Легко ли быть издателем. Как транснациональные концерны завладели книжным рынком и отучили нас читать.

Предисловие ко второму американскому изданию.

Я пишу эти строки 26 сентября 2001 года. Как скажутся катастрофические события этого месяца на будущем американской экономики, предсказывать пока рано. Однако мы можем не сомневаться, что спад, которого все опасаются уже давно, наступит еще скорее ожидаемого. Также нет сомнений, что он сильно ударит по издательскому миру.

Если бы дело сводилось только к падению спроса на развлекательную продукцию, можно было бы особенно не волноваться. Но в данный момент страна испытывает дефицит информации и новых идей, а также нуждается в альтернативном анализе своего внешнеполитического курса, — а возможности издания книг, которые могли бы удовлетворять эти потребности, все сужаются и сужаются. Грядущий экономический спад заставит книгоиздательские концерны еще отчаяннее гнаться за прибылью. В новых условиях они, как нам уже известно по опыту, постараются сэкономить на «малотиражных» книгах, которые не могут рассчитывать на статус бестселлера. Но, по иронии судьбы, книги, необходимые нам в этот решающий момент нашей истории, относятся как раз к категории «малотиражных».

За год, прошедший с закрытия последней Франкфуртской книжной ярмарки, рыночные тенденции, которые я попытался описать и проанализировать в своей книге, продолжали прогрессировать. Какую страну ни возьми, ряды независимых издательств, и без того немногочисленных, редеют и редеют. В Великобритании было всего четыре более-менее солидных независимых — а осталось три: фирма «Форс Эсгейт» («Fourth Estate»), на которую я возлагал большие надежды, стала собственностью «ХарперКоллинз», подразделения империи Мэрдока.

Что до Франции, то «дуайен» корпуса французских независимых издателей, основанный в XIX веке «Фламмарион» («Flammarion») перешел в руки итальянской компании «Риццоли» («Rizzoli»), издательской ветви корпорации «Фиат». Произошло это прошлой осенью, как раз к открытию Франкфуртской ярмарки. Я еще не встречал ни одного французского или итальянского коллеги, который мог бы объяснить смысл этой сделки с нашей профессиональной точки зрения. Впрочем, ясно, что любое, даже самое произвольное слияние может быть оправдано желанием диверсифицировать свои инвестиции на транснациональном уровне, выйти на общеевропейский рынок, да и просто подрасти за счет новых приобретений…

В США слияние «Тайм Уорнер» («Time Warner») с «Эй-оу-эл» («AOL») имело неожиданно скорые последствия. Как сообщила «Нью-Йорк таймс», вскоре после объявления о слиянии корпорация лишилась издательства «Литтл, Браун» («Little, Brown») — очевидно, новые владельцы сочли его каталог недостаточно коммерческим. Еще более зловеще прозвучало сообщение нового концерна о планах радикально преобразить «Сй-эн-эн» — ведь на данный момент это единственный в стране солидный источник зарубежных новостей. Четыреста сотрудников было уволено незамедлительно. Стало известно, что «Си-эн-эн» отныне сокращает время новостного вещания, чтобы сделать упор на развлекательных передачах — и, вероятно, коммерческой выгоде. Удачно проскользнув между рифами антимонопольного контроля, новое «Тайм Уорнер-Эй-оу-эл» твердо вознамерилось стать еще прибыльнее, чем две составившие его компании.

В полку независимых американских издательств тоже убыло: французская компания «Вивенди» («Vivendi»), производящая как минеральную воду, так и книги, — и уже контролирующая треть издательств во Франции — приобрела «Хаутон Миффлин» («Houghton Mifflin»), последнее крупное независимое издательство США. Остается лишь гадать, почему почти два миллиарда долларов были затрачены на покупку издательства, профиль которого — учебная литература, не соответствует генеральной линии «Вивенди». Похожая история произошла с «Харкорт Дженерал» («Harcourt General») — оно куплено издательской группой, флагманом которой является «Реед» («Reed»). Нельзя не опасаться за судьбу маленького, но престижного каталога художественной литературы «Харкорт» — ведь «Реед» специализируется на учебной и справочной литературе.

Конечно, в каждой стране описываемые мною перемены протекают по-своему. Крупные издательства Франции и Германии пока еще выпускают куда более широкий, чем их коллеги в соседних государствах, ассортимент интеллектуальной литературы, но и у них выбор все-таки сужается. Что до США и Великобритании, то, изучив издательские планы за несколько последних десятилетий, я с уверенностью заявляю: здесь перемены произошли значительные и, возможно, необратимые.

Резюмируя критические отзывы о моей книге, я должен отметить, что больше всего возражений вызвало мое отношение к новым технологиям. Очень многие считают, что почти все из выявленных мною проблем разрешатся благодаря развитию электронных форм книгоиздания. Но уже очевидно, что основная проблема — как взимать с читателей деньги за размещаемые в Интернете материалы — пока не нашла своего решения. Даже недавние эксперименты Стивена Кинга, пытавшегося продавать читателям свои книги на диккенсовский манер — по главам, не увенчались успехом. Кинг отказался от своей идеи, когда уровень продаж значительно упал — притом что о таком количестве потенциальных покупателей, как у Кинга в Интернете, большинству писателей остается лишь мечтать. Еще симптоматичнее тот факт, что популярные американские сетевые журналы, освещающие политические и литературные темы, — например «Слейт» («Slate») и «Салон» («Salon») — так и не нащупали способ взимания денег со своих читателей. 9 марта 2001 года в «Нью-Йорк таймс» появилась подробная аналитическая статья, где доказывалось, что первоначальные надежды на высокую прибыльность этих изданий рухнули. Не оправдали себя бизнес-планы, где прогнозировалось стотысячное количество подписчиков — и прибыль спустя три года. Хотя, судя по счетчикам, сайты «Слейта» и «Салона» ежемесячно посещаются миллионами людей, издатели так и не смогли заставить посетителей платить деньги; теперь обдумывается возможность выпуска бумажных версий. Поможет ли это журналам, ответит лишь время — ясно лишь, что таким образом проблему «книг в Интернете» не решить.

Остается неясно, станут ли люди тратить достаточно времени, сил и денег на книги, которые недостаточно рентабельны даже в бумажной версии и уж тем более не приносят прибыли в режиме «он-лайн», особенно в условиях экономического кризиса. Но, повторяю, к числу этих «бесперспективных» книг, к этому «вымирающему виду», относятся главные книги нашего времени.

26 сентября 2001 года.

В 1960 году известие о том, что издательство «Рэндом хауз» («Random House») приобрело фирму почтенного издателя Альфреда А. Кнопфа, попало на первую полосу «Нью-Йорк таймс». Ознакомившись с новостью, сотрудник генерального атторнея США[3] тут же позвонил главе «Рэндом хауза» Беннету Серфу, чтобы осведомиться, не нарушено ли антимонопольное законодательство. Узнав, что общая стоимость активов обоих издательств — менее 15 миллионов долларов, а доля рынка, которую они контролируют вместе, не достигает и одного процента общего объема продаж в книготорговле, чиновник удивленно спросил, почему вокруг такой мелочи столько шума. Прошли годы. Буквально на прошлой неделе похожее известие — о переходе фирмы «Тайм Уорнер» («Time Warner») в собственность концерна «Эй-оу-эл» («AOL») — появилось на первых полосах «Таймс» и других газет по всему миру. Журналисты уделили этой сделке на 165 миллиардов долларов огромное внимание, единодушно расценив ее как поворотный момент в истории контроля большого бизнеса над сферой коммуникаций. Но генеральный атторней промолчал, и по всему было ясно, что никто не собирается оспаривать эту сделку как противоречащую антитрастовому законодательству.

На книгоиздательскую ветвь «Тайм Уорнер» пришлась совершенно мизерная (1,1 миллиарда долларов, кстати сказать) доля общей продажной цены, причем, чтобы узнать эту цифру, вам пришлось бы внимательно проштудировать статью с начала до конца. Книгоиздание (в США его общий объем продаж насчитывает 23 миллиарда долларов в год) все глубже врастает в структуру медиа-корпораций, оперирующих несравнимо более крупными суммами: почти всякая из дочерних компаний этих корпораций стоит больше, чем весь книжный рынок. (Сумма, выплаченная «Эй-оу-эл» за «Тайм Уорнер», более чем в семь раз превышала стоимость всех книг, проданных в США за прошлый год. Книгоиздание стремительно превращается в крохотный придаток вездесущей индустрии коммуникаций.).

Редкая неделя обходится без очередного поглощения или слияния. Несколько месяцев назад фирма «ХарперКоллинз» («HarperCollins»), принадлежащая Руперту Мэрдоку, приобрела остатки империи Херста — таким образом, издательства «Уильям Морроу» («William Morrow») и «Эйвон букс» («Avon Books») оказались в числе американских владений «Ньюс корпорейшен» («News Corporation»). Спустя два месяца после поглощения руководство «ХарперКоллинз» уволило восемьдесят из двухсот сотрудников «Морроу». Когда было объявлено о планируемом совмещении складов и прочих вспомогательных структур, поползли слухи о том, что издательству «Саймон энд Шустер» («Simon & Shuster») тоже предстоит раствориться в «ХарперКоллинз». А на другом конце города немецкая фирма «Бертельсманн» («Bertelsmann») приступила к консолидации своих обширных владений — а именно уволила очень многих руководителей высшего звена и объединила те элементы своей империи, которые дублировали друг друга. Также «Бертельсманн» начала переговоры о слиянии своих книжных клубов, функционирующих под общим руководством клуба «Литерари гильд» («Literary Guild»), с клубом «Бук-оф-зе-манс клаб» («Book-of-the-Month Club») — собственностью «Тайм Уорнер»[4]. Сегодня 80 процентов американской книготорговли находятся под контролем пяти крупных концернов. В 1999 году продукция «верхней двадцатки» издателей составила 93 процента общего объема продаж, причем на десять крупнейших приходилось 75 процентов дохода[5].

Крупнейшим из медиа-концернов — его продажи составляют почти 31 миллиард долларов — является «Тайм Уорнер», владеющий издательством «Литтл, Браун эцд компани» («Little, Brown and Company») и книжным клубом «Бук-оф-зе-манс». На втором месте «Дисней» («Disney») со своим издательским домом «Гиперион» («Hyperion») (24 миллиарда). На третье недавно вышла «Виаком/Си-би-эс» («Viacom/CBS»), все еще владеющая «Саймон энд Шустер» (почти 19 миллиардов). Фирма «Бертельсманн» зарабатывает 16 миллиардов исключительно на издании книг и музыкальной продукции, причем 34 процента этого дохода извлечены на территории США[6]. «Большую пятерку» замыкает «Ньюс корпорейшен» Мэрдока — 14 миллиардов, где вклад «ХарперКоллинз» сводится к жалким 764 миллионам[7].

Этим медиа-империям свойственен стремительный рост. В 1988 году годовой доход «Дисней» составлял менее трех миллиардов долларов, причем его основным источником были фильмы и парки развлечений; доход «Тайм» равнялся всего четырем миллиардам, а «Уорнер» — только трем. «Виаком» всего 12 лет назад зарабатывала какие-то 600 миллионов долларов[8]. В настоящих колоссов эти фирмы превратились главным образом благодаря поглощениям, после которых, как мы увидим ниже, в стране почти не осталось независимых издательств.

Впрочем, в наше время разрастание крупных корпораций, не знающее, кажется, ни конца ни края, отражается практически на всех сторонах жизни американцев. Вы можете резонно спросить: неужели проблема укрупнения издательств так уж важна? Действительно ли на наших глазах происходит нечто доселе невиданное — или речь идет лишь об очередной фазе уже известных из истории процессов? Разве возможны радикальные метаморфозы, которые в одночасье изменят ассортимент доступных нам книг и даже отучат нас читать так, как мы читали прежде? Ведь за истекший год в США было издано около 70 тысяч наименований книг. Трудно вообразить, что при этом чьи-то вкусы остались неучтенными.

Крупные издательства существовали всегда. Оглядываясь на XIX век, мы обнаруживаем, что и тогда продажа книг приносила значительную прибыль — суммы, которые при пересчете на душу населения часто превышают доходы нынешних издателей. Но историю книжного дела не следует сводить к сухой статистике продаж — всегда надо смотреть, что именно издается, насколько широк ассортимент, а также какие новые идеи, облеченные в форму художественной либо документально-публицистической и научной литературы, предлагаются читателю. Кроме того, необходимо анализировать проблему взаимодействия высокой культуры с массовой аудиторией в эпоху продолжающейся индустриализации. Как изменились сами издательства и чем это обернулось для людей, занятых в книжном деле?

При написании этой книги мне были бы очень полезны детальные исследования, где на основе документов описывались бы практические последствия произошедших перемен. Увы, работ по истории американского книгоиздания в целом существует очень мало — причем в большинстве случаев это чрезмерно обобщенные обзоры. Мемуары и биографии известных английских и американских издателей тоже, как ни странно, можно буквально сосчитать по пальцам Есть кое-какие книги по истории отдельных издательств. Некоторые — например книга Юджина Эксмена о «Харперз»[9] — заслуживают похвалы за откровенность и увлекательность; другие скорее относятся к жанру рекламы и паблисити. Книга, которую вы сейчас держите в руках, в основном опирается на мой личный опыт издательской деятельности. Я также опросил множество своих коллег в США и за рубежом о том, как перемены в отрасли сказались на их профессиональной деятельности.

Этой книгой я хотел бы вписать свою краткую, но, надеюсь, красноречивую главу в будущую историю книгоиздания, сосредоточившись на метаморфозах американского издательского мира за последние полвека. За отправную точку я беру начало 40-х годов XX века, когда при деятельном участии моего отца Жака Шиффрина в Нью-Йорке было основано маленькое эмигрантское издательство под названием «Пантеон букс» («Pantheon Books»). В течение двадцати лет своего независимого существования это издательство знакомило американского читателя с множеством произведений европейских авторов. В силу обстоятельств, о которых будет подробнее сказано ниже, я неожиданно для себя стал сотрудником издательства, основанного отцом. За тридцать лет работы в «Пантеоне» я был очевидцем чуть ли не всех триумфов и фиаско независимого книгоиздания, пока, наконец, прямо на моих глазах оно не утратило господствующие позиции в отрасли. События последних нескольких лет продемонстрировали, что участь, постигшая «Пантеон», отнюдь не является исключением из правил. Произошедшее с ним интересно как ранний пример того, что ныне переросло в общую закономерность.

До «Пантеона» я работал в «Нью америкэн лайбрэри» («New American Library») — «Новой американской библиотеке», одном из крупнейших американских издательств, которые специализировались на массовых изданиях в мягкой обложке. «Нью америкэн лайбрэри» принадлежала прославленной английской компании «Пенгуин букс» и вдохновлялась ее идеями. Опыт работы в этой фирме позволяет мне судить о метаморфозах коммерческого книгоиздания, особенно в США и Великобритании, — метаморфозах, которые, как мне кажется, составляют одну из важных глав истории массовой культуры. Десять лет тому назад я ушел из «Пантеона» и создал небольшое, независимое, старающееся служить общественным интересам издательство «Нью пресс» («New Press»). Судя по первым годам его существования, альтернатива крепнущему контролю концернов над издательским делом все-таки возможна.

И в Америке, и в Европе профессия издателя уже не один век традиционно ассоциируется с активным участием в политической и интеллектуальной жизни. Издатели всегда гордились своим умением балансировать между необходимостью зарабатывать деньги и возможностью выпускать достойные книги. Однако в последнее время, когда в книжном мире принялись хозяйничать новые собственники, это равновесие нарушилось. Теперь мы все чаще сталкиваемся с картиной, когда владелец издательства одержим только одним: заработать денег, и чем больше, тем лучше. Широко распространено мнение, будто методы, обеспечивающие высокую рентабельность индустрии развлечений, окажутся столь же успешны в приложении к книгоизданию. Критерии индустрии развлечений отразились и на списках бестселлеров: на верхних позициях оказываются книги все более узкого ассортимента — в основном так называемые «издания о стиле жизни»[10], а также книги знаменитостей и о знаменитостях, не имеющие особой интеллектуальной или эстетической ценности.

В первой половине XX века утверждение, будто массы жаждут только развлечений, не считалось непоколебимой истиной (хотя еще в 30—40-е годы Джордж Оруэлл в «1984» и Олдос Хаксли в «Дивном новом мире» с удивительной прозорливостью предсказали появление общества, живущего по этому закону). В ту эпоху многие издатели видели свое предназначение в том, чтобы завоевать широкую аудиторию за счет издания серьезных книг. В период Второй мировой войны книгоиздание вносило свой посильный вклад в борьбу с врагом, стараясь как воодушевить, так и развлечь усталых заводских рабочих и солдат. Эта атмосфера оптимистичной гражданственной ангажированности сохранялась до начала «холодной войны», когда книгоиздание, следуя примеру СМИ, принялось возводить бастионы между враждебными лагерями, на которые распался мир.

Окончание «холодной войны» не имело положительных последствий ни для книгоиздания, ни для, сказать по чести, прочих областей культуры. Социалистические страны и страны «третьего мира» практически перестали пробуждать в нас любопытство — а ведь именно это любопытство было побудительным стимулом для появления многих замечательных и серьезных книг. Зато на наших глазах сформировалась новая идеология, пришедшая на смену концепции «западная демократия против советского блока». Надежда на рынок, уверенность в его способности преодолеть любые препятствия, готовность пожертвовать ради него всеми другими ценностями — а порой и вера, что рынок есть нечто наподобие демократии потребителей, — вот что сделалось краеугольным камнем издательской деятельности.

Не будет преувеличением сказать, что за последние десять лет книгоиздание изменилось больше, чем за все предшествующее столетие. Перемены наиболее заметны в англоязычных странах — в тех самых регионах, где впервые дают о себе знать тенденции, которые вскоре почти наверняка перекинутся на остальной мир. До самого последнего времени среди издательств преобладали небольшие семейные фирмы, довольствующиеся скромными прибылями от деятельности, которую сами издатели привыкли считать частью интеллектуальной и культурной жизни. Ныне же издателей загоняют в прокрустово ложе и заставляют выбирать между двумя узкими амплуа: либо развлекать публику, либо снабжать ее сухой информацией. Для литераторов с «необщими» голосами или авторов, выдвигающих новые, спорные концепции, почти не остается места.

Подробнее об этом процессе будет рассказано ниже, в следующих главах. Покамест я лишь отмечу, что книгоиздательство превратилось в «большой бизнес». Медиа-индустрия — важнейший сектор современной американской экономики; по объему экспорта она уступает только нашей авиапромышленности. Если учесть, что в финансировании и совершенствовании американской авиации активно участвуют военные, то можно сказать, что медиа-продукция — наиболее популярный американский экспортный товар гражданского назначения. По данным Библиотеки Конгресса США, в стране все еще насчитывается около 50 тысяч издательств. Примерно пять процентов от их числа — 2600 фирм — достаточно велики, чтобы заслужить официальное признание профессиональной организации — Ассоциации американских издателей. В 1998 году в США было продано без малого 2, 5 миллиарда книг — намного больше, чем в любой другой западной стране. Доход от этого составил около 23 миллиардов долларов. Но количество само по себе еще не гарантирует широты ассортимента. Напротив — издается все больше книг, повторяющих одна другую. И хотя количество выходящих в США наименований книг (70 тысяч новых книг в год) на первый взгляд впечатляет, реальное количество наименований на душу населения меньше, чем во многих других странах. Столько же книг издается в Англии, по численности населения в пять раз уступающей Америке. Франция, где жителей примерно вчетверо меньше, чем в Соединенных Штатах, издает 20 тысяч наименований, а маленькая Финляндия — 13 тысяч, из которых 1800 — художественная литература.

Оглядываясь на прошлое Америки, нельзя не изумиться тому, насколько более «здоровым» был книгоиздательский мир. К примеру, в 40-е годы XX века номер еженедельника «Нью-Йорк таймс бук ревью» насчитывал в среднем шестьдесят четыре страницы — вдвое объемистее нынешней воскресной «тетрадки»! На этих страницах рецензировалась и рекламировалась продукция сотен издательств. Существовавшая в 40-х годах инфраструктура небольших издательств, независимых книжных магазинов и книжных клубов обеспечивала эффективный охват широчайшей аудитории. Итак, перемены последних десятилетий объясняются отнюдь не потребностью повысить производительность или увеличить эффективность. Просто собственники, а, следовательно, и предназначение издательств уже не те, что прежде.

В 50-х годах XIX века американский журнал «Харперз» гордо заявлял, что «литература отправилась на поиски миллионов людей, преодолевая живые из-городи, бродя по дорогам, проникая в сельские дома и на фабрики, в омнибусы и железные дороги; она стала самым космополитическим явлением века»[11]. Так называемые «популярные романы» (popular novels) типа произведений ныне забытой Мэри-Джейн Холмс, излюбленных женщинами из «среднего класса», расходились двухмиллионными тиражами и переиздавались заводами по 50 тысяч экземпляров — и это во времена, когда население нашей страны было в двадцать раз меньше нынешнего. Ценнейшая книга Джеймса Харта «Популярная книга: история литературного производства и торговли в Америке» пестрит цифрами, которые по сегодняшним меркам не могут не изумлять. Книги не только пользовались колоссальным спросом, но и оказывали огромное влияние. «Хижина дяди Тома» — чуть ли не самая знаменитая из книг, совершивших поистине революцию в умах, — в первые же месяцы после поступления в продажу разошлась стотысячным тиражом, за первый год — трехсоттысячным (что эквивалентно 6 миллионам экземпляров в наши дни), и восстановила общественное мнение против рабства. Калифорнийские золотоискатели платили по 25 центов — неплохие для тех времен деньги, — чтобы взять ее почитать на одну ночь. Бешеным спросом пользовались теоретические труды экономиста Генри Джорджа, который ратовал за введение «единого налога» на добавленную стоимость собственности: разошлось два миллиона экземпляров его знаменитого трактата «Прогресс и нищета» («Progress and Poverty»), а также три миллиона — других произведений. Эти книги не просто привлекали внимание широкой читательской аудитории, но вдохновляли целые общественные движения. Так вышло с знаменитым утопическим романом Эдварда Беллами «Будущий век»[12] (в 1900 году в США и Англии было продано более миллиона экземпляров). По всей стране возникали дискуссионные группы и клубы, стремившиеся воплотить почерпнутые из книг идеи на практике.

Очень многие книги, которые были популярны у читателей на рубеже XIX–XX веков, ныне считаются литературной Классикой. Вот список авторов, чьи произведения чаше всего брали на дом в публичных библиотеках: сэр Вальтер Скотт, Чарлз Диккенс, Лев Толстой, Уильям М. Теккерей, Натаниэл Готорн, Джеймс Фенимор Купер, Эдвард Джордж Бульвер-Литтон и Джордж Элиот.

В 20-е годы, которые зачасаую ассоциируются с Бэббитом — этим символом единообразия, — в кругах интеллектуалов бушевали споры об опасности конформистского отношения к действительности вообще и понятия «бестселлер» в частности Синклер Льюис, удостоенный Пулитцеровской премии за роман «Эрроусмит», отказался ее принять, протестуя против самой идеи «лучшей» книги или писателя. Критические высказывания Льюиса нашли немало, сочувственных откликов в тогдашней прессе. Списки книг, отобранных редакционным советом «Бук-оф-зе-манс», в ранние годы существования клуба часто подвергались критике со стороны интеллектуалов (эта история подробно освещена в книге Дженис Редуэй «Чувство книги»)[13].

В 20—30-е годы многие из наиболее читаемых книг отличались весьма критичным отношением к офици альной системе ценностей своей эпохи. В 1920 году было продано 400 тысяч экземпляров «Главной улицы» Синклера Льюиса и 200 тысяч — «Королевы Виктории» Литтона Стрэчи[14]. Огромной популярностью пользе валась серьезная литература и в Европе. «Будденброки» Томаса Манна только в Германии разошлись более чем миллионным тиражом. Столь же хорошо раскупался и роман Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен»[15].

С началом Второй мировой войны читатели переключились на литературу, имеющую высокую политическую актуальность. Бестселлерами 1940 года стали «Майн кампф» Гитлера, а также серия книг «Глазами очевидца» Джона Гунтера[16] и «По ком звонит колокол» Хемингуэя (действие этого романа происходит, как известно, во время Гражданской войны в Испании). К 1946 году общий тираж «Колокола» составил миллион экземпляров. В 1941 году было продано 500 тысяч экземпляров «Берлинского дневника» Уильяма Ширера[17] и миллион — программного труда Уэнделла Уилки[18] «Единый мир». Американцы начали читать Уолтера Липпмана[19] и Самнера Уэллса[20], мемуары бывших послов, представлявших США в Японии (Джозеф Гру) и в России (Джозеф Дэвис; кстати, по его книге «Миссия в Москву» был снят печально знаменитый голливудский фильм). Миллионы книг приобретались гражданским населением, а еще 119 миллионов экземпляров специальных изданий в мягкой обложке было распространено бесплатно в частях действующей армии.

Но вот кончается война — и в читательской активности американцев воцаряется какой-то штиль. Из исследования, опубликованного в 1949 году под эгидой Совета по исследованиям в области общественных наук[21], явствовало, что читательские предпочтения весьма предсказуемы. В списке из 20 бестселлеров 1947 года мы обнаруживаем имена 19 авторов, уже фигурировавших в аналогичном списке за прошлый год. Наибольшей популярностью в 1947 году пользовались писатели, которых можно без преувеличения назвать «почетной гвардией литературы для среднего человека»: Фрэнк Костейн, чье «Черное одеяние» в предыдущем году разошлось тиражом в 1,3 миллиона экземпляров, Кеннет Робертс, Сомерсет Моэм, Сэмюэл Шеллабургер, А. Дж. Кронин, Джеймс П. Маркуанд, Джеймс Хилтон и Фрэнк Йерби (было продано 1,2 миллиона экземпляров его книги «Лисята»), Из книг, требующих хотя бы некоторого напряжения ума, бестселлерами стали лишь вещи Джона Стейнбека и Синклера Льюиса. Феноменальным спросом — раскуплено 2,3 миллиона — пользовался роман Невина Буша, послуживший основой знаменитого вестерна «Дуэль на солнцепеке»[22]. Среди бестселлеров нон-фикшн также преобладали написанные доходчивым языком книги для обывателей, в том числе «История философии» Уилла Дюранта, «История человечества» Хендрика Ван Лоона и пресловутый трактат Дейла Карнеги о том, как приобретать друзей и оказывать влияние на людей (продано более миллиона экземпляров в твердой обложке и еще более двух миллионов в мягкой, выпущенных издательством «Покет букс»),

В те времена почти все издательства пока оставались в руках своих основателей; лишь считанные разрослись и превратились в открытые акционерные общества. Конечно, большинство европейских и американских издателей интересовались прибылью не меньше, чем литературой. Но все понимали: есть определенные категории книг, в особенности поэзия и проза новых авторов, которые обречены на убыточность. Считалось, что вера в автора — это долгосрочная инвестиция и что авторы, в свою очередь, сохранят преданность издателям, которые их «открыли» и «вскормили». Переманивание авторов из других издательств считалось неэтичным В общем, издательств специализировавшиеся на выпуске книг в твердом переплете, заранее знали, что даже отвечающие «широкому» вкусу издания могут оказаться убыточными или, в лучшем случае, еле-еле окупят производственные расходы. Основным источником прибыли считалась продажа производных прав на переиздания книжным клубам или издателям массовой литературы.

Расширить горизонты, завоевать новых читателей, повысить общий уровень грамотности и эрудиции стремились даже некоторые издательства, которые ориентировались на выпуск массовой продукции. Самым достойным из них было «Нью америкэн лайбрэ-ри оф уорлд литерэчэ» («New American Library of World Literature», «Новая американская библиотека мировой литературы»), где, собственно, и началась моя профессиональная карьера. «Нью америкэн лайбрэри» (далее мы будем именовать ее для краткости «НАЛ») вначале была американским отделением английского издательства «Пенгуин», у которого во многом и позаимствовала свой подход к делу. В ранний период существования так называемых «массовых» издательств «Пенгуин» был самым процветающим и влиятельным из них; его концепция нашла много подражателей и в Европе, и в обеих Америках. «Пенгуин» был основан в 30-х годах бизнесменом Алленом Лейном, очень практичным человеком. Костяк редакции составляли талантливые, преданные своему делу люди, в том числе В.К. Кришна Менон — позднее представитель Индии в ООН, горячо отстаивавший свои (далеко не бесспорные, на мой взгляд) позиции. Как многократно было отмечено до меня (кстати, рекомендую книгу Ричарда Хоггарта «Способы использования грамотности» (Richard Hoggart «The Uses of Literacy)), «Пенгуин» задался целью обеспечить английского читателя не только лучшими произведениями современной художественной литературы, но и широким ассортиментом серьезных книг, которые выполняли бы просветительскую функцию. Среди книг, написанных по специальному заказу «Пенгуина» для серии «Пеликан», были оригинальные работы в области точных и общественных наук, естествознания и даже истории искусства. По большей части эти книги отличались ярко выраженным прогрессистским уклоном. Часто в них чувствуется влияние идей тогдашних английских «левых», но отпечатка какой-либо узкой, пристрастной партийной идеологии они на себе не несут — ибо писались с расчетом на самые широкие читательские слои. «Пенгуин» поставил себе задачу создать книги об истории всех основных стран мира, книги об актуальных событиях и общественно значимых проблемах, а также издания самой разнообразной тематики, из которых жители Англии могли бы черпать идеи и информацию (а большинство англичан, закончив в 16 лет школу, в дальнейшем полностью теряло доступ к иным образовательным учреждениям В 1957 году, когда я учился в аспирантуре Кембриджа, 83 % английских подростков заканчивали учебу в 16 лет). В 30—40-е годы достижения «Пенгуина» оказали первостепенное влияние на жизнь английского общества. Оно-то во многом и подготовило почву для триумфальной победы лейбористов на выборах 26 июля 1945 года.

Но снискать успех у массовой аудитории стремились не только левые. За эти читательские слои разыгралось самое настоящее бурное сражение, о котором еще предстоит написать историкам книжного бизнеса. Английская сеть книжных магазинов и газетных киосков «У.Х. Смит» («W.H. Smith»), основанная в 50-х годах XIX века, придирчивым взглядом консерватора инспектировала книги, предлагаемые массовому потребителю. «Смит» скандально известна тем, что даже в 60-е годы XX века отказывалась торговать относительно безобидными журналами типа «Прайвит ай» («Private Eye»)[23] и вообще тщательно оберегала доверчивого читателя от греховных соблазнов.

Вскоре после появления «У.Х. Смит», «Ашетт» — гигантская компания, монополизировавшая книгоиздание и книгораспространение во Франции, — переняла английский опыт, создав аналогичную сеть книжных магазинов на базе газетных киосков на основных железнодорожных станциях своей страны. Но поскольку в 50-х годах XIX века политический режим во Франции все еще сильно напоминал диктатуру, «Ашетт» пришлось пообещать, что она не будет распространять ничего, что не соответствует критериям властей, и в особенности «запрещать все издания, которые способны возбудить политические страсти, а также какие бы то ни было сочинения, подрывающие нравственность». Под это определение подпали «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана, труды социалистов и другие сочинения, где можно было усмотреть подстрекательство к свержению существующего режима, а также все книги, производящие впечатление фривольных[24].

Диктат консервативных книгораспространителей толкал издателей на поиски альтернативных каналов дистрибьюции. В Великобритании это успешно проделал «Лефт бук клаб» («Left Book Club», «Левый книжный клуб»), созданный авторитетным издателем Виктором Голланцем. Издания Голланца часто несли на себе отпечаток политической платформы Компартии Великобритании. Именно «Лефт бук клаб» издавал раннего Оруэлла (например, «Путь в Уигэн-Пир»); впрочем, ряд позднейших произведений писателя, в том числе «Памяти Каталонии», были отвергнуты редакционным советом за жесткую (и, кстати, справедливую) критику СССР. (Эти вещи Оруэлла выходили в менее «ортодоксальных» левых издательствах типа «Секер энд Уорбург» («Seeker & Warburg»)). Но, несмотря на свою приверженность партийной линии, «Лефт бук клаб» насчитывал около 50 тысяч членов и обеспечивал широкие слои населения сотнями тысяч актуальных книг, написанных на высоком научном уровне. Под маркой клуба вышли в свет «Красная звезда над Китаем» и другие произведения Эдгара Сноу, а также книги, где ясно растолковывались причины успеха фашистов в Германии и назревающего конфликта в Европе. Подобная литература расходилась тиражами в десятки тысяч экземпляров по ценам, ненамного отличавшимся от «пенгуиновских», и помогала создать в обществе хорошо информированный «передовой отряд», сочувствующий левым. Сегодня же книги подобного толка выходят мизерными тиражами в университетских издательствах и продаются по грабительским ценам, поскольку считается, будто массовой аудитории они ни к чему. Но опыт 30-х годов показал: серьезная литература на политические темы, которые на первый взгляд представляются страшно далекими от повседневных забот большинства читателей, способна заинтересовать массы (для очистки совести отмечу, что в те времена ее популярности способствовали общие настроения в обществе). Голланц, чрезвычайно умелый и энергичный пропагандист, распространил свое влияние далеко за пределы «целевой группы потребителей» его издательства. Выпущенная в мягкой обложке книга Джона Стрэчи «Почему вам следует стать социалистом» разошлась трехсоттысячным тиражом по розничной цене два пенса. В 1938 году, предвидя все увеличивающуюся вероятность войны, Голланц пошел на решительный шаг — начал издавать антифашистские брошюры, которые не продавались, а распространялись бесплатно. Одна вышла тиражом в два миллиона, а другая — в десять миллионов.

Но усилия остановить Гитлера, предпринятые Голланцем и многими другими интеллектуалами, оказались тщетны. «Блицкриг» германских войск и оккупация большей части Европы повлекли за собой кардинальные, леденящие кровь перемены. Из Европы в США устремились беженцы.