился, чтобы Шокен издавал Кафку и других немецких писателей еврейского происхождения. Так произведения Кафки исчезли из каталога издательства Курта Вольфа, где были впервые опубликованы, и стали главной опорой сводного каталога «Шокен». Геббельс не мог предвидеть, что его распоряжение со временем сыграет решающую роль в сохранении за «Шокен» статуса лидирующего еврейского издательства.

«Шокен» никогда не приносило особой прибыли и финансировалось из доходов с принадлежащей семье недвижимости — кстати, в прежней, германской жизни издательство тоже существовало за счет одного берлинского универмага. Соответственно просили за «Шокен», по масштабам Ньюхауза, недорого. Кроме того, я чувствовал, что нашей фирме обязательно нужен «запасной аэродром». Я до хрипоты объяснял сотрудникам Ньюхауза выгодность сделки, и после нескольких месяцев скрупулезных расчетов и аудитов было достигнуто соглашение. Позднее меня позабавило, что к покупке, не сопряженной с особым риском, отнеслись с таким тщанием, в то время как гораздо более сомнительное приобретение — «Краун» — было сделано столь бездумно.

В ситуации, когда Ньюхауз все сильнее нажимал на меня, требуя прибылей, идея возродить «Шокен» вселила в меня второе дыхание. Мы решили не просто переиздавать старые книги, но относиться к ним в соответствии с их значимостью для культуры. Были заказаны новые переводы Кафки под редакцией Марка Андерсона с кафедры германистики Колумбийского университета. Также в издания были включены произведения Кафки, еще не переводившиеся на английский. Мы запустили серию книг, в которую входила литература об Израиле и Восточной Европе, а также труды по истории Второй мировой войны. Были переизданы великолепные книги «Шокен» на тему Холокоста, хотя мне и пришлось, к своему ужасу, услышать от Брюса Харриса, еврея, одного из вице-президентов «Рэндом хауз»: «Перестали бы вы уж колотить меня по голове всеми этими книжками о Холокосте». Он хотел сказать, что денег они приносят недостаточно.

К осени 1989 года наш общий каталог значительно растолстел, и я гордился книгами, которые мы добавили к нашей марке. Но поскольку мы старались бережно относиться к традициям фирмы «Шокен» и ее авторам, о быстрой выгоде не могло быть и речи. В первые годы наши инвестиции не окупались, поскольку переиздание сводного каталога в новом оформлении и новые переводы Кафки обходились недешево.

В итоге то, что вначале казалось способом временно снять разногласия «Пантеона» и «Рэндом хауз», на деле оказалось лишним очагом напряженности в и без того сложных отношениях. Стало ясно: будущее «Пан теона» весьма неопределенно. Хотя Ньюхауз не уставал заверять нас в своих благих намерениях, молва гласила, что он уже готов закрыть «Пантеон», и только покровительство Бернстайна держит нас на плаву. В течение 80-х годов издательская программа «Пантеона» продолжала крепнуть: объем продаж стабильно рос, книги самых разных жанров — от романов Аниты Брукнер до исторических и политологических трудов Джорджа Кеннана — попадали в список бестселлеров.

Но тут Ньюхауз решил, что Бернстайну пора уходить. С тем же бессердечием, каким были отмечены увольнения нескольких редакторов журналов Ньюхауза, в 1989 году ошарашенному издательскому миру было объявлено об «отставке» Бернстайна. Это событие попало на первую полосу «Таймс» — впрочем, авторы многочисленных статей по этому поводу почему-то не пытались предугадать уготованную «Рэндом» участь, хотя выводы лежали на поверхности. Все стало кристально ясно, когда Ньюхауз усадил в кресло Бернстайна человека со стороны — Альберто Витале.

Витале начал свою карьеру в Италии в качестве банкира, а в Нью-Йорк переехал, чтобы возглавить американские владения корпорации «Бертельсманн», которые в то время сводились к «Даблдэй» («Doubleday»), «Бэнтэм» («Bantam») и «Делл» («Dell»). Ходили слухи, что с этого поста Витале уже собирались уволить, когда Ньюхауз сделал ему предложение занять самую престижную, по общему мнению, должность в американском книгоиздании. Ньюхауз, о чем свидетельствуют и его биографии, был застенчивым, неуверенным в себе человеком, но его явно привлекали люди противоположного склада, бизнесмены с манерами гангстеров, откровенно презирающие все, связанное с интеллектом, — этакие вечно готовые к бою уличные забияки, которые идут к цели напролом и, не выбирая средств, всеми правдами и неправдами увеличивают свой капитал до максимально возможных размеров.

Безграмотный бизнесмен во главе издательства — случай далеко не беспрецедентный. Юджин Эксмен рассказывает о том, как в «Харперз» в 1915 году пришел новый президент, С.Т. Брэйндердин, прославившийся афоризмом: «Любого человека в этой фирме может заменить простой клерк на десять долларов в неделю» и урезавший расходы на рекламу и прочее «баловство». Вскоре «Харперз» лишилось почти всех своих литературных звезд: Синклер Льюис ушел в «Харкорт», Джеймс Брэнч Кэмпбелл — в «Макбрайд» («McBride»), а Теодор Драйзер — в «Бони энд Ливерайт» («Bony and Liveright»). После этого Брэйндердин остался лишь с «массовыми» писателями типа Зейна Грея. Разумеется, конкуренты потирали руки и, несомненно, соглашались с его любимой поговоркой, толкуя ее в смысле легкозаменяемости самого Брэйндердина.

Ньюхауз представил нам Витале как культурного и тонко чувствующего человека; впрочем, Витале вскоре выдал себя заявлением, что он человек занятой и читать книги ему недосуг (правда, он в итоге сознался, что читает бестселлеры Джудит Кранц, ведущего автора любовных романов издательства «Краун»). В небоскребе «Рэндом» почти каждая комната была до потолка заставлена книгами — и только в кабинете Витале на стеллажах нельзя было увидеть ни одной, а на стенах вместо фотографий писателей висели изображения его яхты.

Когда в роскошном городском особняке Ньюхауза в районе Ист-сайд я был представлен Витале, он приветствовал меня фразой: «A-а, “Пантеон”, где делаются все эти чудесные книги». То, что я принял за комплимент, на самом деле было издевкой. Не успел Витале усесться в свое новое кресло, как вновь поползли слухи о скорой кончине «Пантеона». Лишь впоследствии я осознал, что это была одна из фаз стандартного тактического сценария, применяемого Ньюхаузом в своих фирмах: слухи использовались для деморализации неугодных сотрудников, которых он хотел либо лишить всех козырей, либо исподволь подготовить к неизбежному увольнению. И вот, пока «Рэндом хауз» терпело колоссальные убытки в связи с деятельностью «Краун», в центре внимания почему-то оказалась проблема «неприлично маленькой» рентабельности «Пантеона».

Вначале нам казалось, что слухи — они и есть слухи; в издательском мире любят тешиться теоретическими спекуляциями и злорадствовать, когда гнев начальства, пощадив тебя самого, обрушивается на соседа. Нам и в голову не приходило, что распространение этих слухов срежиссировано столь тщательно. Более того, сейчас, просматривая свою переписку тех времен, я обнаружил, что еще в середине января 1990 года разуверял английских друзей, до которых дошла молва о нашем сложном положении. Я даже попросил Витале публично опровергнуть слухи о его недовольстве «Пантеоном» и предложил ему распространить подготовленный нами пресс-релиз, где ничуть не кривя душой, мы заявляли, что план «Пантеона» на этот сезон — лучший в его истории, что этот план состоит из чрезвычайно сильных книг, и рентабельность издательства вскоре должна значительно возрасти. Мы только что заключили договор с Мэттом Гренингом на серию книг по мотивам нового телевизионного мультсериала «Симпсоны». Мы и не подозревали, что эти книги в итоге разойдутся миллионными тиражами, но точно знали, что на своем плане 1990 года «Пантеон» заработает никак не меньше, чем в прошлые годы; если же книги Гренинга оправдают возложенные на них надежды, мы наверняка окажемся в числе самых прибыльных подразделений «Рэндом».

Но вот меня стали регулярно вызывать к начальству, и вскоре стало ясно: судьба «Пантеона» предрешена. Вначале Витале предложил нам кое на чем сэкономить: урезав на две трети штат сотрудников и издательский план, сконцентрировать усилия на самых «высокотиражных» книгах. Я внес встречное предложение — настоятельно потребовал, чтобы бухгалтеры корпорации составили смету. Из сметы явствовало, что в случае предложенных Витале драконовских мер рентабельность «Пантеона» намного упадет.

Одна из январских встреч с Витале окончательно заставила меня понять, что мы с ним принадлежим к разным мирам. Витале начал просматривать план, которым мы особенно гордились, — список книг, подготовленных к изданию весной 1990 года.

«Кто такой этот Клод Симон?» — презрительно спросил он (явно впервые видя имя этого прозаика, Нобелевского лауреата 1985 года). — «А этот Карло Гинзбург?» (имея в виду самого, пожалуй, известного итальянского историка). Тут я обратил внимание, что Витале читает каталог справа налево: сначала смотрит на тираж и только потом переводит взгляд на заковыристые имена и названия. С его точки зрения, мы были похожи на фабрику, которая производит обувь слишком маленьких, неходовых размеров. «Какой смысл издавать книги такими крохотными тиражами? — взорвался Витале. — Неужели нам самим не стыдно? Как я могу по утрам смотреть на себя в зеркало, зная, что мне хочется издавать такие безнадежно нерентабельные книги?».

Между прочим, в этот план входили и книги Тренинга, которые, по нашим расчетам, должны были с лихвой покрыть возможные убытки от более «заумной» литературы. Но новая политика Витале состояла в том, что субсидирование одной книги за счет других должно прекратиться — отныне каждая книга должна приносить доход сама по себе.

Идеи Витале далеко не сводились к сокращению штатов и издательского плана. Он без обиняков заявил мне (хотя позднее отказался это признать), что мы не должны издавать «столько левацких книг». Более того, он предложил заменять их произведениями правых авторов. Я сообразил, что Ньюхауз не одобряет выпуска книг, не соответствующих его личным политическим взглядам. Очевидно, желание очистить каталог от подобной литературы стало одной из причин, заставивших его поставить ребром вопрос о «Пантеоне». Ньюхауз еще со студенческих лет придерживался откровенно правых убеждений. Он протестовал и против того, чтобы Бернстайн издавал советских диссидентов, и против того, чтобы мы издавали диссидентов американских. В несколько месяцев Ньюхауз сумел избавиться от обеих заноз в своем боку — от Бернстайна и от нас.

Спустя несколько совещании я заподозрил, что нас вовлекли в фарс, разыгрываемый чисто для проформы. Происходящее напоминало уже не беседы о будущем известного издательства — а ситуацию перед закрытием завода, больше не нужного владельцам. Вначале мы полагали, что имеем дело с собеседниками, которые честно изложат свою позицию и без излишней предвзятости выслушают наши доводы. Но дело обстояло совершенно иначе: Витале и его подчиненные то давали обещания, то, при следующей же встрече, клятвенно их отрицали. Это постоянное лавирование окончательно убедило меня в бессмысленности наших совещаний. Ньюхауз и Витале стремились к одному из двух: либо провести в «Пантеоне» сокращение штатов в качестве прелюдии к полному упразднению издательства, либо так сильно деморализовать меня и моих коллег, что мы уволимся сами.

Том Майер в своей пространной и глубокой статье о наших бедах в «Ньюсдэй» («Newsday»), позднее включенной в его биографию Ньюхауза, сравнил «Пантеон» с островком в море «Рэндом хауз». Он отметил, что коллеги по «Рэндом» воспринимали нас как нечто обособленное, принципиально иное, — до какой степени обособленное и иное, я осознал лишь впоследствии.

В 70-х годах, когда цели и принципы «Пантеона» стали ясны всем, мы без труда находили способную и сознательную молодежь, которая разделяла наше мировоззрение и охотно шла к нам работать, хотя во многих других издательствах оклады были, мягко говоря, выше. Людей с необходимыми нам умениями и интересами я обычно предпочитал искать вне издательского мира. Правда, у нас всегда был, как минимум, один редактор-профессионал, отвечавший за более-менее «коммерческий» пласт нашей продукции, но мои коллеги в большинстве своем пришли из научных кругов. Сара Берштель, много лет преподававшая сравнительное литературоведение, наделенная острым нюхом критика и способностями полиглота, курировала львиную долю наших европейских авторов, а также Барбару Эренрайх и ряд других американских писателей. Джим Пек и Том Энгельхардт пришли из Комитета встревоженных востоковедов — неформальной организации, возникшей в период войны во Вьетнаме. Они были редакторами существовавшего при Комитете влиятельного издания «Бюллетень». Оба отдавали много сил науке. Джим продолжал специализироваться на своей области исследований, но расширил ее рамки, работая с такими авторами, как Фулбрайт и Хомский. Том, редактор «Маус» Арта Спигельмана, также занялся другими областями. Особенно его привлекала массовая культура. Венди Вольф (позднее она как редактор сыграла ключевую роль в издании книг Гренинга) совсем юной пришла работать в детскую редакцию «Пантеона». После краткого пребывания там и долгого периода ученичества в других отделах Венди овладела всеми секретами нашего редакторского ремесла. Остается сказать о Сьюзен Рабинер, хронологически пришедшей к нам последней, намного позднее Венди. Сьюзен раньше работала в «Оксфорд юниверсити пресс» («Oxford University Press»). Высококвалифицированный и энергичный редактор, она внесла большой вклад в реорганизацию «Шокен букс».

Так постепенно создавался коллектив умных и способных людей, каждый из которых был специалистом в какой-то конкретной области и мог навербовать своих авторов. Уникальность «Пантеона» состояла в том, что мы работали слаженно. Считается, что ни в одной фирме не обходится без интриг — но у нас их почти не было. Важность идей, стоящих за нашей работой, перевешивала все прочие соображения. Так возникла сплоченная группа людей, сохранившая цельность до самого конца.

Я знал: мои коллеги не намерены мириться с демонтажом «Пантеона». Когда стало ясно, что грядет сокращение штатов, они без обиняков объявили мне, что, как один, сами подадут заявления об увольнении. Я убеждал молодых, в том числе недавно пришедшую к нам Сьюзен, выждать, не уходить, пока не найдется подходящая работа в других местах, — но в их глазах читалась решимость. Тогда я рекомендовал Витале и его коллегам пересмотреть их планы — ведь в случае массового ухода сотрудников «Пантеон» как коллективный проект прекратит свое существование, и я тоже буду вынужден уйти. Моим предостережениям не вняли — ведь в издательском мире не принято отказываться от «тепленьких местечек», если другое такое же местечко тебе не гарантировано. Обычно сотрудники издательств держатся за свои кресла, стараясь убедить начальство, что увольнения заслуживает кто угодно, но только не они, надеются обратить новые обстоятельства себе на пользу. Руководство «Рэндом хауз», должно быть, и при искреннем желании не могло поверить, будто мои коллеги единодушно проявят принципиальность.

Кстати, из позднейших рассказов очевидцев определенно явствует, что массовый исход сотрудников «Пантеона» поразил всех, как гром среди ясного неба. Поскольку молодость большинства моих коллег пришлась на 60-е годы, они владели тактикой организации акций протеста. Не прошло и нескольких дней, как по всему свету разлетелись адресованные нашим авторам и друзьям письма с просьбами поддержать нас и призывами действовать. Дело привлекло беспрецедентный интерес прессы. Несколько сот человек, в том числе писатели Курт Воннегут, Э.П. Томпсон и другие, а также большое число сотрудников нью-йоркских издательств вышли к зданию «Рэндом хауз» на демонстрацию. Стадс Тёркел практически вскочил на баррикаду. Более того, Стадс, презрев обещанные ему колоссальные авансы, придержал для нас свою новую рукопись, хотя мы ничего не могли ему гарантировать. Впоследствии мы выпустили ее в своем новом издательстве «Нью пресс» (которого на момент протестов, разумеется, еще не существовало). Витале получал сотни писем протеста. На целой полосе «Нью-Йорк ревью оф букс» на правах рекламы было опубликовано обращение, подписанное самыми разными писателями, в том числе очень многими авторами «Рэндом хауз». В профессиональном журнале издателей «Паблишерз уикли» («Publisher’s Weekly») появилась редакционная статья, где высказывалось сожаление о решениях Ньюхауза и Витале и звучал призыв их отменить. В программе «Воскресное утро» на «Си-би-эс» критик Джон Леонард убедительно выступил в защиту того, что воплощал в себе «Пантеон».

Со всем этим резко контрастировало равнодушие наших коллег по «Рэндом хауз» и «Кнопфу». Мы жгуче ощущали, что защищаем интересы всех редакторов в компаниях Ньюхауза. Мы были уверены: нажим, против которого мы протестуем, не ограничится рамками «Пантеона». Впоследствии Витале признался в одном интервью, что был вынужден проучить «Пантеон» в острастку другим — поскольку мы энергичнее всех настаивали, что прибыль от коммерчески успешных книг должна использоваться для возмещения расходов на «умную» литературу. За много лет своего существования «Кнопф» и «Рэндом» выпустили немало «неприбыльных» книг, и если уж «Пантеону» будет запрещено вести такую издательскую политику, то и им, очевидно, тоже…

К нашему изумлению, почти все редакторы других подразделений «Рэндом» и помыслить себе не могли, что мы действуем в их же интересах. Напротив, они энергично поддержали позицию Витале. По инициативе двух старших редакторов — Джейсона Эпстайна и Эша Грина — было распространено заявление о том, что наши доводы противоречат всякой логике, что издание достойных книг вполне совместимо со стремлением извлечь прибыль. Викки Уилсон и Бобби Бристоль из «Кнопфа», а также еще несколько отважных редакторов отказались подписать эту клятву верности и были вынуждены не один месяц терпеть притеснения начальства. Но около сорока редакторов «Рэндом хауз» и «Кнопфа», очень многих из которых мы считали своими давними друзьями, свои подписи поставили. Никто из них не позвонил мне и не расспросил, как обстоят дела на самом деле, никто даже не поинтересовался подробностями наших переговоров с Витале. Отсюда я заключил, что им велено с нами не общаться.

Некоторые пошли еще дальше. Кое-кто, пользуясь своими связями с европейскими издателями, схватился за телефон, пытаясь прекратить активную кампанию в нашу защиту, которая началась на том берегу Атлантики. Другие не жалели усилий, чтобы избавить меня от заманчивых предложений новой работы. Директор «Гарвард юниверсити пресс» («Harward University Press») Артур Розенталь, человек, при котором это издательство достигло больших успехов, как раз уходил на пенсию, и комиссия, созданная для поисков его преемника, решила рассмотреть мою кандидатуру. Сам Артур рьяно убеждал меня попробовать, и, хотя мне не особенно хотелось переселяться в Кембридж, я согласился встретиться с членами комиссии. Позднее мы обнаружили, что двое старших редакторов «Кнопфа» принялись обзванивать своих гарвардских друзей и авторов, призывая отговорить издательство от этого решения. По-видимому, мой переезд в Гарвард был бы воспринят как объективное признание моих заслуг за время работы в «Пантеоне», а этого допускать было нельзя.

Поразительно, что главные усилия «Рэндом хауз» как на уровне официальной пропаганды, так и в кулуарных беседах были направлены прежде всего на тотальную дискредитацию «Пантеона». Нас объявили людьми не от мира сего, которых никуда больше не возьмут на работу. Заявления «Рэндом» для «Нью-Йорк таймс» и других газет сводились к следующему: книгоиздание — дело слишком серьезное, чтобы допускать к нему интеллектуалов. Дескать, уж если сам Бернстайн, чья деловая хватка известна всем, по меркам современных корпораций оказался слишком мягкотелым — он ведь разрешал выпускать книги, не приносящие денег… «Пантеон» же — просто клинический случай: его редакторы не только спокойно относились к убыточности, но и возводили ее в принцип жизни.

Крупные газеты в основном соглашались с этими логическими обоснованиями. Правда, некоторые издания выступили в нашу защиту или, что было уже приятно, заняли позицию «поживем — увидим». Но совсем иначе среагировала Европа. Появилась целая лавина статей в защиту «Пантеона» и его концепции — статей столь убедительных, что «Рэндом хауз» попыталось обелить себя, отправив за границу лживые сведения о наших убытках. Когда доводы «Рэндом» оказались бессильны, Витале попытался применить силу принуждения: как впоследствии сообщили мне надежные источники, он пригрозил не давать в «Паблишерз уикли» никакой рекламы «Рэндом хауз», если этот журнал не прекратит поддерживать «Пантеон».

Не прошло и нескольких лет, как история повторилась: главный редактор «Нью-Йоркера» Боб Готлиб был внезапно уволен со своего поста. Близкий друг и советник Ньюхауза, Боб считал, что облечен полным доверием начальства. Работать в «Нью-Йоркере» он очень хотел, несмотря на протесты коллектива после смещения Уоллеса Шоуна. Поскольку Ньюхауз пообещал сотрудникам «Нью-Йоркера» сохранить индивидуальность журнала в неприкосновенности, вынужденный уход Шоуна был воспринят многими как предательство со стороны Ньюхауза. Но Боб Готлиб оказался верен традициям Шоуна более, чем ожидал Ньюхауз, и новый приказ об увольнении не заставил себя ждать. В Нью-Йорке поползли слухи, что Готлиб со дня на день лишится своего кресла. Сам Боб в это время гостил в Токио. Посреди ночи его разбудили, чтобы известить: сообщение в сегодняшней «Нью-Йорк таймс» о конце его издательской карьеры не является преувеличением. Тут же заработала пропагандистская машина Ньюхауза, уверяя, будто период Шоуна—Готлиба — безусловно, самый яркий в истории журнала — был лишь постыдным отклонением от первоначальной развлекательной миссии «Нью-Йоркера». Когда «Нью-Йорк таймс» опросила в связи с происшедшим ряд редакторов журналов, лишь у Рика Макартура из «Харперз» хватило отваги оспорить политику Ньюхауза. В остальном же Готлиб был выброшен на свалку истории быстро и ловко — так из «Большой советской энциклопедии» когда-то вырывали крамольные страницы, подлежащие замалчиванию и забвению.

Очевидно, что в течение так называемых «переговоров» с нами Витале и его коллеги по «Рэндом хауз» действовали по заранее вызубренному сценарию, применявшемуся уже много раз. Кадровый отдел «Рэндом» составил стандартную форму резюме для уволенных и закупил одноразовые носовые платки. Примерно так же готовился к своим «переговорам» и Витале. Для начала мне было отказано в праве взять с собой на переговоры человека по моему выбору. Я хотел, чтобы меня сопровождал кто-то из моих редакторов, дабы они получили полное представление о происходящем. Витале, однако, предпочел беседовать со мной без свидетелей с моей стороны, чтобы потом легче было отказаться от первоначальных обещаний.

Столь же успешно против меня было использовано и другое оружие — условие, включенное в договор о моей отставке. Оно гласило, что в течение пяти лет ни одна из сторон не должна сообщать прессе о том, что говорилось на внутренних совещаниях в «Рэндом хауз» в текущим период или раньше. Ньюхауз имел репутацию человека, который не скупится на отступные, но переговоры, завершившиеся моим уходом, сопровождались выгадыванием каждого гроша. Очевидно, я мог рассчитывать только на гарантированную мне по контракту о найме сумму; «ни цента сверху», — позднее сказал мне казначей «Рэндом хауз». То было не выходное пособие а заработанные мной за все годы работы в «Рэндом хауз» своеобразные «пенсионные». «Рэндом» удерживал эти деньги в течение полугода после того, как я подписал договор, — по сути, вынуждая меня молчать, в то время как корпорация обнародовала ряд заявлений с нападками на «Пантеон» и на меня самого. «Нью-Йорк таймс» честно сообщала, что я «воздерживаюсь от комментариев», но только один журналист обратился за справками к моим коллегам, которые не хуже меня могли изложить суть дела. Редакторы «Пантеона», ушедшие из издательства вместе со мной, не заключали никаких соглашений о выходном пособии и соответственно были вольны отвечать на любые вопросы. Информацию также могли дать Боб Бернстайн и Тони Шулт, все эти годы находившиеся в курсе финансового положения «Пантеона». Пресса оставила без внимания тот факт, что наша рентабельность никогда не смущала прежнее руководство «Рэндом хауз». Конфликт освещался упрощенно и однобоко благодаря усилиям пиар-специалистов «Рэндом хауз», которые так и сыпали лживыми доводами и фальсифицированными цифрами.

Не прошло и нескольких дней, как Витале нанял Фреда Джордана и передал наш каталог в его руки. Европейские корни Джордана создавали иллюзию, будто он продолжит устоявшиеся традиции «Пантеона», но он был верен лишь целям своих нанимателей. При первом же знакомстве с горсткой людей, оставшихся работать в офисе «Пантеона», Джордан заявил, что политической литературы это издательство отныне не выпускает. Джордан продержался на своей должности лишь год с небольшим. Не минуло и нескольких лет, как издательство окончательно распростилось со своей прежней концепцией и превратилось в придаток «Кнопф». Из планов исчезли книги об актуальных социальных проблемах, а также серьезная литература интеллектуального и культурологического толка. Возьмем каталог продукции под маркой «Пантеона» на осень 1998 года. Самая впечатляющая в нем книга — альбом с фотографиями кукол Барби. Что до «Шокен», то «Рэндом хауз», не упразднив эту марку, сосредоточил усилия издательства на выпуске нескольких коммерческих названий в год: еврейских кулинарных книг, литературы на темы семейной и духовной жизни.

По иронии судьбы многие из тех, кто подписал заявление против нас, вскоре уволились по тем же, в сущности, причинам, которые привели к фактическому закрытию «Пантеона». В этом отношении показателен случай «Таймс букс» («Times Books»). Как явствует из названия, эта издательская марка вначале существовала под эгидой «Нью-Йорк таймс» и выпускала книги сотрудников этой газеты. Со временем каталоги «Таймс букс» обогатились более громкими именами таких «ходовых» авторов, как Борис Ельцин и Нэнси Рейган. Но профилем издательства по прежнему оставались политика и текущие события. В 1996 Году Витале решил, что такой подход приносит слишком мало денег, и оба директора «Таймс букс», Питер Оснос и Стив Вассерман, ушли в знак протеста против навязанной им реорганизаций. Они пересказывали мне свои беседы с Витале, который пытался коммерциализировать их фирму более тонкими методами, но с тем же конечным результатом. Такие талантливые редакторы, как Оснос и Вассерман — уверял Витале — не должны попусту растрачивать свои силы на книги, которые при всех своих достоинствах не находят спроса у массового читателя. «Таймс букс» как раз опубликовало масштабное исследование Теодора Дрейпера об Американской революции, получившее самые положительные отзывы, — но, с точки зрения Витале, эта книга расходилась не слишком хорошо и лучше бы Оснос с Вассерманом больше времени посвящали, скажем, сборникам речей Билла Клинтона. Пресловутый сборник стал одной из последних книг, выпущенных «Таймс букс». Он стал действительно почти рекордным в двух отношениях — по величине авторского аванса и по количеству непроданных экземпляров, возвращенных книготорговцами в издательство.

Даже из каталогов такого преуспевающего издательства, как «Кнопф», постепенно вымывались более-менее интеллектуальные труды по философии, искусствоведческие работы и переводная литература — другими словами, самая основа его репутации. Да и «Рэндом хауз» как таковое стало ориентироваться на низшие слои рынка и соперничать с «Кнопфом» за книги, потенциально способные принести миллионную прибыль на алтарь корпоративной машины. Система, позволяющая — более того, поощряющая — борьбу на аукционных торгах между конкурирующими подразделениями одной и той же фирмы, обернулась ростом авансов и увеличением расходов на рекламу и паблисити.

Обо всем этом я рассказываю столь подробно не потому, будто я считаю случившееся с «Пантеоном» чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, чем больше я общаюсь с коллегами, тем яснее осознаю: во многих издательствах подобные методы — закон жизни. Правда, есть люди, которым приходится несравнимо хуже, — миллионы тех, кто теряет работу в связи с закрытием промышленных предприятий. Увольнения рабочих редко привлекают внимание прессы. На выплачиваемое им выходное или пенсионное пособие не так-то легко прожить хотя бы несколько месяцев. В нашей стране как-то не принято обсуждать одну очевидную вещь: почти все важнейшие стороны жизни контролируются не общественностью, а частным капиталом. Корпорации вольны сами определять, кого брать на работу и на каких условиях. Работники лишены права на протест, а зачастую даже на ведение переговоров. Об обжаловании в предусмотренном законом порядке вопрос даже не стоит. Как я узнал от своих адвокатов, список формальных оснований для принятия судебного иска к рассмотрению очень невелик.

В нашем случае было очевидно, что владельцы компании стремились не только отделаться от инакомыслящих, но и дать всем понять: никакой альтернативы нет. Корпорация и ее политика — выше всякой критики. Вежливо попросив разрешения отклониться от ее линии, вы сами себя изобличаете — значит, вы безответственный смутьян, которого надлежит высечь на страницах газет и изгнать с позором из профессионального цеха. Неважно, что новые планы на деле оказались неосуществимыми и убытки «Рэндом» затмили все его былые финансовые потери. Главное — власть. Компания — как партия или правительство — всегда права. Пусть впоследствии все может полететь в тартарары — но пока до этого не дошло, никто не должен высказывать никаких сомнений. Единственным возможным средством против подобного самоуправства является критика со стороны прессы и общества. Вот только подобные стороны деловой жизни, шла бы речь об издательском бизнесе или других отраслях, редко обсуждаются публично.