Легко ли быть издателем. Как транснациональные концерны завладели книжным рынком и отучили нас читать.

Глава 1. «Хорошие книги» для избранных и для миллионов.

Французская колония в Нью-Йорке 1941 года была совсем мала. В основном она состояла из людей, приехавших в Америку еще до войны, — рестораторов, поваров, разных мелких предпринимателей. Но вот к ним добавились изгнанные из Франции политики и интеллектуалы, в большинстве своем настроенные против режима «Виши» и тем резко отличавшиеся от эмигрантов предыдущей волны. Итак, французская колония раскололась: одни поддерживали Анри Петена; другие, как и множество их соотечественников на родине, ждали, чем дело кончится (таким людям французы придумали меткое прозвище «attentistes» — «выжидалыцики»); и, наконец, имелась горстка противников «Виши» — точнее, две горстки, сторонники Шарля де Голля и приверженцы его соперника генерала Анри Жиро[25].

Фонд Рокфеллера и другие организации пытались добывать французским ученым визы и устраивать их в американские университеты. Однако в большинстве случаев эти усилия терпели двойное фиаско — им противодействовали как Государственный департамент, старавшийся всеми правдами и неправдами уменьшить приток еврейских беженцев из Европы в США, так и большинство американских университетов. Гарварду и другим крупным научным центрам, казалось бы, следовало встречать ученых-изгнанников с распростертыми объятиями, но вместо этого беженцы столкнулись с мощным, откровенно ксенофобским и антисемитским противодействием. Но, несмотря на искусственные ограничения числа и влияния эмигрантов, Клод Леви-Строс, Жорж Гуревич и другие вскоре заняли достойное место в интеллектуальном мире США; на базе нью-йоркского учебного заведения «Нью скул» («New-York’s New School») возник настоящий «университет в изгнании».

Вопреки квотам на въезд и прочим препонам, сотни тысяч беженцев прибыли в Америку еще до начала военных действий в Европе. Больше всего — около 300 тысяч — приехало из Германии и Австрии. Среди них были и видные издатели, некоторые из которых задумали возродить в изгнании свои издательства. Кое-кто — например владельцы семейной фирмы «Фишер ферлаг» («Fisher Verlag») — продолжал издавать книги на немецком. Другие стремились отбирать для издания англоязычную литературу, причем часто переключались на совершенно непривычные для себя направления. Например, Л. Каган из берлинской фирмы «Петрополис» («Petropolis»), известной в Европе 20-х годов своими изданиями русских литераторов-эмигрантов, начал новую жизнь во главе новорожденного издательства Международного университета, которое специализировалось на психоаналитической литературе фрейдистской школы. Но для моего рассказа важнее тот факт, что Курт Вольф — один из виднейших немецких издателей 20—30-х годов, прославившийся тем, что первым выпустил произведения Кафки, — при участии своей жены Хелен и американского партнера Кирилла Шаберта основал в Нью-Йорке в 1942 году издательство «Пантеон букс». Вскоре к ним присоединился мой отец Жак Шиффрин.

Мой отец родился в России в 1892 году. Вскоре после окончания Первой мировой войны он уехал во Францию, где начал карьеру издателя и переводчика. Располагая очень скудными средствами, он начал издавать французских классиков, а также с помощью своего нового друга Андре Жида перевел на французский ряд произведений русской классики. Эти переводы переиздаются до сих пор. Свое издательство он назвал «Эдитьон де ля Плеяд» («Editions de la Pléiade»). В 30-х годах он разработал концепцию ныне знаменитой библиотеки мировой классики «Плеяд» («Pléiade»). Нынешняя «Плеяд» представляет собой серию роскошных подарочных изданий, но изначально она задумывалась отцом для того, чтобы сделать литературные шедевры доступными по невысоким ценам.

Предприятие имело такой успех, что скудного капитала моего отца вскоре оказалось недостаточно. Отец вступил в переговоры с гораздо более мощной фирмой — издательством «Галлимар» («Gallimard») — и в 1936 году объединил с ним силы, сделавшись руководителем серии «Плеяд». Полагаю, он предполагал трудиться в «Галлимаре» до конца своих дней, но тут грянула война. Несмотря на возраст — отцу уже давно перевалило за сорок, — Жака Шиффрина призвали во французскую армию. Вскоре после оккупации Франции отец узнал, что у нового германского «посла» Отто Абетца уже заготовлен список тех, кого надлежит отлучить от французской культуры, — в основном евреев. Абетц работал во Франции еще до войны и отлично ориентировался в местной общественной и культурной жизни. Как-то он изрек, что ключевыми общественными институтами Франции являются банк, компартия и «Галлимар»[26]. Чтобы «Галлимар» стал полезен Абетцу, его следовало сделать «арийским», а единственным евреем среди видных сотрудников издательства был мой отец. 20 августа 1940 года Франция капитулировала, и вскоре отец получил из «Галлимара» письмо в две строчки — извещение об увольнении. Вина семейства Галлимар тут невелика — ведь оно действовало под прямым нажимом немецких оккупационных властей. Тем не менее Галлимары — что чисто по-человечески понятно — предпочли забыть о своем поступке, так что много лет роль моего отца в переходе серии «Плеяд» под крыло «Галлимара» и история его увольнения просто-напросто замалчивались. С тех пор «Плеяд» стала настоящим стержнем издательской деятельности «Галлимара». Даже после выхода французского варианта моей книги в прошлом году[27] «Галлимар» отказывается признаться в содеянном во время войны и, более того, вопреки всем фактам утверждает в заявлениях для прессы, будто мой отец покинул Францию в 1939 году. Достоверный рассказ о произошедших событиях можно найти в великолепной истории французского книгоиздания в годы немецкой оккупации, написанной Паскалем Фуше[28].

Отец сознавал, что для еврея, да к тому же выходца из другой страны, — тем более уже взятого на заметку оккупационными властями — остаться во Франции значит подписать себе смертный приговор. Демобилизовавшись из армии, он целый год промаялся, добывая визы, пропуска и билеты в безопасные места для себя, своей жены Симоны и своего шестилетнего сына — то есть меня. Так мы отправились по проторенной многими беженцами дороге из оккупированной Северной Франции в южную демилитаризованную зону. Несколько месяцев мы прожили в квартире в Сент-Тропезе, ранее служившей нам чем-то вроде дачи. Наконец, благодаря содействию настоящего героя — американца Вэриэна Фрая, приехавшего во Францию с поручением спасать интеллектуалов, чья жизнь была под угрозой, — мы обзавелись всеми необходимыми бумагами и весной 1941 года отправились из Марселя морем в Касабланку. Среди пассажиров нашего парохода преобладали беженцы из Германии. Мне накрепко врезались в память корзины на палубе, набитые паспортами со свастикой. Когда мы прибыли в Касабланку, лицемеры-вишисты заявили, что беженцы переполнят все гостиницы города, а потому их следует разместить в пустыне, где условия жизни были просто ужасны. Благодаря Андре Жиду, приютившему нас в своей квартире в Касабланке, мы избежали этих концлагерей в песках. После нескольких месяцев ожидания мы попали в Лиссабон и наконец в августе 1941 года добрались до Нью-Йорка. Там-то спустя несколько месяцев отец и возобновил свою издательскую деятельность, решившись выпускать в чужой стране книги на французском языке.

В 1942 году, одолжив немного денег у друзей, он начал выпускать книжную серию, которая впервые познакомила Америку с литературой французского Сопротивления. «Молчание моря» Веркора вышло в Нью-Йорке вскоре после того, как английские летчики разбросали тираж этой книги над Францией. Также были изданы — во французском стиле, то есть в бумажной обложке — «Армия теней» Жозефа Кесселя и сборник стихов Луи Арагона. Эти книги давали живущим в Новом Свете французам определенное представление о происходящем в Европе. Вскоре отец заключил контракты с рядом издателей-единомышленников из Латинской Америки. Среди тех, кто внимательно следил за изданиями нью-йоркских изгнанников, была и Виктория Окампо из буэнос-айресского «Эдисьонес дель сур» («Ediciones del Sur»). Со временем книги французских борцов Сопротивления были переизданы и в Аргентине.

Мальчиком я часто заходил к отцу в издательство. Хотя, как и многие дети, я интересовался и даже восхищался работой своего отца, мне никогда и в голову не приходило, что я пойду по его стопам. Я считал, что мои скромные способности не идут ни в какое сравнение с его разносторонней одаренностью — помимо всего прочего, он владел несколькими языками и был наделен талантом книжного дизайнера. Хотя дома у нас мне нравилось слушать его беседы с Ханной Арендт[29] и другими собратьями по изгнанию, а также немногочисленными американскими друзьями, их заботы казались очень далекими от моих интересов подростка. Я вовсе не был одним из тех издательских детей, которые считают, что будущий пост в отцовской фирме гарантирован им автоматически. Драматический опыт изгнания отучил меня загадывать на будущее, вложил в мое сознание мысль, что целый мир может быть утрачен в одночасье.

В том же году, вскоре после основания «Пантеон букс», мой отец объединил силы с Куртом Вольфом. К тому времени «Пантеон» уже начал печатать ряд книг на английском и немецком языках, отобранных строго по принципу высокой культурно-литературной значимости. Издательство размещалось в необыкновенном оазисе на нью-йоркской Вашингтон-скуэр, в одном из тех домов в георгианском стиле, которые когда-то окаймляли парк с юга. Благодаря горстке европейцев, старавшихся нащупать аспекты своей культуры, которые были бы интересны американскому читателю, это место прозвали «переулком гениев». Сейчас, выводя эти строки, я спохватился, что так никогда и не узнал, на каком языке отец и его друзья общались между собой — на французском или на немецком? Очевидно лишь, что не на английском.

В ранний период существования «Пантеона» коммерческие удачи были редки, хотя издательство вскоре начало выпускать шедевры художественной литературы. Андре Жид прислал из Туниса свои «Воображаемые интервью» и «Тесея». Оба эти произведения, как и «Посторонний» Камю (позднее опубликованный на английском языке Кнопфом), впервые увидели свет именно в франкоязычной серии моего отца. Вольфы тоже старались выпускать лучшую немецкую литературу — например двуязычный сборник стихов Стефана Георге, который, как и следовало ожидать, был прочитан лишь считанными американцами. Также выходили переводы произведений Поля Клоделя, Шарля Пеги, Жоржа Бернаноса и Жака Маритена. Люди, читавшие по-французски и по-немецки, с удовольствием приобретали выпущенные для них книги, — но круг таких читателей был ограничен, а широкая американская публика оставляла эти издания без внимания.

Тот факт, что продукция «Пантеона» вызывала гораздо больше интереса в эмигрантской среде, чем у американцев в целом, можно проиллюстрировать историей со «Смертью Вергилия» Германа Броха. В меж-военный период Брох задавал тон в экспериментальной прозе Европы. Его первый роман «Лунатики» считался одной из самых значительных книг того времени. После прихода нацистов к власти Брох был арестован гестапо, пять месяцев провел в тюрьме и наконец, благодаря помощи Джеймса Джойса и других, сумел бежать за границу. В Америке он написал еще один большой роман — «Смерть Вергилия». «Пантеон» издал эту нелегкую для прочтения книгу двумя изданиями — 1500 экземпляров на немецком и столько же на английском. Немецкое издание разошлось мгновенно; англоязычное было раскуплено спустя двадцать с лишним лет.

Итак, «Пантеону» приходилось преодолевать традиционный американский изоляционизм, а в годы войны — еще и антигерманские настроения. Показателен случай с первым полным переводом сказок братьев Гримм, вышедшим в «Пантеоне». Некоторые рецензенты обошлись с книгой по справедливости, другие же воспользовались ею как поводом для пространных филиппик о жестокости, которая будто бы неотъемлемо присуща немецкой душе. Но были и проницательные критики, оценившие цельность издательского подхода раннего «Пантеона». Гельмут Леман-Гаупт, отец человека, который теперь рецензирует книги в газете «Нью-Йорк таймс», написал в своей работе «Книга в Америке»:

«Важнейшей особенностью “Пантеон букс” является тот факт, что оно не выпустило ни одной банальной или сиюминутно популярной книги, ни одного произведения, главным достоинством которого является его способность приносить прибыль. Каждая книга в его каталоге отличается бесспорной важностью для культуры или ярко выраженной эстетической ценностью, либо является искренней попыткой разрешить интеллектуальные и духовные дилеммы, стоящие перед нами в эти трудные годы»[30].

Правда, Леман-Гаупт сам принадлежал к кругам изгнанников, которые следили за изданиями «Пантеона».

С окончанием войны пресса живее заинтересовалась происходящим в Европе. Так, «Нью-Йорк таймс» часто отдавала одну из полос в отделе книжных рецензий под статью особого жанра — «письмо литератора» из какой-нибудь европейской столицы. Однако эта перемена не сказалась на интересе американцев к зарубежной художественной литературе. Лишь в 50-е годы в списки бестселлеров попадет произведение иностранного автора — «Мандарины» Симоны де Бовуар, но его успех на многие годы — более того, на десятилетия — останется единичным явлением.

Тем временем несколько нестандартных книг из разряда эзотерической литературы нежданно-негаданно стали величайшей коммерческой удачей «Пантеона». Во времена Веймарской республики в Германии живо интересовались философскими учениями и религиями Востока. Вольфы, пронесшие это увлечение через всю жизнь, начали одними из первых в США издавать книги по дзен-буддизму, в том числе «Дзен и искусство стрельбы из лука» немецкого ученого Э. Хер-ригеля, которая стала для «Пантеона» неувядающим бестселлером. Конечно, книга о том, как упражняться в искусстве лучника без лука и стрел, не могла не вызвать определенного недоверия (так, в «Эберкромби энд Фитч», самом престижном в Нью-Йорке магазине спортивных товаров, согласились взять несколько экземпляров на реализацию, но всерьез задумались, не упадет ли в этой связи спрос на луки), — но она пленила воображение аудитории и разошлась сотнями тысяч экземпляров.

Другой неожиданный «дождь изобилия» в первые годы существования «Пантеона» пролился из рук Мэри Меллон, жены миллионера, филантропа и коллекционера художественных произведений Пола Меллона. Его отец Эндрю, бывший секретарь казначейства, спонсировал Национальную художественную галерею США. Мэри была пациенткой К. Т. Юнга и решила основать в честь него серию книг, которая включала бы как собрание трудов самого ученого на английском языке, так и книги его наиболее значительных последователей, многие из которых также бежали из Германии в Америку.

Любопытно было бы вообразить, как общались между собой одна из богатейших женщин США и руководители «Пантеона» — двое авторитетных, но явно обнищавших европейских интеллектуалов. Наша семейная легенда повествует о первом визите Мэри в маленький кабинет моего отца, выходивший окнами на Вашингтон-скуэр. Подписывая какое-то письмо, он лишь на мгновение поднял глаза и сказал:

— Вот стул, пожалуйста, садитесь.

Когда он заставил ее прождать еще несколько минут — вероятно, нарочно, — Мэри, кашлянув, произнесла:

— Возможно, вы не отдаете себе отчета, кто я. Я — Мэри Меллон.

Тогда мой отец воскликнул:

— О, простите великодушно. Пожалуйста, вот два стула.

Возможно, эта история — лишь апокриф, но из нее ясно следует: отец хотел дать понять, что, несмотря на все богатство Мэри, не собирается лебезить перед ней, точно древнеримский клиент перед патроном. И Курт Вольф и мой отец принимали деятельное участие в отборе книг для серии и в общей организации этого новаторского, уникального издательского предприятия.

При солидной финансовой поддержке Меллонов «Пантеон» начал выпускать серию «Боллинген», названную в честь усадьбы Юнга. Мой отец был дизайнером первых книг серии, в том числе собрания стихотворений Сен-Жон Перса, которые до сего дня остаются замечательным образцом книжного искусства, доказывающим, какие прекрасные плоды может принести союз денег и хорошего вкуса во имя благой цели. Много обложек также было создано Полом Рэндом. Серия в целом была расценена как имеющая мало равных себе по красоте оформления в истории книгоиздательства США.

В будущем серии «Боллинген» предстояло сыграть неожиданно важную роль в американской массовой культуре. Вначале, однако, ее составляли сугубо научные труды для подготовленного читателя. Вольф и мой отец из кожи вон лезли, чтобы включить в нее все произведения интеллектуалов-изгнанников, которые только можно было втиснуть в рамки серии. Среди первых выпусков оказался труд Макса Рафаэля, искусствоведа-марксиста, с которым мой отец познакомился еще во Франции.

Со временем в издательские планы стали проникать и книги, относительно далекие от юнгианства. По инициативе отца была выпущена трехтомная «Психология искусства» Андре Мальро, а также собрания сочинений Поля Валери и Мигеля Унамуно. Благодаря влиянию Юнга и интересу Вольфов к Востоку издавались и такие книги, как масштабное исследование Хайнриха Зиммера по искусству Индии. Затем последовали труды Джозефа Кэмпбелла, который в 60-е годы стал необыкновенно влиятельным автором. Но все эти негаданные удачи затмил успех первого полного перевода «И-Цзин», включенного в серию «Боллинген» как знак свойственного Юнгу уважения к мировым религиям. Трудно представить себе книгу «заумнее», но к тому времени «И-Цзин» уже оказала влияние на ряд композиторов, например на Джона Кейджа, а также на многих других интеллектуалов, размышлявших над ролью вероятности и случая в нашей повседневной жизни. Книга оказалась поразительно созвучна нарождающейся контркультуре 60-х годов и разошлась колоссальным тиражом — более миллиона экземпляров в твердом переплете. Вот так издатели-изгнанники невольно внесли вклад в массовую культуру, меж тем как их энергичные попытки познакомить американского читателя с шедеврами европейской литературы по большей части проходили незамеченными.

Здоровье моего отца серьезно пошатнулось еще во время войны — ему, относительно пожилому солдату, было трудно переносить тяготы армейской жизни. Болезнь помешала ему осуществить заветную мечту — вернуться после окончания войны во Францию. В конце 40-х его состояние ухудшилось, и в 1950 году он умер от эмфиземы. С его смертью связь моей семьи с «Пантеоном» оборвалась, как я предполагал, навсегда. Я следил за судьбой «Пантеона» со стороны — а судьба эта меж тем резко изменилась благодаря ряду непредвиденных событий.

Одно из них произошло на курорте Аспен в 1949 году, на торжествах по случаю столетия смерти Гете, куда пригласили и Курта Вольфа. Организовал празднование еще один беженец из Германии — дизайнер Пепке, занимавший ответственную должность в одной из крупнейших корпораций США «Америкэн кэн корпо-рейшен». По воле судьбы соседкой Вольфа по столу оказалась Энн Морроу Линдберг, о чьих связях с Германией лучше забыть (ее муж Чарлз[31] в 30-е годы был среди самых рьяных американских поборников изоляционистского, прогерманского и даже антисемитского курса). Вольф узнал от Энн, что она работает над циклом философских эссе. Эта книга, опубликованная под названием «Дар моря», стала феноменальным бестселлером и одним из многих достижений, которые в итоге кардинально изменили «Пантеон».

Затем, в конце 50-х «Пантеон» приобрел права на один непростой для восприятия русский роман и выпустил его. Первый тираж составлял четыре тысячи экземпляров. Присуждение его автору, Борису Пастернаку, Нобелевской премии превратило «Доктора Живаго» во всемирный бестселлер, и «Пантеон» просто таки начали осаждать книгораспространители. В итоге было распродано более миллиона экземпляров в твердой обложке и еще пять миллионов — в мягкой. За этим бумом последовал успех «Леопарда» Джузеппе ди Лампедузы, и «Пантеон» буквально за несколько месяцев превратился из маргинального, еле сводящего концы с концами издательства в чрезвычайно прибыльное Предприятие.

Как часто бывает, деньги необратимо изменили атмосферу в фирме. Между Вольфами и их американским партнером возникли разногласия; наконец Вольфы решили вернуться в Европу, обосноваться в Швейцарии и управлять издательством оттуда. Работать таким образом было бы тяжело даже при самых благоприятных обстоятельствах, а на фоне растущей напряженности между основателями оказалось совершенно невозможло, и партнеры вскоре расстались. Вольфы заключили соглашение с «Харкорт Брейс» («Harcourt Brace») и на правах его филиала продолжали издавать книги еще много лет. Оказавшись без редакторской верхушки, акционеры «Пантеона» решили, что пора сбыть фирму с рук, и нашли покупателя в лице Беннета Серфа, главы «Рэндом хауз». Компания Серфа стала открытым акционерным обществом в 1959 году и вложила капиталы в приобретение солидной фирмы Альфреда Кнопфа, известной серьезными книгами о жизни и истории Америки, а также успешной серией переводов. В результате «Рэндом» стало одним из самых значительных издательств США. Приобретение «Пантеона» в 1961 году (менее чем за миллион долларов) обогатило общий издательский портфель империи «Рэндом» новым значительным элементом. Перед самим же «Пантеоном» открылись новые, многообещающие перспективы.

Хотя я и следил со стороны за положением дел в «Пантеоне», но никак не ожидал, что для меня там найдется работа. У Вольфов были свои сыновья, и я предполагал, что они пойдут по стопам родителей. Но издательское дело — и прежде всего книги, ра считанные на массовую аудиторию, — меня привлекало. Будучи студентом колледжа, я проводил летние каникулы, работая на полставки в «Нью америкэн лайбрэри». В 1959 году мне предложили там постоянное место в отделе маркетинга в учебных заведениях.

В плане отбора книг «НАЛ» неуклонно продолжала общую традицию, начатую когда-то «Пенгуином»: ставилась задача поошрять интеллектуальные и политические дискуссии в широком масштабе. Руководство «Пенгуин», а позднее и «НАЛ»; считало, что решение ключевых вопросов не следует перепоручать элитным кругам экспертов и политиков — напротив, обсуждение должно протекать при живом интересе и участии всех без исключения слоев населения. Помню, школьником я выписывал газету «Май уикли ридер», рассылаемую подросткам двенадцати лет и старше; там обсуждалось, какова должна быть политика американского правительства по вопросам муниципального жилья и электрификации в сельской местности. Для эйфорического оптимизма послевоенных времен это было очень характерно — считалось, что даже школьникам интересны темы, которые сегодня были бы отвергнуты как слишком узкие, всерьез интересующие лишь считанных взрослых.

«НАЛ» была одним из крупнейших издательств, выпускавших книги в мягкой обложке. Популярность таких дешевых изданий в США началась в конце 30-х годов — застрельщиком выступило издательство «Покет букс» («Pocket Books»). Книги нового формата поставлялись в четыре тысячи книжных магазинов, существовавших тогда в США, а также в 70 тысяч прочих торговых точек — в знаменитые табачные лавки, газетные киоски, аптеки и т. п. Отчасти это была старинная сеть распространения журналов, созданная Анненбергом и другими бывшими бутлегерами после отмены «сухого закона». Изначально эта сеть должна была облегчать жизнь игрокам в тотализатор — ее придумали для распространения программок скачек. Вскоре новоиспеченные дистрибьюторы расширили ассортимент журналов, а затем взялись за книги — и фантастически преуспели. С книгами они обращались, как с периодическими изданиями, — в конце месяца возвращали непроданные экземпляры поставщикам. Эта новая система оказалась очень эффективной и обеспечила феноменальный уровень продаж. Самым успешным изданием «НАЛ» за все время существования издательства стала «Табачная дорога» Эрскина Колдуэлла (за первые два года с момента издания разошлось четыре миллиона экземпляров); прочие сочинения Колдуэлла, вместе взятые, также разошлись четырехмиллионным тиражом. Занятна судьба книги Джеймса Т.Фаррелла «Стадс Лонигэн»[32]: вначале, по устоявшейся традиции, она была издана в твердом переплете — и за год было продано всего 500 экземпляров; зато в мягкой обложке она разошлась в количестве 350 тысяч! Ежегодно раскупалось почти 50 миллионов книг в мягкой обложке — то есть примерно одна пятая от всех приобретаемых американцами книг. Новый формат быстро завоевал сердца очень многих читателей традиционных книг массового спроса. Произведения, выходящие в мягкой обложке, часто продолжали традиции издавна популярных у публики «желтых» журналов типа «Тру детектив» или «Тру романс», а также коротких вестернов. Учтите, что в 40-х годах еженедельно продавалось 10 миллионов журналов, а также 25 миллионов (феноменальное количество!) экземпляров комиксов, так что книги, даже нового формата, все еще составляли относительно скромную долю в общем объеме «пищи для чтения», раскупаемой в стране[33].

В 40-е годы издательские планы фирм, выпускающих книги в мягкой обложке, во многом ориентировались на низкопробный коммерциализм бестселлеров предыдущего десятилетия. Такие книги, как «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера, вестерны Зейна Грея, снискавшие огромную популярность любовно-исторические романы (например, «Твоя навеки Амбер»), расходились в мягкой обложке не хуже, чем в твердой. Однако «НАЛ» видела свою задачу в том, чтобы, не ограничиваясь вестернами и триллерами, обеспечить читателя более интеллектуальной литературой. Взяв пример с «пенгуиновской» издательской марки «Пеликан», она под лозунгом «хорошие книги для миллионов» запустила серию «Ментор».

«НАЛ» выпустила всего Уильяма Фолкнера и произведения ряда современных европейских писателей-реалистов — например Пьера Паоло Пазолини и Курцио Малапарте. Среди первых книг «НАЛ» были «Мартин Иден» Джека Лондона (классический образец политического радикализма в литературе, ныне не переиздаваемый никем ни в твердом переплете, ни в мягкой обложке) и «Сердце — одинокий охотник» Карсон Маккаллерс. В то же самое время читатели серии «Ментор» могли приобрести «Достижение совершеннолетия на Самоа» Маргарет Мид[34] или «Швеция: срединный путь» Маркиса Чайлда, а также множество книг на политические темы. Помню, подростком я купил книгу из серии «Ментор», которая называлась «Христианское требование социальной справедливости», — разве что-то подобное найдешь в киосках современных аэропортов?

Эти книги в мягкой обложке стоили от 25 до 35 центов — не дороже пачки сигарет. Одной из самых дорогих книг, которую мы выпустили, была «Трилогия о Лонигэне» Фаррелла. Ввиду ее объема пришлось назначить цену в 50 центов. В отделе продаж нашли выход — зрительно разделить книгу на несколько «томиков»; пусть покупатель видит, что в реальности покупает две книги, и не считает себя обманутым.

Бумажные обложки оформлялись непременно в стиле «китч». Не видя названия, ни за что не догадаешься, чье перед тобой произведение — Микки Спилейна или Уильяма Фолкнера. Кстати, на обложках массовых изданий Фолкнера обязательно пояснялось «книга автора “Святилища”», ибо этот роман снискал широкую популярность благодаря живо описанным интимным сценам; тем не менее в мягкой обложке можно было купить всего Фолкнера. Лишь много лет спустя его книги составили значительную долю программы колледжей по литературе, но, как это ни парадоксально, включение романов Фолкнера в канон «высокой культуры» обернулось резким снижением интереса к ним со стороны массового читателя.

Издательством «НАЛ» руководил крайне странный по всем статьям тандем. Более несхожих между собой людей нельзя было бы подобрать и нарочно. Главный редактор Виктор Вейбрайт — крупный, броский, упивающийся своей претенциозностью и снобизмом Стены его кабинета были украшены не только обычными для издательств фотографиями писателей, но и портретами его самого в несусветном розовом камзоле Мэрилевдского охотничьего клуба. Он был человеком самых пестрых увлечений (и, как выяснилось из его мемуаров, отъявленным антисемитом), но окружал себя талантливыми редакторами. За коммерческую часть отвечал президент фирмы Курт Энох, невысокий, подтянутый, болезненно-застенчивый, — словом, образец немецкого интеллектуала. В Европе он одним из первых осознал громадный потенциал мягкой обложки для книгоиздания и создал знаменитые издания Таушница на английском языке (еще несколько лет назад их можно было найти в букинистических магазинах в любом уголке Европы). Эноху меня рекомендовали знакомые моего отца, и, так как между двумя со-руководителями «НАЛ» существовало острое соперничество, «сомнительная» репутация «протеже Эноха» лишала меня всякой надежды на полноправное членство в редколлегии. Однако Вейбрайт разрешал мне присутствовать на заседаниях. Среди ведущих редакторов «НАЛ» были Эд Доктороу (еще не ставший известным прозаиком); Марк Джафф, будущий глава собственного крупного коммерческого издательства, и Арабел Портер, тихий, скромный интеллектуал, которому был обязан своим успехом литературный журнал «Нью уорлд райтинг» («New World Writing»). Созданный по образцу знаменитой английской массовой серии «Нью райтинг» издававшейся «Пенгуином» во время войны (ее главным редактором был Джон Леман), журнал «Нью уорлд райтинг» держался на убеждении, что простые люди в состоянии читать смелые, требующие умственных усилий произведения и должны иметь возможность находить их в каждом киоске. В одном из первых номеров была подборка современной корейской поэзии. Несмотря на столь специфическое содержание, тираж журнала еще на заре существования достигал 75 тысяч экземпляров. Журнал имел такой огромный успех, что другие коммерческие издательства запустили свои конкурентные версии, и спустя несколько лет американской публике был предложен беспрецедентный ассортимент авангардной литературы.

При необходимости «НАЛ» могла издавать книги молниеносно. Доктороу вспоминает, как заказал некоему автору книгу о деле Эйхмана. Спустя несколько недель книга была спешно доставлена в магазины и разошлась полумиллионным тиражом. Такой стиль книгоиздания стирал границы между книгами и периодическими изданиями; делу очень помогало, что и книги, и журналы распространялись через одну и ту же систему.

Издатели книг в мягкой обложке продолжали играть роль комментаторов текущих событий и в 60-е годы На самом пике «эры Маккарти» издательство «Бэнтем букс» («Bantam Books») выпустило книгу Оуэна Латтимора[35] — его попытку оправдать свои действия. Весьма отважный поступок во времена, когда Маккарти яростно атаковал Латтимора и вообще всех тех, кто «проиграл Китай». Да и в годы войны во Вьетнаме «Бэнтем» и прочие издательства массовой литературы выпускали сборники политических эссе и публицистических статей, рассчитанные на широкую аудиторию. Издательство «Бэллэнтайн» («Ballantine») первым начало издавать оригинальные работы политического толка — так, в 1960 году оно выпустило «Слушай, янки» Ч. Райта Миллса.

Хотя формально я не выполнял редакторских обязанностей, мне удалось убедить «НАЛ» взяться за одну крупномасштабную серию. Анализируя, какая литература используется при обучении в школах и колледжах, я решил, что недорогие издания мировой классики в мягкой обложке окажутся востребованы широчайшей аудиторией. Издательство «Модерн лайбрэри» («Modem Libraiy») выпускало подобную литературу в твердом переплете, но она стоила сравнительно дорого, — а мы могли бы предложить читателю «Приключения Гекльберри Финна» или «Преступление и наказание» всего по 25–35 центов. Я послал Арабелу Портеру докладную с пробным перечнем первых книг будущей серии (впоследствии получившей название «Сигнет классик» («Signet Classic»)) и списком потенциальных авторов научных предисловий, умножающих ценность книги для учащихся. Идея была встречена благосклонно и получила несколько более реалистическое воплощение — мой несколько заумный предварительный перечень расширился за счет «Тома Сойера» и прочей классики американской литературы. Кстати, о «зауми» — с самого начала я включил в перечень «Адольфа» Бенжамена Констана, французскую классику XIX века, поскольку только что с огромным удовольствием его прочитал. «Адольф» оказался среди первых десяти выпусков серии и, очевидно, озадачил многих учителей средней школы, слыхом не слыхавших об его авторе. Серия быстро развивалась и вскоре стала важным элементом сводного каталога[36] «НАЛ». Ее идею подхватили другие массовые издательства, включая «Пенгуин». На «Сигнет классик» и сейчас держится финансовая стабильность «НАЛ», хотя теперь, когда это издательство перешло в руки «Пирсон» («Pearson»), серии приходится конкурировать с гораздо более изящными «пенгуиновскими» подражаниями, ныне также принадлежащими «Пирсон». Странно, но в те времена мне даже и в голову не пришло, что мы создали не что иное, как удешевленный вариант французской серии «Плеяд» — творения моего отца. Эта мысль осенила меня лишь спустя много лет.