Деньги, банковский кредит и экономичские циклы.

В последние годы экономический анализ правовых институтов выдвинулся на передний план и обещает стать одной из наиболее плодотворных областей экономической теории. В настоящее время большая часть исследований в этой области находятся под сильным влиянием традиционных неоклассических допущений, а именно концепции строгой максимизации в условиях равновесия. Однако экономический анализ права вскрывает недостатки традиционного подхода и делает это, возможно, успешнее, чем любая другая отрасль экономической теории. Фактически правовые институты настолько глубоко внедрены в повседневную жизнь, что сложность применения к ним традиционных допущений экономического анализа общеизвестна. В другом месте я уже попытался представить опасности, которые неоклассическая теория привносит в анализ правовых институтов[4]. Разумеется, экономический анализ права необходим, но он требует менее ограничительной методологии, чем применяемая сегодня, т. е. более подходящей для этой конкретной области исследований. Более уместным подходом представляется субъективистский. Разработанный австрийской школой, он базируется на концепции творческой человеческой деятельности, иначе говоря, предпринимательской активности, и подразумевает динамический анализ общих процессов социального взаимодействия. Этот подход, несомненно, внесет большой вклад в будущее развитие экономического анализа правовых институтов.

Кроме того, до сих пор большинство исследований правовых институтов имело исключительно микроэкономический подтекст, так как теоретики попросту заимствовали традиционный аналитический инструментарий у неоклассической микроэкономической теории и применяли его к изучению права. Это касается, например, экономического анализа контрактов и гражданско-правовой ответственности, законодательства о банкротстве, семейного и даже уголовного права и правосудия. Очень немногие работы по экономическому анализу права имели преимущественно макроэкономический подтекст, и факт этот отражает вред, причиненный разделением двух этих отраслей экономической теории, продолжающимся уже несколько десятилетий. В этом не было никакой нужды. Необходимо признать экономическую теорию единым целым, в котором макроэкономические элементы прочно укоренены в их микроэкономических основаниях. Помимо этого, я попытаюсь показать, что экономический анализ некоторых правовых институтов приводит к важным выводам и заключениям, которые являются по сути макроэкономическими. Или, иными словами, даже когда основные исследования ведутся в сфере микроэкономики, из них вытекают заключения и фундаментальные выводы макроэкономического характера.

Заполняя глубокий, искусственно созданный разрыв между микро- и макроэкономикой, мы приходим к единой теоретической трактовке юридических проблем в экономическом анализе права.

В этом состоит основная цель предпринятого мной экономического анализа договора денежной иррегулярной поклажи в различных его аспектах. Кроме того, мое исследование ставит целью пролить свет на один из самых туманных и сложных разделов экономической теории — теорию денег, банковского кредита и экономических циклов. Теперь, на заре XXI столетия, когда вопрос социализма разрешен (по крайней мере с точки зрения теории)[5] и его неосуществимость проиллюстрирована эмпирически, основной вызов для экономистов исходит из сферы денег, кредита и финансовых институтов. В высшей степени абстрактная природа социальных отношений, связанных с деньгами в их различных формах, невероятно осложняет понимание и делает их теоретическое изучение особенно сложным. Ко всему прочему, в кредитно-финансовой сфере Запада получил развитие ряд институтов, а именно — центральный банк, банковское законодательство, эмиссионная монополия и валютный контроль. Во всех странах эти институты полностью регулируют финансовый сектор, делая его похожим на социалистическую систему централизованного планирования в гораздо большей степени, чем это уместно для подлинно рыночной экономики. Следовательно, как я попытаюсь показать, доводы, устанавливающие невозможность социалистического экономического расчета, полностью применимы к финансовой сфере. Первоначально эти доводы были разработаны представителями австрийской экономической школы с целью показать невозможность посредством диктаторских указаний организовать общество на началах координации. Если мой тезис верен, то неосуществимость социализма будет установлена и для финансового сектора. Кроме того, неизбежное рассогласование, порождаемое любым вмешательством государства, будет ярко проявляться в циклических стадиях бумов и крахов, от которых традиционно страдают все смешанные экономики развитых стран.

Сегодня любым теоретическим исследованиям, предпринятым в попытке определить причины, этапы и способы предотвращения экономических циклов гарантирован заголовок в новостях. Фактически сейчас, когда я пишу эти строки (ноябрь 1997 г.), азиатские рынки охвачены серьезным банковским кризисом, угрожающим распространиться на Латинскую Америку и остальной западный мир. Этот кризис разворачивается после периода экономического процветания, который, в свою очередь, последовал за тяжелыми финансовыми кризисами и экономическим спадом, сотрясавшими мир в начале 1990-х и особенно в конце 1970-х годов. Кроме того, у простых людей, политиков и даже у большинства ученых-экономистов отсутствует понимание истинных причин этих явлений, а их последовательное и повторяющееся появление которых постоянно используется политиками, философами и сторонниками государственного вмешательства в качестве предлога для отторжения рыночной экономики и оправдания растущего диктаторского вмешательства государства в экономику и жизнь общества.

Поэтому с точки зрения либеральной доктрины научный анализ причин экономических циклов, и в частности, определение идеальной модели финансовой системы подлинно свободного общества представляет огромный теоретический интерес. В этой области теоретики-либертарианцы еще не достигли согласия между собой и придерживаются разных мнений относительно того, следует ли поддерживать центральный банк или систему свободной банковской деятельности, а для последней — каким конкретным правилам должны следовать экономические агенты, действующие в условиях полностью свободной финансовой системы. Институт центрального банка появился на свет в результате ряда диктаторских вмешательств государства, однако инспирированы они были главным образом различными субъектами финансового сектора (особенно самими частными банками), которые во многих случаях считали необходимым требовать государственной поддержки, чтобы гарантировать устойчивость своих деловых операций в фазе экономического кризиса. Означает ли это, что центральный банк является неизбежным итогом эволюции свободного рынка? Или это все же значит, что способ ведения дел, характерный для частных банкиров и в определенный момент ставший порочным с точки зрения права, вызвал к жизни финансовые практики, оказавшиеся нежизнеспособными без поддержки кредитора последней инстанции? Эти и другие вопросы представляют огромный теоретический интерес и должны стать объектом самого тщательного анализа. Короче говоря, моя главная цель состоит в том, чтобы разработать план исследования, которое позволило бы определить, какие финансовые и банковские системы свойственны свободному обществу.

Я планирую сделать это исследование междисциплинарным. Оно должно основываться не только на изучении правоведения и истории права, но также на экономической теории и особенно на теории денег, капитала и экономических циклов. Кроме того, мой анализ по-новому осветит некоторые исторические события в финансовой сфере и станет хорошей иллюстрацией развития определенных тенденций в истории экономической мысли, а также развития различных бухгалтерских и банковских методов. Надлежащее понимание финансов требует объединения различных дисциплин и отраслей знания, и мы будем рассматривать эту область с трех точек зрения — историко-эволюционной, теоретической и этической, которые я считаю необходимыми для правильного осмысления любого социального явления[6].

Книга состоит из девяти глав. В первой я описываю правовую сущность договора денежной иррегулярной поклажи, уделяя особое внимание основным характеристикам, отличающим его от договора займа, или mutuum.

Кроме того, в главе 1 освещаются различия в юридической логике, присущие двум этим институтам, их взаимная несовместимость на фундаментальном уровне, а также то, как традиционные универсальные принципы права, выявленные и развитые во времена классического римского права, воплощаются в уникальных способах, регулирующих эти типы договора.

Вторая глава представляет собой историческое исследование экономических событий. Здесь я рассматриваю то, как с течением времени разрушался традиционный принцип права, лежащий в основе договора иррегулярной поклажи, главным образом из-за испытываемого первыми банкирами искушения использовать деньги вкладчиков к собственной выгоде. В этом процессе важную роль сыграло и вмешательство политической верхушки. Всегда жадные до новых финансовых ресурсов, политические власти обратились к банкирам, которым были доверены чужие вклады, и предприняли попытку воспользоваться этими средствами, наделив банкиров разного рода привилегиями и прежде всего разрешением использовать деньги вкладчиков к собственной выгоде (при условии, разумеется, что значительная часть этих средств будет ссужена самим политикам). В этой главе приводятся три характерных примера (Древние Греция и Рим, возрождение банковского дела в средневековых итальянских городах и его расцвет в наше время), иллюстрирующие процессы, в ходе которых происходило искажение традиционных принципов права, лежащих в основе банковского договора денежной иррегулярной поклажи, и описываются экономическое последствия этого искажения.

В третьей главе с юридической точки зрения рассматриваются различные теоретические попытки встроить договор денежного банковского вклада в новую систему классификации договоров. Цель этих попыток заключалась в том, чтобы оправдать предоставление банками средств из вкладов до востребования третьим сторонам. Я намерен показать, что эти попытки изобилуют неразрешимыми логическими противоречиями и потому обречены на неудачу. Я также объясню, как последствия привилегированных банковских практик (см. главу 2) вскрывают глубокие противоречия и слабость формулировок новой правовой и теоретической основы договора денежной иррегулярной поклажи. Попытки установить эти основания восходят к Средним векам и продолжались практически вплоть до сегодняшнего дня. Мы детально рассмотрим различные усилия сформулировать неортодоксальный принцип права, который можно было бы положить в основу современных денежных банковских вкладов логичным и последовательным образом. Я прихожу к выводу, что эти попытки не могут завершиться успехом, потому что текущие банковские практики базируются как раз на нарушении традиционных принципов, присущих правам собственности, которые невозможно нарушить без серьезных последствий для процессов социального взаимодействия.

Главы 4, 5, 6 и 7 составляют ядро моего экономического анализа договора банковского вклада в его нынешнем виде, т. е. в нарушение традиционных принципов права использующего частичный коэффициент резервирования. Я объясню, почему правило Хайека полностью применимо и к банкам. Хайек проницательно установил, что всякий раз, когда нарушается традиционный принцип права, это нарушение, рано или поздно, оказывает негативное воздействие на общество. С теоретической точки зрения будет проанализировано воздействие, которое текущая банковская практика игнорирования традиционных принципов права в договоре денежного вклада оказывает на создание денег, интра- и интертемпоральную рыночную координацию, предпринимательство и экономические циклы. Мой вывод состоит в том, что последовательные этапы бума, краха и рецессии, периодически повторяющиеся на рынке, являются следствием нарушения традиционных принципов права, на которых должен основываться договор денежного банковского вклада. Их причина в привилегиях, которыми пользуются банкиры. Эти привилегии банкиры получили от государства в прошлом ввиду совпадения интересов. Далее будет подробно изложена теория экономических циклов и критически проанализированы альтернативные объяснения этого явления, предложенные монетаристской и кейнсианской школами.

В главе 8 исследуется институт центрального банка как кредитора последней инстанции. Создание этого института явилось неизбежным следствием определенных событий. Когда нарушаются принципы, которые должны руководить договором денежного банковского вклада, последствия этого оказываются настолько острым и неотвратимыми, что у частных банкиров вскоре возникает потребность обратиться к государству с тем, чтобы последнее учредило институт, выполняющий роль кредитора последней инстанции и обеспечивающий поддержку на стадии кризиса, каковой, как показывает опыт, становится повторяющимся явлением. Я попытаюсь показать, что центральный банк не возник стихийно как результат рыночных институтов, а был принудительно навязан государством в ответ на требования могущественных групп давления. Будет также исследована нынешняя финансовая система, основанная на центральном банке, с применением среди прочего аналитической экономической теории неосуществимости социализма. Действительно, нынешняя финансовая система покоится на монополии единственного государственного органа, принимающего важнейшие решения относительно типа и количества денег и кредита, которые следует создать и впрыснуть в экономику. Тем самым формируется система «централизованного планирования» финансового рынка, подразумевающая поэтому высокий уровень вмешательства и в огромной степени являющаяся «социалистической». Рано или поздно эта система неизбежно столкнется с феноменом невозможности социалистического экономического расчета. Соответствующая теорема устанавливает невозможность с помощью диктаторских указаний координировать какую бы то ни было сферу общества, а в особенности финансы, в условиях, когда государственный орган (в данном случае центральный банк) неспособен получить требующуюся для этого существенную информацию. Эта глава завершается обзором современных дискуссий вокруг центральных банков и свободной банковской деятельности. Мы увидим, что большинство нынешних теоретиков свободной банковской деятельности не понимают, что их план теряет значительную часть потенциала и теоретического веса, если не сопровождается призывом вернуться к традиционным принципам права, т. е. к банковскому делу со 100 %-ным резервированием. Свобода должна идти рука об руку с ответственностью и строгим соблюдением традиционных принципов права.

Девятая и последняя глава представляет идеальную, последовательную модель финансовой системы, которая уважает традиционные принципы права и основывается на принятии условия 100 %-ного резервирования для банков. Также рассматриваются различные аргументы, выдвигавшиеся против моего предложения. Критикуя их, я объясняю, как с минимальным напряжением можно перейти от нынешней системы к предложенной мною идеальной системе. Книгу завершает резюме основных выводов наряду с некоторыми дополнительными соображениями относительно ее преимуществ. Исследованные здесь принципы также применимы к некоторым насущным практическим вопросам, таким как создание новой европейской денежной системы и современной финансовой системы в бывших социалистических экономиках.

Конспективная версия важнейших тезисов этой книги впервые была представлена в сентябре 1993 г. на заседании Общества Мон-Пелерен в Рио-де-Жанейро и получила поддержку Джеймса Бюькенена, которому я крайне благодарен. Печатная испанская версия частично публиковалась в «Критическом введении» («Introduccin Crtica») к испанскому изданию книги Веры Смит «Происхождение центральных банков»[7]. Позднее она была опубликована на французском языке в виде статьи, озаглавленной «Banque centrale ou banque libre: le dbat thorique sur les rserves fractionnaires»[8].

Я выражаю благодарность профессору Мерседес Лопес Амор, моей коллеге по школе права в Мадридском университете Комплутенсе, за ее помощь в поиске источников и библиографии трактовок иррегулярной поклажи денег в римском праве. Мой бывший преподаватель профессор Пабло Мартин Асенья из мадридского Университета Алькала де Энарес задал направление моим исследованиям развития банковского дела в Средние века. Луис Рейг, Рафаэль Мансанарес, Хосе Антонио де Агирре, Хосе.

Луис Фейто, Ричард Адамяк из Чикаго, покойный профессор Мюррей Ротбард и профессора Ганс-Германн Хоппе из Университета Лас-Вегаса (штат Невада), Мануэль Гурдиель из Мадридского университета Комплутенсе, Пабло Васкес из Кантабрийского университета (Испания), Энрике Менендес Уэнья из Университета Комильяс (Мадрид), Джеймс Садовски из Университета Фордхэм, Педро Тенорио из U.N.E.D (Испания), Рафаэль Термес из I.E.S.E. (Мадрид), Раймондо Кубедду из Пизанского университета, Рафаэль Рубио де Уркуйя из Автономного университета (Мадрид), Хосе Антонио Гарсиа Дюран из барселонского университета Сентраль (Испания), и Хосе Антонио Линахе Конде из мадридского Университета Сан-Пабло- C.E.U. оказали огромную помощь своими предложениями и предоставлением книг, статей и редких библиографических ссылок по вопросам банковского дела и финансов. Мои докторанты школы права Мадридского университета Комплутенсе, в особенности Елена Сузмацян, Ксавьер Сампедро, Луис Альфонсо Лопес Гарсиа. Рубен Мансо, Анхель Луис Родригес, Сезар Мартинес Месехуэр, Хуан Игнасио Фунес, Альберто Рекарте и Эстебан Гайдара, а также доценты Оскар Вара, Хавьер Арансади и Анхель Родригес обеспечили бессчетное множество советов и упорно трудились, чтобы исправить опечатки в нескольких предыдущих версиях рукописи. Я выражаю мою благодарность им всем, и, что логично, освобождаю их от ответственности за окончательное содержание этой книги.

В заключение я хотел бы поблагодарить Сандру Мойано, Энн Льюис и Иоланду Мойано за их огромную помощь и терпение, с которыми они набирали и выверяли различные версии этой работы. Кроме того, я, как всегда, благодарен моей жене Сонсолес за ее помощь, понимание, постоянные ободрение и за поддержку на протяжении всего времени, которое заняла эта работа. Эту книгу я посвящаю ей.

Хесус Уэрта де Сото Мыс Форментор 15 августа 1997 г.

Глава 1. Правовая сущность денежного договора иррегулярной поклажи.

1. Предварительное разъяснение терминов: Договоры займа (mutuum и commodatum) и Договор поклажи.

Согласно «Краткому Оксфордскому словарю английского языка» заем есть «одолженная вещь, прежде всего денежная сумма, предоставленная на время, которая должна быть возвращена в деньгах или в денежном эквиваленте, обычно с процентами»[9]{1}. Традиционно различают два вида займов: заем для пользования, когда передается лишь пользование занятым предметом и заемщик обязан возвратить его после пользования им, и потребительский заем, когда передается собственность на предмет, взятый взаймы. В последнем случае предмет передается для потребления, и заемщик обязан вернуть нечто того же качества и в том же количестве, как и первоначально полученный и потребленный предмет[10].

Договор commodatum.

Commodatum (лат.) означает реальный договор, заключенный добросовестно, по которому одно лицо — заимодавец — доверяет другому — заемщику, или commodatary, — конкретную вещь для безвозмездного пользования в течение определенного периода времени, по истечении которого эта вещь должна быть возвращена владельцу, т. е. должна быть возвращена именно та вещь, которая была дана взаймы[11]. Договор называется «реальным», так как вещь подлежит передаче. В качестве примера можно привести одалживание автомобиля другу, чтобы тот смог совершить поездку. Ясно, что в этом случае заимодавец остается собственником одолженной вещи, а получивший ее обязан пользоваться ею надлежащим образом и вернуть (автомобиль) по окончании срока займа (т. е. по окончании поездки). Обязательства друга, т. е. заемщика, должны состоять во владении вещью (автомобилем или транспортным средством), в надлежащем ее использовании (соблюдение правил уличного движения и обращение с автомобилем так, как если бы он был его собственным) и в его возвращении по истечению договора займа (т. е. по окончании поездки).

Договор mutuum.

Хотя договор commodatum и имеет некоторое практическое значение, гораздо большую экономическую роль играет предоставление взаймы заменимых[12] и потребляемых вещей, таких как нефть, зерно и особенно деньги. Договор mutuum (лат.) означает договор, по которому одно лицо — заимодавец — доверяет другому — заемщику, или mutuary, — определенное количество заменимых вещей, а заемщик обязан к концу оговоренного срока вернуть равное количество вещей того же рода и качества (на латыни — tantundem). Типичный пример договора mutuum — договор денежного займа, так как деньги представляют собой квинтэссенцию заменимых вещей. По этому договору определенное число денежных единиц передается сегодня от одного лица другому, так что собственность на деньги и доступ к ним переходят от того, кто предоставляет заем, к тому, кто его получает. Лицо, получившее заем, полномочно использовать деньги как свои собственные в обмен на обещание возвратить к концу установленного срока такое же число денежных единиц, которое было взято в долг. Поскольку в договоре mutuum предметом займа являются заменимые вещи, он влечет за собой обмен «настоящих» благ на «будущие» блага. Следовательно, в отличие от договора commodatum, при договоре mutuum является нормальным заключение соглашения о проценте, так как ввиду временного предпочтения{2} (согласно которому в равных обстоятельствах настоящие блага всегда предпочтительнее будущих благ) люди добровольно расстаются с некоторым количеством единиц заменимых вещей лишь в обмен на большее число единиц таких вещей в будущем (т. е. в конце срока договора). Таким образом, разница между числом единиц, первоначально отданных, и числом единиц, полученных от заемщика в конце срока договора, как раз и есть процент. Итак, при договоре mutuum заимодавец принимает на себя обязательство передать заранее определенные единицы заемщику, или mutuary. Заемщик, или mutuary, принимает на себя обязательство возвратить такое же число единиц того же рода и качества, что и полученные (tantundem), в конце установленного срока договора. Кроме того, он обязан уплатить проценты при наличии, как это обычно бывает, соответствующего соглашения. Обязательство, составляющее сущность договора mutuum, или с займа заменимых вещей, заключается в возврате к концу оговоренного срока такого же числа единиц того же рода и качества, что и полученные, даже если цена на эти вещи изменилась. Это означает, что, поскольку заемщик обязан вернуть tantundem только по истечении заранее определенного периода времени, он получает выгоду в виде временной собственности на эти вещи, оказывающиеся в его полном распоряжении. Кроме того, существенным элементом займа, или договора mutuum, является фиксированный срок, поскольку он устанавливает временной период, в течение которого наличные вещи и собственность на них принадлежат заемщику, а также момент, когда последний обязан вернуть tantundem. Без явного или подразумеваемого установления фиксированного срока договор mutuum, или заем, существовать не может.

Договор поклажи.

Если договоры займа (commodatum и mutuum) влекут за собой передачу доступа к вещи, которая переходит от заимодавца к заемщику на срок действия договора, то другой вид договора, договор поклажи, предусматривает, что доступ к вещи не передается. Договор поклажи (на латыни depositum) — это добросовестно заключенный договор, по которому одно лицо — поклажедатель, или депонент, — доверяет другому — хранителю, или депозитарию, — движимое имущество, которое депозитарий должен хранить, защищать и возвратить в любой момент, когда этого потребует поклажедатель. Следовательно, хранение всегда выполняется в интересах поклажедателя. Его основная цель состоит в защите или охране вещи, что подразумевает полный доступ к вещи для поклажедателя в течение всего срока договора, причем поклажедатель может потребовать возврата вещи в любой момент. Обязательство поклажедателя, помимо предоставления вещи, состоит в том, чтобы компенсировать хранителю расходы по хранению (если таковая компенсация была предварительно согласована; в противном случае хранение осуществляется безвозмездно). В обязанности депозитария входит хранить и защищать вещь с чрезвычайным усердием, подобно хорошему родителю, и немедленно возвратить ее поклажедателю, как только он этого потребует. Ясно, что в то время как всякий заем имеет срок, в течение которого передается доступ к вещи, в случае поклажи это не так. Поклажа всегда хранится и остается доступной для поклажедателя, прекращаясь, как только поклажедатель потребует от хранителя возвратить вещь.

Поклажа заменимых вещей, или договор «иррегулярной поклажи».

Очень часто возникает необходимость сдать на хранение неконкретные вещи (картины, драгоценности или запертый сундук с деньгами), а заменимые вещи (баррели нефти, кубометры газа, бушели пшеницы или тысячи долларов). Поклажа заменимых вещей, безусловно, также является поклажей, поскольку ее главный элемент — полная досягаемость для поклажедателя отданных на хранение вещей, а также обязательство со стороны хранителя добросовестно хранить и защищать эти вещи. Единственное различие между поклажей заменимых вещей и простой поклажей, т. е. хранением конкретных вещей, заключается в том, что в первом случае хранимые вещи неразличимо смешиваются с другими товарами того же рода и качества (как в случае, к примеру, хранения крупы или пшеницы на складе, нефти в резервуаре или долларов в сейфе банкира). Из-за неразделимости смеси различных хранимых единиц одного и того же рода и качества в случае поклажи заменимых вещей можно предположить передачу «собственности» на отданные на хранение вещи. Действительно, когда поклажедатель приходит забирать свою поклажу, он должен будет согласиться (и это вполне логично) с получением точного количественного и качественного эквивалента того, что он отдал на хранение. Он никогда не получит те же самые конкретные единицы, переданные им [хранителю], так как заменимая природа товаров делает невозможным рассматривать их индивидуально, потому что они неразличимо смешались с остальной массой [таких же] вещей, хранимых депозитарием. Поклажа заменимых вещей, обладающая фундаментальными признаками договора поклажи, называется «иррегулярной поклажей»[13] из-за наличия одного характерного элемента: в случае простого договора поклажи, т. е. поклажи конкретных вещей, собственность не передается, и они продолжают принадлежать поклажедателю, в то время как при поклаже заменимых вещей предполагается, что собственность на них переходит к хранителю. Тем не менее следует подчеркнуть, что сущность поклажи не меняется, так как иррегулярная поклажа полностью сохраняет фундаментальную природу всех видов поклажи: обязательство хранить и защищать вещь. Действительно, иррегулярная поклажа всегда непосредственно доступна для поклажедателя, который в любой момент может прийти на зерновой склад, в нефтехранилище или в банковское хранилище и забрать эквивалент первоначально переданных единиц. Изъятые вещи по количеству и качеству будут в точности эквивалентны тем, что были переданы [на хранение], или, как говорили древние римляне, tantundem iusdem generis, qualitatis et bonetatis{3}.

2. Социально-экономическая функция иррегулярной поклажи.

Поклажи заменимых вещей (подобных деньгам), называемые также иррегулярными поклажами, выполняют важную общественную функцию, которую не могут исполнить простые поклажи, понимаемые как поклажи конкретных вещей. Хранение нефти в отдельных, пронумерованных емкостях (т. е. подобно запечатанным вкладам, собственность на которые не передается) или помещение банкнот в индивидуально пронумерованные и запечатанные конверты было бы бессмысленным и дорогостоящим предприятием. Представляя собой простую поклажу, собственность на которую не передается, эти крайние случаи означали бы потерю повышенной эффективности[14] и экономии на издержках, связанных с совместной и обезличенной обработкой индивидуальных поклаж без дополнительных затрат и потери доступа для поклажедателя, который будет вполне доволен, если, востребовав свою вещь, он получит равный по количеству и качеству tantundem, пусть и содержательно не тождественный тому, что был изначально внесен. У иррегулярной поклажи есть и другие преимущества. При простой поклаже, т. е. при поклаже конкретных вещей, хранитель не несет ответственности за потерю вещей из-за стихийного бедствия, а иррегулярная поклажа налагает ответственность на хранителя даже в случае стихийного бедствия. Вследствие этого иррегулярная поклажа, в дополнение к традиционным выгодам непосредственной доступности и сохранности всей поклажи, работает как род страховки от возможных потерь из-за обстоятельств неодолимой силы[15].

Фундаментальный элемент денежной иррегулярной поклажи.

В случае иррегулярной поклажи обязательство охранять переданные на хранение вещи — фундаментальный элемент всех видов поклажи — принимает форму обязательства всегда поддерживать полную доступность tantundem в пользу вкладчика. Иными словами, если при простой поклаже непрерывно охраняться, добросовестно и in individuo, должны переданные на хранение конкретные вещи, то в случае поклажи заменимых вещей обязательство непрерывно охранять, защищать и держать в доступности для поклажедателя относится к tantundem, т. е. качественному и количественному эквиваленту первоначально переданных вещей. Это означает, что при иррегулярной поклаже хранение состоит в обязательстве всегда держать доступными для вкладчика вещи того же качества и в том же количестве, что и полученные от него. Доступ к вещам, хотя бы и замененных другими вещами, для заменимых вещей эквивалентен хранению in individuo конкретных, незаменимых вещей. Иными словами, собственник склада зерна или нефтяного резервуара может использовать получаемые отдельные партии зерна или нефти для собственных нужд или для возврата другому депоненту, пока он обеспечивает для изначального поклажедателя доступ к нефти или зерну в том же количестве и того же качества, как то, что было отдано на хранение. К денежной поклаже приложимо тоже самое правило. Если друг дал вам на хранение 20-долларовую купюру, можно рассматривать это, как если бы он передал вам собственность на конкретную купюру, так что вы можете использовать ее для собственных или для любых нужд, пока у вас имеется эквивалентная сумма (в виде другой купюры или двух 10-долларовых купюр), чтобы в момент, когда он попросит вернуть ему деньги, вы смогли бы сделать это немедленно, без всяких проблем и оправданий[16].

Суммируя сказанное, повторим, что логика института иррегулярной поклажи основана на универсальных принципах права и предполагает, что существенный элемент хранения и обеспечения сохранности требует поддержания непрерывной досягаемости для поклажедателя tantundem, эквивалентного первоначальной поклаже. В частном случае денег как квинтэссенции заменимых вещей это означает, что обязательство хранения требует 100 %-ного резерва наличных денег.

Последствия неисполнения основного обязательства иррегулярной поклажи.

Неисполнение основного обязательства обеспечения сохранности поклажи логически приводит к необходимости возместить ущерб поклажедателю, и, если хранитель действовал бесчестным путем и использовал хранимый товар для своих собственных нужд, он совершил преступление, состоящее в незаконном присвоении. По этой причине в случае простой поклажи, если кто-то принимает поклажу, например в виде картины, и продает ее, чтобы получить деньги, он совершает правонарушение, состоящее в незаконном присвоении. То же самое преступление совершает и хранитель иррегулярной поклажи заменимых вещей, если, используя хранимые вещи для получения собственной прибыли, он не обеспечивает постоянную доступность для поклажедателя эквивалентного tantundem. Такое может произойти в случае, если в резервуарах хранителя нефти ее количество не соответствует общему количеству, доверенному ему на хранение, или если хранитель использует для получения собственной прибыли деньги, полученные от вкладчика (потратив их или предоставив кредит), но не поддерживает постоянно 100 %-ный резерв наличности[17]. Специалист в области уголовного права Антонио Феррер Сама объяснил, что если поклажа состоит из денежной суммы и обязательства возвратить такую же сумму (иррегулярная поклажа) и если хранитель берет деньги и использует их для получения собственной прибыли, то «для определения его уголовной ответственности [необходимо] определить, какое из следующих описаний соответствует ситуации: в момент, когда хранитель берет деньги, он в достаточной мере финансово устойчив, чтобы в любой момент вернуть деньги, принятые на хранение, или, напротив, в момент принятия денег вкладчика он не имеет достаточно собственной наличности, посредством которой может исполнить собственное обязательство возвратить вкладчику деньги в любой момент по первому его требованию. В первом случае преступление незаконного присвоения не совершается. Однако, если в момент, когда хранитель принимает на хранение вклад, в его распоряжении недостаточно наличных средств для исполнения обязательств по отношению к вкладчику, он виновен в незаконном присвоении» с того самого момента, как он берет хранимые вещи для собственного пользования и перестает обладать tantundem, эквивалентным первоначальной поклаже[18].

Судебные решения, подтверждающие фундаментальные правовые принципы, управляющие договором денежной иррегулярной поклажи (требование 100 %-ного резервирования).

Еще в XX в. решения европейских судов поддерживали требование 100 %-ного резервирования как воплощение важнейшего элемента хранения и охраны денежной иррегулярной поклажи. 12 июня 1927 г. парижский суд признал банкира виновным в незаконном присвоении за использование средств, доверенных ему клиентом, что было обычной банковской практикой. 4 января 1934 г. другое решение того же суда поддержало эту позицию[19]. Кроме того, когда в Испании обанкротился Банк Барселоны, барселонский Северный суд первой инстанции в ответ на протест держателей текущих счетов, требовавших признания их вкладчиками, вынес вердикт, признающий их таковыми с вытекающим из этого привилегированным статусом кредиторов в банкротном процессе, притязающих на правовой титул некоторых активов. Решение основывалось на том факте, что право банков использовать наличные деньги с текущих счетов неизбежно ограничено их обязанностью поддерживать непрерывный доступ к средствам на этих счетах для держателя текущего счета. В результате правовое ограничение на доступность исключает возможность для банка считать себя исключительным собственником средств, хранимых на текущих счетах[20]. Хотя Верховный суд Испании не имел возможности вынести вердикт относительно банкротства Банка Барселоны, решение, принятое 12 июня 1928 г., привело к аналогичному выводу:

«Согласно деловой практике и обычаям, признаваемым юриспруденцией, денежный договор вклада состоит из денежного вклада лицу, которое, хотя и не принимая на себя обязательства сохранить для вкладчика ту же самую звонкую монету или те же ценные бумаги, что были от него получены, должно поддерживать владение вложенной суммой с целью ее возврата, частичного или полного, в любой момент, по первому требованию вкладчика; хранитель не приобретает права использовать этот вклад для собственных целей, так как поскольку он обязан возвратить вклад в момент востребования, то для этого он должен поддерживать постоянное владение достаточной суммой наличных денег»[21].

3. Важнейшие различия между договором иррегулярной поклажи и договором денежного займа.

Теперь необходимо рассмотреть и подчеркнуть фундаментальные различия между договором денежной иррегулярной поклажи и договором денежного займа. Позднее мы увидим, что в различных контекстах большинство неясностей и множество правовых и экономических ошибок, имеющих отношение к нашей теме, происходят от недостатка понимания существенных различий между двумя этими договорами.

Мера передачи прав собственности в каждом из договоров.

Для начала необходимо указать, что причиной неспособности ясно различать иррегулярную поклажу и заем служит придание излишней и неуместной важности тому факту, что, как нам уже известно, при иррегулярной поклаже денег или иных заменимых вещей можно считать, что собственность на эти вещи передается хранителю, «точно так же как» при договоре займа, или mutuum. Это единственное сходство между двумя этими видами договора, на основании чего многие ученые смешивают их без особых на то причин.

Мы уже видели, что при иррегулярной поклаже переход «собственности» — это вторичное требование, связанное с тем фактом, что объект хранения является заменимой вещью, которую невозможно обрабатывать индивидуально. Нам также известно, что совместное хранение поклажи с другими поклажами тех же заменимых вещей без различения индивидуальных единиц хранения имеет множество преимуществ. Действительно, поскольку нельзя в строго юридическом смысле требовать возврата переданных на хранение конкретных вещей, так как это невозможно физически, представляется необходимым считать, что относительно индивидуально определяемых, конкретных единиц, поскольку они неотличимы друг от друга, происходит «передача» собственности. По этой причине хранитель становится «собственником», но лишь в том смысле, что он свободен размещать индивидуальные единицы по своему усмотрению только до тех пор, пока хранит tantundem. Такова степень, в которой передаются права собственности на иррегулярную поклажу, в отличие от договора займа, где на время действия договора [к заемщику] переходит полный доступ к предмету займа. Поэтому даже с учетом некоего «сходства» между иррегулярной поклажей и денежным займом (заключающегося в предполагаемой «передаче» собственности) важно понимать, что переход собственности в каждом их этих договоров имеет абсолютно разный экономический и правовой смысл. Возможно, как мы пояснили в прим. 5, даже более обоснованным будет считать, что при иррегулярной поклаже перехода собственности не происходит, и в абстрактном смысле вкладчик всегда обладает правом собственности через tantundem.

Фундаментальные экономические различия между двумя договорами.

Различие в правовом содержании проистекает из существенной разницы между этими двумя договорами, которая, в свою очередь, объясняется различием их экономической природы. Так, Людвиг фон Мизес с присущей ему ясностью указывает, что если заем в экономическом смысле «состоит в обмене настоящего товара или услуги на будущий товар или услугу, то сделка данного вида [имеется в виду услуга иррегулярной поклажи] вряд ли может считаться кредитной. Вкладчик, получивший в обмен на некоторую сумму денег требование, обратимое в деньги в любой момент времени, требование, которое обеспечивает ему в точности то же самое, что обеспечивают сданные деньги, вовсе не обменивает на настоящее некое будущее благо. Требование, которое он приобрел посредством своего вклада, для него представляет собой также настоящее благо. Помещение денег на депозит до востребования никоим образом не означает, что он пожертвовал [ради будущего блага] возможностью немедленно распорядиться полезностью, воплощенной в этой сумме денег». Он делает вывод, что депозит «не есть кредитная сделка, поскольку здесь отсутствует ее суть — обмен настоящих благ на будущие»[22].

Таким образом, в случае денежной иррегулярной поклажи происходит не отказ от права на настоящие блага в обмен на большее количество будущих благ в конце срока договора, а просто изменение способа владения настоящими благами. Это изменение происходит оттого, что в определенных обстоятельствах вкладчик с субъективной точки зрения (т. е. с точки зрения соответствия его действий его целям) находит более выгодным сделать денежную иррегулярную поклажу, при которой реально внесенная вещь хранится в смеси с другими товарами того же рода и обезличивается среди них в ходе хранения. Среди других упомянутых нами преимуществ — страхование риска потери от обстоятельств неодолимой силы и возможность пользоваться кассовыми услугами, предоставляемыми банками владельцам текущих счетов. В отличие от этого сущность договора займа состоит совершенно в другом. Цель договора займа состоит в уступке заемщику для использования сегодняшней доступности настоящих благ, чтобы в обмен получить в будущем, как правило, большее количество благ в конце срока, установленного договором. Мы говорим «как правило, большее», потому что, учитывая свойственное всем действиям человека логическое временное предпочтение, указывающее на то, что при прочих равных условиях настоящие блага всегда предпочтительнее будущих благ, к будущим благам необходимо добавить количественную разницу в форме процента. Иначе было бы трудно найти желающего уступить доступ к настоящим благам, что является неотъемлемым условием всякого займа.

Следовательно, с экономической точки зрения различие между двумя этими договорами кристально ясно: договор иррегулярной поклажи не подразумевает обмена настоящих благ на будущие блага, а договор займа подразумевает. В результате при иррегулярной поклаже доступ к вещам не передается, и последние остаются непрерывно доступны для поклажедателя (независимо от того, что с юридической точки зрения «собственность» [ownership] передается), в то время как при договоре займа доступность всегда передается от заимодавца к заемщику. Кроме того, договор займа обычно включает соглашение о проценте, тогда как при денежной иррегулярной поклаже соглашение о проценте является contra naturam и абсурдным. Коппа-Дзуккари с присущей ему проницательностью объясняет, что абсолютная невозможность включить соглашение о проценте в договор иррегулярной поклажи с юридической точки зрения является прямым результатом предоставления поклажедателю права изъять поклажу в любое время и соответствующего обязательства хранителя поддерживать связанный с этим правом tantundem в постоянной доступности для поклажедателя[23]. Людвиг фон Мизес также указывает, что вкладчик может делать вклады, не требуя процента ни в каком виде, именно потому, что «требование, приобретаемое им в обмен на деньги, представляет для него одну и ту же ценность вне зависимости от того, погашает ли он его рано, поздно или не погашает вообще. Поэтому вкладчик может, не ущемляя своих экономических интересов, приобретать такие требования в обмен на отказ от распоряжения деньгами и не требовать при этом компенсации — поскольку любая разница в ценности, порожденная несовпадением между временем платежа и вознаграждения, очевидно, отсутствует»[24]. С учетом экономической основы договора денежной иррегулярной поклажи, не подразумевающей обмена настоящих благ на будущие, требование непрерывной доступности для поклажедателя и несовместимость с соглашением о проценте вытекает логически и непосредственно из правовой сущности договора иррегулярной поклажи, резко контрастируя с правовой сущностью договора займа[25].

Фундаментальные правовые различия между двумя договорами.

Правовой элемент договора иррегулярной поклажи, отражающий его сущность, состоит в хранении и обеспечении сохранности денег, переданных на хранение. Именно в этом состоит мотив, или причина договора, для сторон, решивших сделать или принять иррегулярную поклажу[26]. В отличие от этого важнейшая цель договора займа, которая состоит в передаче заемщику доступа к отданным в заем вещей, так, что он может пользоваться ими в течение определенного времени. Существенное различие причин, лежащих в основе этих типов договоров, ведет к двум другим важным правовым отличиям. Во-первых, в договоре иррегулярной поклажи не оговаривается срок — существенный элемент, определяющий договор займа как таковой. Действительно, невозможно представить денежный договор займа без фиксированного срока (на который не только передается собственность, но и теряется доступность [вещи] для заимодавца), по истечении которого необходимо вернуть tantundem денег, занятых изначально, плюс проценты. В договоре иррегулярной поклажи нет никакого срока вообще, зато есть постоянная доступность в пользу поклажедателя, который может изъять свой tantundem в любое время[27]. Второе существенное правовое различие относится к обязательствам двух сторон: в договоре иррегулярной поклажи юридическое обязательство, подразумеваемое сущностью договора, как нам известно, состоит в добросовестном хранении или обеспечении сохранности (подобно тому, как поступает хороший родитель) данного tantundem и поддержании непрерывной его доступности для поклажедателя[28]. В договоре займа этого обязательства нет, и заемщик может использовать полученные взаймы суммы с полной свободой. Действительно, говоря о правовом смысле «перехода» собственности в этих двух договорах, мы имеем в виду два совершенно несходных понятия: «переход» собственности в договоре иррегулярной поклажи (который можно рассматривать как требование заменимого характера хранимых вещей) не подразумевает одновременной передачи доступа к tantundem; а в договоре займа происходит полный переход собственности и досягаемости tantundem от займодавца к заемщику[29].

Различия, освещенные в этом разделе, представлены в табл. 1.1.

4. Открытие римскими юристами общих принципов права, регулирующих договор денежной иррегулярной поклажи.

Возникновение традиционных принципов права по Менгеру, Хайеку и Леони.

Денежная иррегулярная поклажа Денежный заем
Экономические различия
1. Настоящие блага не обмениваются на будущие блага. 1. Настоящие блага обмениваются на будущие блага.
2. Обеспечивается полная и постоянная доступность для поклажедателя. 2. Полная доступность переходит от заимодавца к заемщику.
3. Нет выплаты процентов, так как не происходит обмена настоящих благ на будущие блага. 3. Выплачиваются проценты, так как настоящие блага обмениваются на будущие блага.
Правовые различия
1. Сущность договора (и основная мотивация поклажедателя) — хранение и обеспечение сохранности tantundem. 1. Сущность договора — переход доступа к настоящим благам к заемщику.
2. Не оговаривается срок возврата денег; они возвращаются «по востребованию». 2. Договор требует определения срока возврата займа, начисления и выплаты процентов.
3. Обязанность хранителя заключается в поддержании tantundem в досягаемости для поклажедателя все время (100 %-ный резерв наличности). 3. Обязанность заемщика состоит в возврате tantundem в конце срока займа и в уплате согласованного процента.

Таблица 1.1.

Традиционные универсальные принципы права, с которыми мы имели дело в последнем разделе в связи с договором иррегулярной поклажи, возникли не в вакууме и не выведены из априорного знания. Концепция права как ряда правил и институтов, к которым люди постоянно, повсеместно и рутинным образом приспосабливают свое поведение, развивалась и совершенствовалась в ходе эволюционного процесса. Возможно, разработанная Карлом Менгером полная экономическая теория социальных институтов является одним из важнейших его вкладов в науку. Согласно этой теории социальные институты возникли в результате эволюционного процесса взаимодействия бесчисленного множества людей, когда каждый вносит свое крохотное личное наследие в виде субъективного знания, практического опыта, желаний, забот, целей, сомнений, чувств и т. д. В ходе такого стихийного эволюционного процесса в царстве экономики, языка и права возникает ряд шаблонов поведения, или институтов, делающих возможной жизнь в обществе. Менгер обнаружил, что институты появляются посредством социального процесса, состоящего из множества человеческих действий, в авангарде которого всегда находится относительно небольшая группа людей, которые в особых исторических и географических обстоятельствах первыми обнаруживают то, что определенные шаблоны поведения помогают им более эффективно достигать своих целей. Это открытие запускает децентрализованный процесс проб и ошибок, охватывающий много поколений, в ходе которого наиболее эффективные образцы поведения постепенно получают распространение, поскольку успешно противостоят социальной рассогласованности. Таким образом, существует бессознательный социальный процесс обучения путем подражания, который объясняет, каким образом новаторское поведение наиболее успешных и творческих индивидуумов завоевывает популярность и в конечном счете распространяется на остальную часть общества. К тому же благодаря этому эволюционному процессу сообщества, которые первыми принимают успешные принципы и институты, имеют тенденцию расширяться и доминировать над другими социальными группами. Хотя Менгер разработал свою теорию, чтобы объяснить происхождение и эволюцию денег, он также упоминает, что эту теоретическую схему можно легко применить к изучению происхождения и развития языка, а также рассматриваемому нами вопросу — юридическим институтам. Отсюда парадоксальный факт, состоящий в том, что моральные, правовые, экономические и лингвистические институты, имеющие огромное и непреходящее значение для жизни человека в обществе, не являются его собственным творением ввиду отсутствия у человека необходимой интеллектуальной мощи для усвоения обширной массы беспорядочной информации, генерируемой этими институтами. Напротив, эти институты неизбежно и стихийно возникают из социальных процессов взаимодействия людей, которые, по мнению Менгера, и должны быть главным предметом исследования экономической теории[30].

Позднее идеи Менгера были развиты Фридрихом Хайеком в различных работах, посвященных исследованию оснований права и юридических институтов[31], а также итальянским профессором политических наук Бруно Леони, который первым встроил в свою всеобъемлющую теорию философии права экономическую теорию социальных процессов, разработанную Менгером и австрийской школой, освященную веками традицию римского права и англо-саксонскую традицию верховенства права. Действительно, великим вкладом Бруно Леони стала демонстрация того, что феномен обычного права превосходным образом иллюстрирует австрийскую теорию возникновения и эволюции общественных институтов и что эта теория была уже известна и сформулирована классической школой римского права[32]. Цитируя приводимые Цицероном слова Катона, Леони подчеркивает, что римским юристам было известно о том, что римское право было не личным изобретением одного человека, а создавалось многими поколениями в течение столетий, при том что «никогда не было такого одаренного человека, от которого ничто не могло бы ускользнуть, и все дарования, сосредоточенные в одном человеке, не могли бы в одно и то же время проявиться в такой предусмотрительности, чтобы он мог обнять все стороны дела, не обладая долговременным опытом»[33]. Короче говоря, мнение Леони состояло именно в том, что право возникает как результат непрерывного процесса проб и ошибок, в котором каждый индивидуум принимает во внимание свои собственные обстоятельства и поведение других людей, а закон совершенствуется посредством процесса эволюционного отбора[34].

Римское право.

Своим величием классическая римская юриспруденция обязана пониманию правоведами [той эпохи] именно этой важной истины и постоянным усилиям, направленным на изучение, толкование, комментирование, логический анализ правовых обычаев, затыкание лазеек и исправление ошибок, причем все это было выполнено с требуемыми для этого мудростью и беспристрастностью[35]. Профессия классического юриста была истинным искусством, неизменная цель которого состояла в выявлении и определении сущности правовых установлений, развившихся в ходе эволюции общества. Кроме того, классические юристы никогда не претендовали на то, чтобы быть «оригинальными» или «умными», оставаясь «слугами определенных фундаментальных принципов», и, как отметил Савиньи, «именно в этом их величие»[36]. Их главная цель состояла в том, чтобы обнаружить универсальные принципы права, которые неизменны и присущи логике человеческих отношений. Верно, однако, что само социальное развитие зачастую требует применения неизменных универсальных принципов к новым ситуациям и проблемам, непрерывно возникающим в ходе эволюционного процесса[37]. Кроме того, римские юристы работали независимо и не состояли на государственной службе. Несмотря на многократные посягательства со стороны официальных юридических экспертов римских времен, им так и не удалось покончить ни со свободной юридической практикой, ни с ее огромным престижем и независимостью.

Юриспруденция, или правоведение, стало независимой профессией в III в. до н. э. Наиболее значительными юристами той эпохи были Марк Порций Катон и его сын Катон Лициан, консул Муций Сцевола, а также юристы Кваинт Муций Сцевола, Сервий Сульпиций Руф и Алфен Вар. Позднее, во II в. до н. э., началась классическая эпоха, и наиболее значительными юристами этого периода были Гай, Помпоний, Африкан и Марцелл. В III в. н. э. их примеру в числе других юристов последовали Папиниан, Павел, Ульпиан и Модестин. С этого времени решения, предлагаемые независимыми юристами, приобрели такой огромный авторитет, что соединились с силой закона, и во избежание возможных трудностей из-за различий мнений в юридических трудах сила закона была придана работам Папиниана, Павла, Ульпиана, Гая и Модестина, а также тем доктринам цитируемых ими юристов, которые могли быть подтверждены сравнением с их оригинальными трудами. В случае разногласий между этими авторами судья был обязан следовать принципу, поддержанному большинством, а в случае равенства голосов решающим было мнение Папиниана. Если он не высказывался по этому вопросу, решение оставалось за судьей[38].

Значение римских классических юристов состоит в том, что они обнаружили, истолковали и усовершенствовали большинство значимых институтов права, делающих возможной жизнь людей в обществе. Как мы увидим, они идентифицировали договор иррегулярной поклажи, осознали базовые принципы, лежащие в его основе, и изложили в общих чертах его содержание и сущность. Договор иррегулярной поклажи не есть умозрительная интеллектуальная конструкция. Будучи логическим результатом человеческой природы, выражающей себя во множестве актов общественного взаимодействия и сотрудничества, этот договор воплощает в себе ряд принципов, которые не могут быть нарушены без пагубных последствий, угрожающих существованию всей системы отношений между людьми. Великое значение права, выделенного учеными-юристами и освобожденного от логических ошибок, состоит — в его эволюционном аспекте — в том, что он предлагает людям руководство в их повседневной жизни, хотя в большинстве случаев, в силу абстрактного характера права, они могут и не понимать, или даже не видеть всех специфических функций каждого из институтов права. Общественная мысль в своем историческом развитии лишь недавно дошла до понимания законов, регулирующих процессы, протекающие в обществе, и только-только стала осознавать ту роль, которую в обществе играют различные институты права, причем главный вклад в это понимание внесла экономическая наука. Одной из наших главных задач является экономический анализ социальных последствий нарушения универсальные принципов права, лежащих в основе денежного договора иррегулярной поклажи. Экономико-теоретический анализ этого института права (договора банковского денежного вклада) мы начнем в главе 4.

Знание, которым мы располагаем сегодня об универсальных принципах права, открытых римскими юристами, дошло до нас благодаря императору Юстиниану, который в 528–533 гг. предпринял колоссальные усилия, чтобы собрать главные работы классических римских юристов и записать их в четырех книгах («Институции», «Дигесты», «Кодекс Юстиниана» и «Новеллы»), которые после издания Дионисия Готфрида[39] известны как Свод гражданского права. «Институции» — важнейшая работа, адресованная студентам и основанная на «Институциях» Гая. «Дигесты», или «Пандекты», — это сборник классических юридических текстов, включающий более девяти тысяч выдержек из различных авторитетных юристов. Треть «Дигест» составляют отрывки из Ульпиана, а на выдержки из Павла, Папиниана и Юлиана в общем объеме книги приходится доля большая, чем на остальных юристов. В целом эта книга содержит вклад тридцати девяти специалистов классического римского права. «Кодекс Юстиниана» состоит из имперских законов и конституций (эквивалент современного понятия законодательства), расположенных в хронологическом порядке, а «Новеллы», последняя часть Свода гражданского права, содержит последние имперские конституции, последовавшие за «Кодексом Юстиниана»[40].

В завершение этого краткого введения обратимся к классическим римским юристам и их трактовке института денежной иррегулярной поклажи. Ясно, что они рассматривали его как особый тип договора поклажи, обладающий сущностными признаками договора поклажи, и отличали его от прочих договоров радикально иной природы и сущности, таких как договор mutuum, или займа.

Договор иррегулярной поклажи в римском праве.

Договор поклажи в целом освещается во фрагменте 1 титула III книги 16 «Дигест», озаглавленном «Об иске, вытекающем из договора хранения, или об обратном иске» (Depositi vel contra). Ульпиан начинает со следующего определения: «Поклажа — это то, что дано другому для сбережения. Происходит это название (от наименования вещи), которую положили. Ведь добавляется (к слову) positum приставка de, чтобы обозначить все, вверенное его добросовестности, что касается сбережения вещи»[41]. Поклажа может быть либо простой — в случае конкретной вещи, либо иррегулярной — в случае заменимой вещи[42]. Действительно, в книге 19 «Дигест», титул II, фрагмент 31 Павел объясняет различие между договором займа, или mutuum, и договором поклажи заменимых вещей, приходя к заключению, что «…если кто-либо передал на хранение наличные деньги и не передал их ни упакованными, ни опечатанными, но отсчитал их, то принявший на хранение не должен сделать ничего другого, кроме как уплатить столько же денег»[43]. Иными словами, Павел ясно указывает, что при денежной иррегулярной поклаже единственное обязательство хранителя состоит в возврате tantundem: количественного и качественного эквивалента изначальной поклажи.

Кроме того, человек, сделавший денежную иррегулярную поклажу, всегда получает письменное свидетельство (certif cate) или квитанцию на поклажу (deposit slip). Мы знаем это, так как Папиниан во фрагменте 24 титула III книги 16 «Дигест» говорит относительно денежной иррегулярной поклажи:

«Дабы ты знал, что у меня находится 100 монет, которые ты сегодня вверил мне через посредство отсчитавшего их раба Стиха, я уведомляю тебя настоящим собственноручно написанным мною письмом о следующем: я немедленно уплачу тебе эти деньги, когда ты захочешь и где ты захочешь».

Этот отрывок указывает на немедленную доступность денег для поклажедателя и на обычай выдавать ему расписку, или квитанцию, удостоверяющую денежную иррегулярную поклажу, которая не только устанавливает собственность, но также подлежит предъявлению при изъятии [поклажи][44].

Главное обязательство хранителей состоит в обеспечении tantundem, постоянно досягаемым для поклажедателя. Если по каким-либо причинам хранитель разоряется, то поклажедатели обладают абсолютной привилегией относительно всех, предъявляющих претензии, как компетентно поясняет Ульпиан («Дигесты», книга XVI, титул III, фрагмент 7, параграф 2): «Всякий раз, когда менялы объявляются несостоятельными, следует прежде всего уделять внимание тем, кто сдал менялам на хранение, т. е. тем, кто имел данные на хранение деньги, а не тем, кто находившиеся у менял деньги давал под проценты или совместно с менялами, или сам по себе. Итак, если имущество (менялы) продается, то раньше привилегий{4} следует уделять внимание тем, кто сдал деньги на хранение; но не должно быть уделено внимание тем, кто впоследствии{5} получил проценты, ибо эти лица как бы отказались от хранения»[45]. Здесь Ульпиан указывает также, что получение процентов считалось несовместимым с денежной иррегулярной поклажей и что менялы выплачивали проценты в связи с совершенно другим договором (здесь речь идет о договоре mutuum, или о займе меняле; сегодня он лучше известен как договор срочного «вклада»).

Что касается обязательств хранителя, то «Дигесты» (книга XLVII, титул II, фрагмент 76 (77)) очевидным образом устанавливают, что тот, кто получил вещь на хранение и пользовался ею иначе, нежели было предусмотрено, когда он ее получил, виновен в краже. Цельс также говорит нам в том же титуле (книга XLVII, титул II, фрагмент 68 (67)), что взять поклажу с намерением обмануть считается кражей. Павел [ «Дигесты», книга XLVII, титул II, фрагмент 1, параграф 3] определяет кражу как «мошенническое похищение вещи ради наживы, (а именно) как самой вещи, так и пользования или владения ею. Это запрещено совершать в силу естественного права»[46]. Как мы видим, это определение римское право дало тому, что сегодня называют преступлением незаконного присвоения. Ульпиан, ссылаясь на Юлиана, заключает также:

«…в случае если кто-нибудь получит от меня деньги, чтобы уплатить моему кредитору, а затем, будучи должен тому же кредитору столько же денег, уплатит от своего имени, то он совершает кражу».

(«Дигесты», Книга Xlvii, Титул Ii, Фрагмент 52, Параграф 16)[47].

Во фрагменте 3 титула XXXIV («акт поклажи») книги IV «Кодекса Юстиниана» Свода гражданского права, включающем конституции, установленные в консулате Гордиана и Авиолы в 239 г., обязательство поддерживать полную доступность tantundem выражено еще яснее, и неподдержание доступности tantundem объявляется совершением кражи. В этой конституции император Гордиан указывает Астерию: «…если ты сделал вклад, у тебя есть причина запросить уплату процента, потому что депозитарий должен быть благодарен тебе за то, что ты считаешь его неспособным на воровство, потому что, сознательно и охотно используя поклажу для собственной выгоды и против желания владельца, он совершает кражу»[48]. Отдел 8 того же источника явным образом относится к хранителям, заимствующим деньги из полученных поклаж, таким образом, используя их к собственной выгоде. Здесь подчеркивается, что такое действие нарушает принцип сохранности, обязывает депозитария выплатить проценты и делает его виновным в краже, как мы только что видели в конституции Гордиана. В этом отделе читаем: «Если человек, получивший твои деньги на сохранение, одалживает их от собственного имени или от имени другого лица, он и его наследники безусловно обязаны нести принятую на себя обязанность и оправдать оказанное им доверие»[49]. Короче говоря, признается, что те, кто получил деньги на хранение, часто впадают в искушение использовать их для себя. Это явным образом признано также в Своде гражданского права («Новеллы», конституция LXXXVIII, конец главы 1) наряду с важностью надлежащего наказания таких действий: не только обвинением хранителя в краже, но и возложением на него ответственности за уплату процентов за задержку «так, чтобы в страхе этого наказания люди перестали бы совершать злонамеренное, обманное и неправомерное использование поклаж»[50].

Римские юристы установили, что, когда хранитель не в состоянии исполнить обязательство немедленного возвращения tantundem по первому требованию, он не только явно виновен в ранее совершенном преступлении кражи, но также и отвечает за уплату процентов за задержку. В соответствии с этим Папиниан [ «Дигесты», книга XVI, титул III, фрагмент 25] устанавливает: «Тот, кто использовал к своей выгоде деньги, данные ему на хранение в незапечатанном виде, чтобы он их вернул в том же количестве, будет принужден по иску из хранения вернуть их и проценты по ним за время просрочки возвращения»[51]. Этот абсолютно справедливый принцип лежит в основе так называемого depositum confessatum (который более детально будет рассмотрен в следующей главе), связанного с уклонением от канонического запрета на взимание процентов, когда фактический договор займа, или mutuum, маскируется под иррегулярную поклажу с последующей задержкой возвращения, тем самым санкционируя взимание процентов. Если бы такие договоры с самого начала открыто считались договорами займа, они попали бы под запрет канонического права.

И, наконец, мы находим в нижеследующих извлечениях из трудов римских юристов свидетельства того, что они понимали важное различие между договором mutuum и договором иррегулярной денежной поклажи: «Дигесты», книга XVI, титул III, фрагмент 26 (Павел){6}; книга XII, титул I, фрагмент 9, параграф 9 (извлечения из Ульпиана){7} и фрагмент 10 того же титула{8}. Однако наиболее ясные и определенные утверждения сделаны Ульпианом в «Дигестах», книга XLII, титул V, фрагмент 24, параграф 2, где он очевидным образом заключает, что «при распродаже имущества банкира после (обладателей) преимущественных прав предпочтением пользуются те, кто положил деньги в банк, доверившись публичному кредиту. Но, конечно, те, кто, положив деньги, получил от банкиров проценты, не отличаются от остальных кредиторов, и справедливо: ведь одно дело давать в долг, другое — положить (на хранение)»[52]. Таким образом, из трудов Ульпиана ясно, что банкиры выполняли два различных типа операций. С одной стороны, они принимали поклажи, которые не давали права на получение процентов и обязывали хранителя поддерживать полную и постоянную доступность tantundem в пользу поклажедателя, имевшего абсолютную привилегию в случае несостоятельности [банкира]. С другой стороны, они получали займы (договор mutuum), которые обязывали банкира выплачивать процент заимодавцу, лишавшемуся всяких привилегий в случае банкротства [банкира]. Ульпиан не мог продемонстрировать большей ясности при проведении различий между двумя этими договорами и большей справедливости в своих решениях.

Римские классические юристы открыли и проанализировали универсальные принципы права, управляющие договором денежной иррегулярной поклажи, и этот анализ естественным образом совпал с развитием значительной торгово-финансовой экономики, в которой менялы играли крайне важную роль. Кроме того, те же принципы нашли отражение позднее в средневековых юридических кодексах различных стран Европы, включая Испанию, несмотря на серьезный финансово-экономический регресс, связанный с крушением Римской империи и наступлением Средних веков. В Las Partidas (закон II, титул III, статья V) установлено, что лицо, которое соглашается хранить чужие товары, является стороной иррегулярной поклажи, в которой контроль за товарами переходит к нему. Однако он обязан в зависимости от соглашений в соответствующем документе возвращать товары или указанную в договоре ценность за каждую вещь, изъятую из поклажи либо проданную с разрешения изначального владельца, или взятую по иным неожиданным причинам[53]. Кроме того, в 1255 т. Fuero Real (книга III, титул XV, закон V) проводил различие между поклажей «некоторого количества сосчитанных денег, или сырого серебра или золота», полученных от «других по весу», в каковом случае «вещи можно использовать, и вещи могут быть возвращены в том же количестве и того же качества, как и полученные», и поклажей, «которая запечатана и не сосчитана или не взвешена», и в этом случае ее «нельзя использовать, а если она использована, за нее следует заплатить вдвое»[54]. Эти средневековые кодексы проводят явное различие между простой поклажей конкретных вещей и иррегулярной поклажей денег и указывают, что в последнем случае совершается передача собственности. Однако эти кодексы не включают важные разъяснения, сделанные в Своде гражданского права, в том смысле, что остается обязательство обеспечения сохранности, а также ответственность за поддержание постоянной доступности для поклажедателя количественного и качественного эквивалентного (tantundem) изначальной поклажи. Возможно, причины этого упущения лежат в растущем распространении depositum confessatum [в тот период].

В заключение отметим, что традиция римского права правильно определила институт денежной иррегулярной поклажи и лежащее в его основе принципы, а также существенные различия между этим видом договора и другими правовыми институтами, или договорами, такими как заем, или mutuum. В главе 2 будут рассмотрены способы, посредством которых важнейшие принципы, регулирующие взаимодействие людей в рамках договора денежной иррегулярной поклажи (и особенно права доступа и собственности, подразумеваемые договором), постепенно, на протяжении веков искажались в результате объединенных усилий банкиров и политиков. Будут проанализированы обстоятельства, которые сделали это возможным, а также породившие их причины. В главе 3 будут исследованы различные попытки, предпринимавшиеся юристами с целью оправдать договоры, которые, противореча традиционным принципам права, тем не менее постепенно были признаны. Затем в главе 4 мы начнем рассматривать экономические последствия этих событий.

Глава 2. Исторические нарушения правовых принципов, регулирующих договор денежной иррегулярной поклажи.

В этой главе мы представим различные примеры, показывающие, как на протяжении всей человеческой истории банкиры нарушали традиционные правовые принципы иррегулярной поклажи, и попробуем объяснить, почему механизмы социальной регуляции не смогли остановить эти злоупотребления. Будет также рассмотрена роль государства в этом процессе, которое вместо того, чтобы добросовестно защищать права собственности, почти с самого начала поддерживало бесчестные действия банкиров, освобождая последних от налогов и наделяя привилегиями с целью использовать эту деятельность в своих интересах. Таким образом, в отношениях между государством и банковскими учреждениями традиционно существовали (и до сих пор существуют) активное соучастие и солидарность. Чтобы разобраться, почему провалились неоднократно предпринимавшиеся попытки юридически обосновать злоупотребления, вначале необходимо как следует усвоить порочное с правовой точки зрения происхождение практики частичного резервирования денежных банковских вкладов. Попытки оправдания этой практики будут исследованы в главе 3.

1. Введение.

В предыдущей главе была показана ясная и логически последовательная правовая сущность договора денежной иррегулярной поклажи. Несомненно, те, кто изначально получил на сохранение деньги от сограждан, знали, что при этом берут на себя обязательство хранить tantundem подобно доброму родителю и в постоянной доступности для поклажедателя. Именно в этом состоит смысл обеспечения сохранности заменимых вещей по договору поклажи. Правовая природа договора иррегулярной поклажи кристально прозрачна и легко постижима. Однако человек слаб, и его природа несовершенна. Поэтому можно понять тех, кто, получив денежную поклажу, поддавался искушению нарушить обязательство обеспечения сохранности и использовал в своих интересах деньги, которые был обязан держать наготове для других. Соблазн был очень велик: при полном непонимании вкладчиками сути происходящего банкиры имели возможность оперировать крупными денежными суммами, которые при удачном стечении обстоятельств приносили значительные прибыли за счет взимания процентов. Причем банкиры могли открыто оставлять эти прибыли себе, никому не причиняя явного ущерба[55]. Учитывая слабость человеческой природы и почти неодолимое искушение, испытываемое банкирами, ясно, что традиционные принципы обеспечения сохранности, лежащие в основе договора денежной иррегулярной поклажи, тайно нарушались с самого начала. Кроме того, учитывая абстрактную, сбивающую с толку природу денежных отношений, большинство граждан и органов власти, отвечающих за проведение в жизнь принципов права и морали, не сумели заметить это явление, за исключением редких случаев. Так что к тому времени, как злоупотребления и случаи мошенничества стали выплывать на поверхность и осмысливаться, институты банковского дела уже действовали столь давно и обрели такую силу, что эффективно купировать разложение было уже фактически невозможно. Кроме того, власть постепенно осознавала невероятные возможности банков создавать деньги, что объясняет, почему в большинстве случаев государство в конце концов стало соучастником банковского мошенничества, предоставляя банкирам привилегии и легализуя их бесчестную деятельность в обмен на возможность косвенного или прямого участия в громадных банковских прибылях. Так возник важный альтернативный источник финансирования государства. Кроме того, периодическое возникновение у государства огромной потребности в средствах в результате исторической безответственности и отсутствия финансового контроля способствовало деградации традиционной обязанности государства определять и защищать права собственности. Таким образом, формировался все более и более тесный симбиоз, или общность интересов между государством и банкирами, — отношения, которые в значительной степени существуют по сей день.

Однако, несмотря на сложность обсуждаемой ситуации, некоторые проницательные мыслители давным-давно поняли ее. Доктор Саравиа-де-ла-Калье в книге «Наставление купцам» (Instruccin de mercaderes) приписывает разрушительному влиянию банков то, что «ненасытная алчность совершенно изгнала из человека страх Божий и чувство стыда, и я даже думаю, что все это творится при попустительстве духовных и светских лидеров Королевства»[56]. Если Саравиа-де-ла-Калье и проявляет некоторую слабость, то лишь от избытка милосердия к правителям. Мошенничество в случае иррегулярной поклажи он верно приписывает моральной неустойчивости или жадности людей, но правителей он считает ответственными лишь за «попустительство» и неспособность покончить со злоупотреблениями. История показывает, что, помимо демонстрации явного пренебрежения [проблемой], многие правительства открыто и явно использовали огромные прибыли банковского «дела» в собственных интересах. Кроме того, мы увидим, что в некоторых случаях в обмен на определенные услуги власти не только наделяли банкиров привилегиями, чтобы те могли действовать безнаказанно, но даже создавали государственные банки, чтобы напрямую извлекать выгоду из соответствующих операций.

Хотя банковское дело существует с незапамятных времен и его возникновение практически совпадает по времени с появлением денег, зарождением торговли и первыми шагами разделения труда[57], мы проиллюстрируем нарушение банкирами и властями традиционных правовых принципов иррегулярной поклажи на трех исторических примерах, относящихся к греко-римскому миру; к средиземноморским торговым городам позднего Средневековья и началу Ренессанса; и, наконец, к возникновению первых государственных банков XVII в. Интересно, что во всех трех примерах развитие банковского дела привело в значительной мере к одним и тем же характерным результатам. Действительно, в каждом из этих случаев мы замечаем, что нарушение традиционных принципов права привело к пагубным последствиям, причем не только в форме разорения банков, но и в виде глубоких финансовых и экономических кризисов. В представленных ниже исторических примерах совершается одно и тоже грубое мошенничество, за которым следуют одни и те же типичные этапы и последствия и неизменно проваливающиеся попытки проведения в жизнь традиционных принципов обеспечения сохранности. С фатальной неумолимостью за этим следуют одни и те же разрушительные последствия, и процесс повторяется вновь и вновь, вплоть до сегодняшнего дня.

Теперь перейдем к анализу нарушения правовых принципов, а также соучастия властей в банковских мошенничествах и злоупотреблениях в разные моменты истории.

2. Банковское дело в Греции и Риме.

В Древней Греции храмы действовали в качестве банков, ссужая деньги частным лицам и монархам. По религиозным причинам храмы считались неприкосновенными и потому стали относительно безопасным прибежищем денег. К тому же для защиты у храмов была собственная стража, а их богатство внушало доверие вкладчикам. С финансовой точки зрения наиболее важными греческими храмами были храм Аполлона в Дельфах, Артемиды в Эфесе и Геры в Самосе.

Древнегреческие банкиры трапедзиты.

К счастью, нам доступны некоторые документальные источники по банковскому делу в Древней Греции. Первый и, возможно, наиважнейший из них называется Trapezitica[58]. Он написан Исократом в 393 г. до н. э.[59] и представляет собой судебную речь, в которой Исократ защищает интересы сына Сопея, приближенного босфорского царя Сатира I (407–387 гг. до н. э.). Тот обвиняет афинского банкира Пасиона в незаконном присвоении доверенной ему денежной поклажи. Пасион был вольноотпущенником других банкиров (Антисфена и Архестрата), чье доверие он завоевал и чей успех превзошел, за что и получил афинское гражданство. Судебная речь Исократа описывает попытку Пасиона, воспользовавшись трудностями вкладчика, присвоить вклады, доверенные его банку, для чего он без малейших колебаний обманывал, подделывал и крал договоры, давал взятки и т. д. Во всяком случае, эта речь настолько важна для нашей темы, что стоит потратить время на подробное рассмотрение некоторых ее отрывков.

Исократ начинает свои доводы с указания на то, как опасно предъявлять иск банкиру, потому что «сделки с банкирами заключаются без свидетелей; поэтому те, с кем они поступают несправедливо, неизбежно подвергаются опасности: у них много друзей, и денег в их руках много, да и их ремесло вселяет к ним доверие» [XVII, I][60]. Любопытно наблюдать, как банкиры всегда пользуются своим общественным влиянием и властью (которая огромна, учитывая число и положение лиц, получающих от них ссуды или состоящих у них в долгу за оказанные услуги), чтобы защитить свои привилегии и продолжить мошенническую деятельность[61].

Исократ объясняет, что его клиент, планировавший поездку, внес очень большую сумму денег в банк Пасиона. После ряда событий клиент пришел забрать деньги, но «под предлогом, что в настоящее время он не имеет денег, [банкир] заявил, что не может отдать и моих» [XVII, 9]. Однако вместо того, чтобы признать сложившуюся ситуацию, банкир публично отрицал существование всякого вклада или долга перед клиентом Исократа. Когда крайне удивленный поведением банкира клиент вновь потребовал от Пасиона уплаты, тот «охватив голову руками, с плачем стал говорить, будто его вынудило отсутствие средств отрицать получение от мен денег, но что немного времени спустя он постарается деньги отдать. Пасион просил меня оказать ему снисхождение и не разглашать постигшей его беды, чтобы не стало известно, что он, принимая на хранение деньги, явно не выполняет данного обязательства» [XVII, 18][62]. Таким образом, из речи Исократа ясно, что в банковском деле Древней Греции банкиры, получавшие деньги на хранение и сохранение, были обязаны охранять их, обеспечивая доступ для клиентов. По этой причине использование денег для собственных нужд считалось мошенничеством. Кроме того, весьма знаменательна попытка сохранить такое мошенничество в тайне, чтобы не подорвать доверие людей к банкирам, так что последние могли продолжать свою мошенническую деятельность. Из речи Исократа также следует, что для Пасиона этот эпизод — вовсе не отдельный случай мошенничества (попытка присвоить деньги клиента, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами), а трудности в возврате денег у него возникли оттого, что он не поддерживал 100 %-ный резерв, используя доверенные на хранение деньги для частных деловых операций, и у него не оставалось иного выхода, кроме как публично отрицать изначальное существование вклада.

Исократ продолжает речь словами клиента, который заявляет:

«Я, веря в его раскаяние, уступил ему и предложил изобрести способ, чтобы и самому благополучно выйти из положения, и мне получить свое. На третий день, встретившись, мы даем друг другу клятву молчать обо всем случившемся, но эту клятву он нарушил, как узнаете вы сами из дальнейшего изложения. Пасион согласился плыть со мною в Понт и там отдать деньги — это для того, чтобы осуществить соглашение как можно дальше от этого города, чтобы никто из здесь живущих не знал об обстоятельствах уплаты долга. После отъезда он может объяснить свое отсутствие как ему угодно».

[Xvii, 18–19].

Однако Пасион отрицает это соглашение, организовывает исчезновение раба, присутствовавшего при его заключении, а также подделывает и крадет документы, которые необходимы для того, чтобы показать, что клиент дал ему деньги в долг, а не на хранение. Учитывая секретность, в которой банкиры ведут большую часть своих операций, и секретность большинства вкладов[63], свидетели не привлекались, и Исократ был вынужден представить косвенных свидетелей, которые знали, что вкладчик имел большие денежные суммы, и что он использовал банк Пасиона. Кроме того, свидетели знали, что в то время, когда делался вклад, вкладчик обменял на золото более тысячи статиров. Далее Исократ утверждает, что факт, который должен убедить судей в существовании вклада и в том, что Пасион пытался его присвоить, состоит в том, что Пасион всегда отказывался.

«выдать для пытки раба, который знал о сделанном… вкладе. А для сделок в меняльных лавках разве есть более веское доказательство, чем этой? Ведь мы совершаем их без свидетелей».

[Xvii, 53][64].

Мы не располагаем документальными свидетельствами о вердикте, вынесенном судом, но Пасион определенно был либо осужден, либо заключил с истцом мировое соглашение. Представляется, что в любом случае впоследствии он вел себя надлежащим образом и вновь заслужил доверие города. Дом Пасиона унаследовал его старый раб Формион, успешно продолживший дело.

Еще более интересные сведения о деятельности греческих банкиров дошли до нас из судебной речи Демосфена, произнесенной в защиту Формиона. Демосфен указывает, что к моменту смерти Пасион ссудил в рост 50 талантов, которые все еще не погашены, причем из этой суммы.

«одиннадцать талантов были взяты из вкладов в банк».

[Xxxvi, 5].

Неясно, были ли это срочные вклады или вклады до востребования, но Демосфен добавляет, что доходы банкира —

«вещь ненадежная» и «получаются от чужих денег».

[Xxxvi, 11].

Демосфен заключает, что «среди людей, занимающихся крупной торговлей и денежными операциями, удивительной находкой считается человек, который окажется одновременно предприимчивым и честным» [XXXVI, 44], потому что.

«доверие служит в денежных делах наилучшей опорой».

[Xxxvi, 44].

Короче говоря, банковское дело основано на доверии вкладчиков, честности банкиров, на том факте, что банкиры должны всегда держать доступными для вкладчиков деньги, помещенные на вклады до востребования, а также на том факте, что деньги, одолженные банкирам для получения прибыли, должны использоваться с максимальной осмотрительностью и рассудительностью. Во всяком случае имеется множество указаний на то, что греческие банкиры не всегда следовали этим принципам и использовали деньги из вкладов до востребования в своих целях, как описано у Исократа в «„Банкирской“ речи» и как сообщает Демосфен о других банкирах (разорившихся в результате такой деятельности) в речи «В защиту Формиона. Встречный иск». Это верно в отношении Аристолоха, владевшего полем, которое «приобрел… будучи должен многим», а также в отношении Сосинома, Тимодема и других прогоревших, и «когда у них не хватило средств удовлетворить кредиторов, — все они отказались от своего имущества»[65].

Демосфен написал и другие речи, сообщающие важные сведения о банковском деле в Древней Греции. К примеру, в речи «Против Олимпиодора о нанесении ущерба» он выразительно сообщает:

«Наличные деньги, которые оставил Комон в трапедзе Гераклида, почти все были израсходованы на погребение, другие полагающиеся обряды и на сооружение памятника».

[Xlviii, 12][66].

Здесь покойный сделал вклад до востребования, который был изъят его наследниками сразу после его смерти, чтобы покрыть расходы на похороны. Еще больше информации о банковских обычаях предлагает речь «Против Тимофея о долге», где Демосфен подтверждает, что.

«трапедзиты имеют обыкновение делать записи и о выдаче денег, и о назначении займа, и о вкладах в трапедзу, чтобы знать для подведения итогов о выданных и вложенных суммах».

[Xlix, 5][67].

Эта речь, произнесенная в 362 г. до н. э., является первым документальным подтверждением того, что банкиры заносили в свои книги клиентские вклады и изъятия денег[68]. Демосфен также объясняет, как работали текущие счета. С такого счета банки производили выплаты третьим сторонам, исполняя приказы клиента [XLIX, 65][69]. Как юридический свидетель в данном деле, Демосфен «вынес все записи и дал Фрасиериду возможность искать и выписывать все долги Тимофея» [XLIX, 43][70]. Наконец, Демосфен завершает свою речь выражением беспокойства о том, насколько обычным делом были банкротства банков и насколько велико негодование людей на разорившихся банкиров. Демосфен ошибочно приписывает банкротства людям, которые,

«пребывая в затруднительном положении, берут взаймы, считая, что им должны верить в силу их репутации, а разбогатев, не отдают долги и присваивают чужие деньги».

[Xlix, 68][71].

Комментарий Демосфена следует толковать в контексте юридической речи, в которой он представляет свои аргументы. Цель речи состоит именно в том, чтобы обвинить Тимофея в невозвращении банку денег. Не следует ожидать, что Демосфен упомянул о том, что большинство банкротств происходит из-за нарушения банкирами своих обязательств по обеспечению сохранности вкладов до востребования и того, что они используют эти деньги для себя, вкладывая их в частные сделки, вплоть до момента, когда публика теряет доверие к этим банкирам и при попытке изъять свои вклады с негодованием обнаруживает отсутствие денег.

Многие исследователи исходят из того, что древнегреческие банкиры, как правило, знали о том, что должны обеспечивать 100 %-ный коэффициент резервирования по вкладам до востребования. Это объясняет отсутствие свидетельств о выплате процентов по таким вкладам, а также доказанный факт того, что афинские банки обычно не считались источником кредита[72]. Клиенты делали вклады из соображений безопасности и ожидали, что банкиры обеспечат их хранение и сохранность, а также в ожидании дополнительных выгод от легко документируемых кассовых услуг и платежей третьим сторонам. Однако сознание того, что в этом и заключался основной принцип правомерного банковского дела, не помешало большой группе банкиров поддаться искушению присвоить вклады (с огромной выгодой [для себя]). Подобное мошенничество было относительно безопасно до тех пор, пока люди сохраняли доверие к банкирам, но в долгосрочной перспективе вело к банкротству. Кроме того, как будет показано на различных исторических примерах, сети банкиров-мошенников, в нарушение общего правового принципа осуществляющие операции на основе частичного резервирования, порождают не подкрепленную реальными сбережениями кредитную экспансию[73], провоцирующую искусственный, инфляционный экономический бум. Такой бум неизбежно завершается кризисом и спадом, в ходе которых множество банков неизбежно разоряется.

Раймон Богар упоминает периодические кризисы, поражавшие банковское дело Древней Греции, особенно финансово-экономические спады 377–376 гг. до н. э. и 371 г. до н. э., когда разорились (среди прочих) банки Тимодема, Сосинома и Аристолоха. Хотя этот спад был вызван нападением Спарты и победой фиванцев, они случились после очевидного процесса инфляционной экспансии, в развитии которой центральную роль играли банки-мошенники[74]. Источники также отражают жестокий банковский кризис, разразившийся в Эфесе после восстания против Митридата. Этот кризис побудил власти наделить банки первой исторически документированной привилегией, которая устанавливала десятилетнюю отсрочку возврата вкладов[75].

Во всяком случае, мошенническая деятельность банкиров была крайне «прибыльной», пока ее не обнаруживали, после чего банки лопались. Мы знаем, к примеру, что доход Пасиона достигал 100 мин, или 12/3 таланта. По оценке профессора Триго Портелы, в переводе на золото эта цифра означала бы 2 млн долл. в год. Цифра не кажется слишком высокой, но производит сильное впечатление с учетом того, что в то время большинство людей обходились прожиточным минимумом, ели один раз в день и питались исключительно злаками и овощами. К моменту смерти Пасиона его состояние достигало 60 талантов, что, считая ценность золота постоянной, составило бы 60 млн долл.[76].

Банки в эллинистическом мире.

Эллинистический период, особенно Египет Птолемеев, стал поворотной точкой в истории банковского дела, поскольку именно в это время был создан первый государственный банк. Птолемеи быстро поняли, насколько прибыльны частные банки, и вместо того, чтобы отслеживать мошенническую деятельность банкиров и пресекать ее, они решили нажиться на ситуации в целом, основав банк под управлением правительства, который должен был вести операции, опираясь на «престиж» государства.

Хотя реальной монополии правительства на банковское дело не существовало, и частные банки (большинство из которых управлялось греками) продолжали операции, процветание Египта обеспечило преобладающую роль государственного банка. Ростовцев отмечает, что банк Птолемеев развил сложную систему учета: «Усовершенствованный бухгалтерский учет, основанный на четкой профессиональной терминологии, заменил весьма примитивную бухгалтерию Афин IV столетия»[77]. Некоторые археологические находки показывают, насколько широко банковское дело было распространено в эллинистическом Египте. Обнаруженный в Тебтунисе неполный документ, содержащий ежедневные записи древнего банка в провинции Гераклеополис, показывает неожиданно большое число сельских жителей (крестьян и других), которые вели дела при посредстве банков и делали платежи из своих вкладов и банковских счетов. Относительно богатых людей было немного: большинство клиентов банка составляли торговцы и местные ремесленники, скупщики льна, ткачи, портные, серебряных дел мастера и лудильщики. Долги по древней египетской традиции часто уплачивались в золоте или необработанным серебром. По документам клиентами банка числились торговцы зерном, маслом и скотом, а также мясники и владельцы постоялых дворов. В государственном банке Птолемеев, в частных банках и в храмах хранились одни и те же виды вкладов. Согласно Ростовцеву банкиры принимали и вклады до востребования, и срочные вклады с начислением процентов. Последние теоретически вкладывались в «разного рода кредитные операции — ссуды под дополнительное обеспечение, под залог движимого и недвижимого имущества, а также в особый, весьма популярный вид займа — бодмерею{9}»[78]. Частные банки хранили вклады клиентов и в то же время размещали собственные деньги в государственном банке.

Главным новшеством в египетском банковском деле стала централизация: в Александрии был создан государственный центральный банк с отделениями в наиболее важных городах и поселениях, так что частные банки, даже если они и существовали, играли в экономике страны второстепенную роль. Ростовцев пишет, что государственный банк хранил поступления от налогов, а также принимал частные средства и вклады от обычных клиентов, инвестируя остаток средств к выгоде государства. Таким образом, можно почти с полной уверенностью говорить об использовании системы частичного резервирования и о присвоении Птолемеями гигантских прибылей банка. Архив Зенона{10} предоставляет достаточно сведений о том, как банки получали от клиентов деньги и как хранили их на депозите. Он также сообщает о том, что Аполлоний, директор центрального банка Александрии, делал личные вклады в разных отделениях царского банка. Все эти источники показывают, как часто люди пользовались услугами государственного банка для хранения вкладов и осуществления платежей. Кроме того, высокоразвитая система учета сделала чрезвычайно удобной уплату долгов через банки, так как существовал официальный документ о транзакции — важнейшее свидетельство на случай тяжбы.

Эллинистическая банковская система пережила династию Птолемеев и с небольшими изменениями сохранялась в течение римского владычества. Интересно, что птолемеево банковское дело, имевшее централизованный характер, оказало некоторое влияние на Римскую империю: существует любопытный факт, состоящий в том, что Дион Кассий в своей знаменитой речи Мецената отстаивает создание Римского государственного земельного банка, который предоставлял бы ссуды всем (особенно землевладельцам) под разумный процент. Свой капитал банк черпал бы из доходов от всей государственной собственности[79]. Это предложение не было реализовано.

Банковское дело в Древнем Риме.

Поскольку латинских аналогов речей Исократа и Демосфена не существует, деятельность римских банков документирована не столь детально, как деятельность их греческих коллег. Однако из римского права известно, что банковское дело и денежные иррегулярные поклажи были широко распространены, и в главе 1 уже были рассмотрены положения классических римских юристов применительно к этой сфере. Римские аргентарии (argentarii) не имели права использовать tantundem вкладов по собственному усмотрению, а обязаны были обеспечивать его сохранность с чрезвычайным усердием. Именно поэтому денежные вклады не приносили процентного дохода и теоретически не могли быть предоставлены в виде ссуды, хотя вкладчик мог позволить банку использовать вклад для платежей от своего имени. Аналогичным образом банкиры принимали срочные «вклады», которые по существу были займами банку, или договорами mutuum. По ним выплачивались проценты, а банкирам предоставлялось право использовать эти средства по своему усмотрению в течение согласованного периода времени. Наиболее ранние упоминания о такой практике появляются в 350 г. до н. э. в комедиях Плавта «Пленники», «Ослы» и «Привидение» и в комедии Теренция «Формион» с их превосходными диалогами, содержащими описание финансовых операций, взаимных расчетов, остатков на счетах, использования чеков и т. д.[80] Во всяком случае, представляется, что работа, проделанная профессиональными юристами, позволила лучше регулировать банковское дело в Риме и по крайней мере ясно определяла, что законно, а что нет. Однако это не гарантировало того, что банкиры вели себя честно и воздерживались от использования к собственной выгоде денег, принятых на вклады до востребования. Существует рескрипт Адриана{11} пергамским торговцам, жаловавшимся на незаконные поборы и общую бесчестность банкиров. Кроме того, письменный документ из Миласы к императору Септимию Северу содержит решение городского совета и людей, желающих регулировать операции местных банкиров[81]. Все это указывает на то, что встречались— возможно, реже, чем в эллинистическом мире в целом, — нечестные банкиры, присваивавшие средства своих вкладчиков и в конечном счете разорявшиеся.

Банкротство христианского банка папы Каликста I.

Любопытный случай банковского мошенничества представляет биография папы и святого Каликста I (217–222 гг. н. э.), который, будучи рабом Христиана Карпофора, проводил от его имени банковские операции и принимал вклады от других христиан. Он, однако, разорился и при попытке спастись бегством был пойман своим хозяином. В конце концов он был прощен по просьбе обманутых им христиан[82].

Подробности о банкротстве Каликста сообщает приписываемый Ипполиту{12} труд «Опровержение всех ересей» (Refutatio omnium haeresium[83]), найденный в 1844 г. в женском монастыре на горе Атос. Банкротство Каликста случилось после очевидного инфляционного бума, за которым последовали тяжелый кризис доверия, падение ценности денег и разорение множества финансовых и торговых фирм по подобию повторяющихся кризисов, происходивших в Греции. Эти события имели место в правление императора Коммода между 185 и 190 гг. н. э.

Ипполит повествует, как Каликст, будучи рабом своего собрата Христиана Карпофора, открыл от его имени банковскую контору и принимал вклады вдов и христиан (влияние и численность которых росли). Однако.

Каликст обманом присвоил деньги и, будучи не в состоянии вернуть их по требованию, пытался бежать морем и даже предпринял попытку самоубийства. После ряда приключений его подвергли порке и приговорили к тяжелому труду на рудниках Сардинии. В конце концов он чудом оказался на свободе в числе других христиан, освобожденных по ходатайству любовницы императора Коммода христианки Марции. Тридцатью годами позднее, являясь уже вольноотпущенником, он в 217 г. избирается семнадцатым папой, а 14 октября 222 г. принимает мученическую смерть, будучи брошен в колодец язычниками во время мятежа черни[84].

Теперь понятно, почему даже святые отцы в своих Апостолических конституциях убеждали банкиров быть честными и сопротивляться множеству одолевающих их соблазнов[85]. Эти моральные увещевания, предостерегающие банкиров от искушений и напоминающие им об их обязанностях, постоянно использовались христианами, а некоторые даже пробовали проследить их происхождение от Священного Писания.

Societates Argentariae.

Характерной чертой банковского дела в Древнем Риме были банкирские ассоциации, или societates argentariae. Капитал ассоциации, из которого полагалось оплачивать долги, складывался за счет финансовых взносов ее членов. Однако, поскольку деятельность банков представляла особый общественный интерес, римское право устанавливало, что члены societates argentariae должны были гарантировать вклады всем своим имуществом[86]. Таким образом, общим принципом римского права была неограниченная солидарная ответственность членов ассоциации, направленная на то, чтобы минимизировать последствия мошенничества и злоупотреблений банкиров и защитить права вкладчиков на получение своих денег обратно в любое время[87].

Аргентарии вели дела в специальном месте, называемом taverna. Их книги отражали дебеты и кредиты текущих счетов клиентов. Книги римских банкиров квалифицировались в суде как доказательство и должны были вестись так, как установлено в editio rationum, где оговаривался способ датировки и ведения счетов[88]. Банкиров также называли mensarii, от слова mensa, или прилавок, на которых они изначально вели обмен денег. Подобно сегодняшним банковским лицензиям, mensa можно было передавать. Однако в Риме местами, где осуществлялись банковские операции, владело государство, поэтому передаче подлежало право на банковскую деятельность, выдаваемое государством. Передача могла включать передачу всей мебели и утвари taverna, а также финансовых активов и обязательств. Кроме того, банкиры создали гильдию для защиты общих интересов и добились значительных привилегии от императоров, особенно от Юстиниана. Некоторые из этих привилегий упоминаются в Своде гражданского права[89].

Причиной социально-экономического распада Римской империи стала инфляционная политика правительства, девальвировавшего деньги, и установление потолка цен на важнейшие товары, что, в свою очередь, вызвало общий дефицит этих товаров, разорение купцов и прекращение торговли между различными областями империи. Это стало и концом банков. В ходе серии экономических кризисов III–IV вв. н. э. разорилось большинство банков. В попытке сдержать социально-экономический упадок Империи были предприняты дополнительные меры принуждения и вмешательства государства, лишь ускорившие процесс распада и позволившие варварам (которых римские легионы прежде неоднократно побеждали и держали в страхе многие годы) завоевать и опустошить останки древней цветущей Римской империи. Падение классического римского мира стало началом длительного периода Средних веков. Банковское дело было вновь открыто в итальянских городах позднего Средневековья почти восемь столетий спустя[90].

3. Банкиры позднего Средневековья.

Падение Римской империи привело к прекращению большей части ее торговли и феодализации социально-экономических отношений. Беспрецедентное сжатие торговли и разделения труда стало серьезным ударом для финансовой деятельности, и прежде всего банковского дела. Последствия примитивизации экономической деятельности ощущались на протяжении несколько столетий. Лишь монастыри, будучи безопасными центрами социально-экономического развития, смогли сохранить экономические ресурсы. В этой связи важно упомянуть орден тамплиеров, основанный в 1119 г. в Иерусалиме для защиты христианских паломников, прибывших на Святую землю. Тамплиеры обладали значительными финансовыми ресурсами, полученными от грабежей во время военных кампаний и по завещаниям феодальных магнатов и господ. Они вели активную международную деятельность (насчитывалось более 9000 центров ордена Храма и две штаб-квартиры) и представляли собой военно-религиозный орден, а потому были надежными хранителями вкладов и пользовались огромным моральным авторитетом, обусловившим доверие людей. Понятно, что тамплиеры начали получать и простые, и иррегулярные денежные поклажи от частных лиц, с которых взималась плата за хранение. Тамплиеры также выполняли перевод средств и брали плату за их перевозку и охрану. Кроме того, они предоставляли ссуды из собственных ресурсов, не нарушая принцип сохранности вкладов до востребования. Орден процветал, внушая многим страх и зависть, пока король Франции Филипп Красивый не решил его уничтожить. Чтобы присвоить все богатства ордена, он осудил на сожжение всю его верхушку, включая Великого магистра Жака де Моле[91].

Конец XI — начало XII в. принесли умеренный всплеск деловой активности и торговли, в основном между итальянскими городами Адриатики (прежде всего Венеции), Пизы и позднее Флоренции. Эти города специализировались на торговле с Константинополем и Востоком. Значительный рост финансовой активности привел к возрождению банков, причем была воспроизведена модель, которую мы наблюдали в античном мире. Вначале банкиры уважали принципы права, пришедшие из Рима, и вели свои дела в соответствии с законом, избегая противоправного использования вкладов до востребования (т. е. денежной иррегулярной поклажи). Банкиры использовали или ссужали лишь деньги, полученные взаймы (т. е. срочные вклады), и только на оговоренный срок[92]. Однако банкиры снова поддались искушению использовать деньги вкладов до востребования для собственной выгоды. Постепенно этот процесс привел к злоупотреблениям и возобновлению операций с частичным резервированием. Власти, обычно, оказались не способны обеспечить соблюдение правовых принципов, а во многих случаях даже предоставляли привилегии и лицензии, поощряя ненадлежащие действия банкиров и получая от этого выгоду в форме ссуд и налоговых поступлений. Они даже создавали правительственные банки (например, Барселонский депозитный банк (Taula de Canvi), и другие, которые будут рассмотрены ниже)[93].

Возрождение банковских депозитных операций в европейском Средиземноморье.

Эббот Ашер в своей монументальной работе «Ранняя история банковских депозитных операций в европейском Средиземноморье»[94] исследует постепенное появление банковских операций с частичным резервированием в период позднего Средневековья, т. е. процесс, основанный на нарушении общего принципа права, состоящего в сохранении полной досягаемости tantundem в пользу вкладчика. Согласно Ашеру лишь в XIII в. некоторые частные банкиры начинают использовать деньги вкладчиков для собственной выгоды, положив начало банковским операциям с частичным резервированием, которые, в свою очередь, создали условия для кредитной экспансии. Ашер, вопреки широко распространенному мнению, считает это явление событием даже более значимым в истории банковского дела, чем появление эмиссионных банков (которые, во всяком случае, возникли намного позднее, в конце XVII в.). В главе 4 мы увидим, что исторически банковское дело было сформировано в большей степени практикой частичного резервирования, чем эмиссионной деятельностью, хотя выпуск банкнот без финансового покрытия вызывает те же экономические последствия, что и выдача кредитов из средств, принятых на вклады до востребования. Ашер утверждает, что «до последнего времени история эмиссионных банков заслоняла собой значимость собственно банковских депозитных операций во всех их формах, от примитивных до современных». В ироническом отзыве о преувеличенной важности, придаваемой экономистами проблеме эмиссионных банков по сравнению с более ранними, но столь же пагубными действиями депозитных банков, он заключает, что «спрос на бумажные деньги и вызванный этой проблемой теоретический интерес во многом способствовали неверным представлениям о сравнительной важности банкнот и депозитов. Подобно тому, как французские дипломаты „открыли“ Пиренеи в ходе дипломатического кризиса XVIII столетия, теоретики банковского дела „открыли“ депозиты в середине XIX столетия»[95]. На многочисленных примерах Ашер показывает, что современная банковская система выросла из частичного резервирования (т. е. непосредственно из мошенничества и соучастия в нем правительств, что Ашер подробно поясняет на примере каталонской банковской системы в позднее Средневековье), а не из эмиссионных банков, которые появились гораздо позднее.

Ашер указывает, что генуэзские банки XII в. в своих книгах проводили четкое различие между вкладами до востребования и срочными вкладами, оформляя последние как договоры займа, или mutuum[96]. Однако позднее банкиры стали постепенно использовать вклады до востребования в собственных интересах, положив начало инфляционному потенциалу современной банковской системы, т. е. ее власти создавать депозиты и предоставлять кредиты из ничего. В частности, по оценке Ашера, общие наличные резервы Барселонского депозитного банка составляли 29 % от суммы вкладов. Это означало, что возможности кредитной экспансии этого банка в 3,3 раза превышали его наличные резервы[97].

Ашер также выдвигает на первый план неспособность чиновников различных уровней обеспечить соблюдение [принципов] здоровой банковской практики, и прежде всего поддержание 100 %-ного коэффициента резервирования по вкладам до востребования. Более того, в конце концов власти начали предоставлять правительственные лицензии (т. е. привилегии, ius privilegium) на право работать на основе частичного резервирования. Однако при этом банки были обязаны гарантировать вклады[98]. Во всяком случае, правители обычно были первыми, кто пользовался выгодами мошеннической банковской деятельности, находя займы легким источником государственных финансов. Со стороны это выглядит так, будто банкирам предоставлялась привилегия выгодного использования денег вкладчиков в обмен на подразумеваемое согласие на то, что в значительной мере такое использование должно происходить в виде кредитов должностным лицам и финансирования правительства. Во многих случаях правители заходили настолько далеко, что создавали правительственные банки, чтобы напрямую пожинать немалые прибыли, приносимые банковской деятельностью. Как мы увидим, Депозитный банк Барселоны (Тaula de Canvi) был создан именно с этой целью.

Канонический запрет ростовщичества и depositum confessatum.

Запрещение ростовщичества тремя монотеистическими религиями (иудаизм, ислам и христианство) во многом усложнило и затемнило понимание средневековых финансовых практик. Марджори Грайс-Хатчинсон детально изучила средневековый запрет на взимание процентов и его последствия[99]. Она указывает, что, поскольку евреям не запрещалось ссужать неевреям деньги под проценты, они составляли большинство банкиров и финансистов христианского мира, по крайней мере, в первой половине Средних веков[100].

Канонический запрет на взимание процентов сильно осложнял средневековое банковское дело, но не потому, что банкиры (по утверждениям многих теоретиков) в попытках предложить полезные и необходимые услуги были вынуждены постоянно искать новые способы маскировки неизбежной уплаты процентов по ссудам. Когда банкиры ссужали деньги, полученные от клиентов в виде займа (т. е. как «срочный» вклад), они действовали как истинные финансовые посредники, занимаясь совершенно легитимными операциями и внося значительный вклад в повышение продуктивности экономики своего времени. Однако запоздалое признание Церковью законности процента следует расценивать не как полное одобрение банковского предпринимательства, но лишь как позволение банкам ссужать деньги, предоставленные третьими лицами, — иными словами, действовать в качестве финансовых посредников. Развитие церковной доктрины процента никоим образом не подразумевает дозволение банковского дела на началах частичного резервирования, т. е. своекорыстного использования банкирами вкладов до востребования (что часто означает предоставление кредитов за счет этих денег)[101].

Исследуемая нами понятийная путаница в значительной степени возникла в период Средневековья в результате канонического запрещения на взимание процентов. Один из главных трюков[102], придуманных для сокрытия фактических ссуд, предусматривающих уплату процентов, состоял в маскировке их под вклады до востребования. Посмотрим, как это делалось. Вначале вернемся к нашему обсуждению денежной иррегулярной поклажи в главе 1. Один из главнейших руководящих принципов, найденных для такого договора в Своде гражданского права, предусматривает, что, если хранитель не может вернуть поклажу по первому требованию, он не только виновен в краже за незаконное присвоение, но и обязан выплатить поклажедателю проценты за задержку платежа («Дигесты», XVI, III, 25, 1{13}). Следовательно, нас не должно удивлять, что на протяжении всего Средневековья для того, чтобы обойти каноническое право, множество банкиров и «вкладчиков» специально объявляли, что они являются сторонами договора денежной иррегулярной поклажи, тогда как на деле они были сторонами истинного договора займа (mutuum). Это был ложный вклад, который, несмотря на заявления обеих сторон, был вовсе не истинным вкладом, а договором займа (mutuum). Когда в конце оговоренного срока мнимый хранитель «не мог» возвратить «вклад», он был вынужден платить «штраф» в форме процентов за мнимую «задержку» платежа, что не имело никакого отношения к действительной причине «штрафа» (тому факту, что вся операция представляла собой заем). Маскировка займов под вклады стала эффективным приемом для обхода канонического запрета процентов и избежания серьезных светских и духовных санкций.

В конечном итоге depositum confessatum извратил правовую доктрину денежной иррегулярной поклажи, лишив определяющие ее догматы ясности и чистоты, унаследованные от классического Рима, и внеся путаницу, сохранявшуюся почти до нынешних дней. Фактически независимо от доктринальной позиции специалистов (решительно «против» либо «за» в разумных пределах) относительно ссуд под проценты различные подходы к depositum confessatum заставили теоретиков разобрать этот вопрос подробнее, чтобы провести четкое различие между договором денежной иррегулярной поклажи и договором mutuum. С одной стороны, догматики — знатоки канонического права, решительно разоблачавшие скрытые займы и осуждавшие выплату процентов, были склонны автоматически уравнивать договоры вклада и договоры mutuum. Они полагали, что разоблачением займов, которые они усматривали в каждом вкладе, можно положить конец отговорке depositum confessatum. В этом и состояла их ошибка: все вклады, даже сделанные с целью сохранения tantundem и всегда досягаемые для депонента, они приравнивали к deposita confessata. С другой стороны, авторитеты, сравнительно благосклоннее относившиеся к займам и процентам и искавшие способ сделать их приемлемыми для церкви, защищали depositum confessatum как род прекарного займа, или займа до востребования, который, согласно принципам «Дигест», оправдывает выплату процента.

Итогом противостояния этих доктрин стало то, что ученые пришли к мнению, будто «иррегулярность» [т. е. специфичность] договора денежной иррегулярной поклажи состоит не в том, что он представляет собой вклад определенного количества заменимых вещей (т. е. вещей, индивидуальные единицы которых неотличимы от других того же рода и tantundem которых поддерживался в постоянной досягаемости для поклажедателя), а в иррегулярности займов, всегда маскируемых под вклады[103]. Кроме того, банкиры, использовавшие depositum confessatum для маскировки займов под вклады и оправдания незаконной выплаты процентов, в конечном счете поняли, что доктрина, утверждающая, что под вкладами всегда скрываются займы, может быть чрезвычайно выгодной для них, позволяя отстаивать даже присвоение денег, которые в действительности были помещены на вклады до востребования и не получены взаймы. Таким образом, канонический запрет процентов возымел неожиданный эффект, затемнив ясное правовое определение договора денежной иррегулярной поклажи, данное древнеримскими юристами. На последовавшей за этим путанице, а также попытках юридически оправдать мошенничество банкиров и присвоение вкладов до востребования многим удалось неплохо нажиться. До конца XIX в. специалисты были не в силах разобраться в возникшем из-за этого юридическом хаосе[104].

Рассмотрим теперь три исторических примера, в совокупности иллюстрирующие развитие средневекового банковского дела: флорентийские банки XIV в., Барселонский депозитный банк (Taula de Canvi) XV в. и позднее и банк Медичи. Эти банки, как и все важнейшие банки позднего Средневековья, последовательно развивались по схеме, которую мы видели в античных Греции и Риме. Вначале банки уважали традиционные правовые принципы Свода гражданского права, т. е. вели операции со 100 %-ным резервированием, гарантировавшим сохранность tantundem и его постоянную доступность для вкладчика. Затем из-за жадности банкиров и соучастия правителей эти принципы постепенно начинали нарушаться, и банкиры стали заимствовать деньги из вкладов до востребования (зачастую для того, чтобы предоставить ссуду правителям). Это вызвало к жизни банковское дело с частичным резервированием и искусственную кредитную экспансию, которая на первой стадии, казалось, стимулировала быстрый экономический рост. Весь процесс в целом заканчивался экономическим кризисом и банкротствами банков, которые по наступлении экономического спада оказывались неспособны вернуть вклады до востребования и теряли доверие публики. Всякий раз, когда ссуды систематически выдавались из средств вкладов до востребования, наступавший в конечном итоге крах можно считать исторической константой банковского дела[105]. Кроме того, банкротства банков сопровождались сильным сжатием денежной массы (а именно нехваткой займов и вкладов), неизбежно вызывая экономический спад. Как мы увидим в следующих главах, ученым-экономистам понадобится почти пять столетий, чтобы понять теоретические причины этих процессов[106].

Банковское дело во Флоренции XIV в.

Во Флоренции банковская отрасль зародилась в конце XII — начале XIII в. и к XIV в. приобрела огромное значение. Наиболее важными банками владели семьи Аччайуоли, Бонаккорси, Коччи, Антеллези, Корсини, Уццано, Перендоли, Перуцци и Барди. Имеющиеся свидетельства показывают, что с начала XIV в. банкиры постепенно начали мошеннически использовать часть денег со вкладов до востребования, из ничего создавая значительные объемы инфляционного [expansionary] кредита[107]. Поэтому неудивительно, что увеличение денежной массы (в форме кредитной экспансии) породило искусственный экономический бум, за которым с неизбежностью последовал глубокий спад. Спад был спровоцирован не только массовым изъятием средств князьями Неаполя, но и неспособностью Англии выплатить займы и резким падением в цене долговых обязательств правительства Флоренции. Государственный долг Флоренции финансировался новыми спекулятивными кредитами, которые флорентийские банки создавали из ничего. Разразившийся всеобщий кризис доверия стал причиной банкротства перечисленных выше банков между 1341 и 1346 гг. Понятно, что эти банкротства нанесли ущерб всем владельцам вкладов, которые после длительного ожидания получали самое большее половину, треть или даже одну пятую часть своих средств[108]. К счастью, Виллани составил хронику финансово-экономических событий этого периода, обнаруженную и исследованную Карло Чиполлой. Согласно Виллани спад сопровождался масштабным сжатием кредита (описанным как mancamento della credenza, или «нехватка кредита»), которое еще более ухудшило экономические условия и вызвало серию банкротств в промышленности, ремесле и торговле. Глубоко изучив этот экономический спад, Чиполла метафорически описывает переход от экономического подъема к кризису: «Век гимнов Солнцу сменился веком плясок смерти{14}»[109]. Согласно Чиполле спад продолжался, пока, «благодаря» опустошительному воздействию чумы, радикально сократившей численность населения, предложение наличных и кредитных денег на душу населения приблизилось к предкризисному уровню и стало основой последующего восстановления[110].

Банк Медичи.

История банка Медичи стала известна благодаря исследованиям Раймона де Рувера, чьи исследования, в свою очередь, были дополнены открытием в 1950 г. конфиденциальных бухгалтерских документов Банка Медичи (libri segreti) в флорентийском Archivio di Stato[111]. Секретность этих гроссбухов выдает скрытую и постыдную природу действий банкиров (см. прим. 52), а также желание множества клиентов итальянских банков (среди которых знать, правители и даже папа) хранить деньги на тайных счетах. Открытие этих банковских книг — огромная удача, так как они позволяют нам глубже понять то, как действовал Банк Медичи в XV столетии.

Следует подчеркнуть, что изначально Банк Медичи не принимал вкладов до востребования. Вначале он принимал лишь срочные вклады, которые в действительности были истинными займами, предоставленными клиентом банку. Эти договоры mutuum назывались depositi a discrezione. Слова a discrezione указывают на то, что эти вклады были истинными займами, так что банк мог использовать их по своему усмотрению и свободно инвестировать их по меньшей мере на период срока вклада[112]. Discrezione также отсылает нас к проценту, который банк выплачивал клиенту, одолжившему ему деньги в форме срочного «вклада».

В своей книге Раймон де Рувер предпринимает полное и детальное исследование развития и злоключений Банка Медичи на протяжении его столетней истории. Для наших целей необходимо лишь подчеркнуть, что в какой-то момент этот банк начал принимать вклады до востребования и частично использовать их неподобающим образом, как если бы это были займы. Данный факт документально зафиксирован в libri segreti. В книгах за март 1442 г. каждая запись о вкладе до востребования сопровождается примечанием на полях, указывающим вероятность того, что вкладчик востребует свои деньги[113].

Бухгалтерский баланс лондонского отделения банка Медичи, датированный 12 ноября 1477 г., показывает, что значительная часть задолженности банка соответствовала вкладам до востребования. По оценке самого Раймона де Рувера, в какой-то момент первичные резервы банка покрывали менее 50 % обязательств по вкладам до востребования[114]. Применив стандартный критерий, используемый Ашером, получим, что степень расширения кредита вдвое превышает полученные банком вклады до востребования. Очевидно, однако, что по мере увеличения «возраста» банка это соотношение постепенно ухудшалось, особенно после 1464 г., в котором банк начал испытывать трудности, нараставшие с течением времени. Корни общего банковско-экономического кризиса, разрушившего Банк Медичи, напоминают кризисы, выявленные Карло Чиполлой в его исследовании Флоренции XIV в. Кредитная экспансия за счет присвоения банкирами вкладов до востребования вызвала искусственный подъем, питаемый увеличением денежной массы и краткосрочными последствиями, которые представлялись «благоприятными». Однако, поскольку этот процесс проистекал из увеличения денежной массы, а именно кредита, не обеспеченного ростом реальных сбережений, разворот тенденции был неизбежен, как подробно объясняется в главе 4 и последующих. Именно это и случилось в центрах деловой активности Италии во второй половине XV в. К сожалению, понимание Раймоном де Рувером экономических аспектов исторического процесса еще менее глубоко, чем продемонстрированное Чиполлой, и он доходит до утверждения, будто «причины общих кризисов остаются тайной»[115]. Однако в банкротстве Банка Медичи, а также других банков, значительная часть операций которых была основана на частичном резервировании, нет ничего удивительного. Хотя Раймон де Рувер и утверждает, что не понимает причин общего кризиса конца XV в., его методичный исторический отчет о финальном этапе деятельности Банка Медичи отражает все типичные признаки неотвратимого спада и кредитного сжатия, следующего за искусственной кредитной экспансией. Де Рувер объясняет, что Медичи были вынуждены перейти к политике ограничения кредита, требуя возвращения ранее выданных кредитов и пытаясь увеличить ликвидность банка. Кроме того, было показано, что на финальной стадии Банк Медичи работал с очень низким коэффициентом резервирования, который упал много ниже 10 % от общих активов и поэтому был недостаточен для удовлетворения обязательств банка в период спада[116]. В конце концов Банк Медичи разорился, и все его активы попали в руки кредиторов. Его конкуренты разорились по тем же причинам: нарушение традиционных принципов права, регулирующих денежную иррегулярную поклажу, неизбежно порождает неотвратимые последствия в виде искусственной экспансии и последующего экономического спада.

Банковское дело в Каталонии XIV–XV вв.: Taula de Canvi.

Появление в Барселоне частных банков по времени совпало с развитием частных банков в крупных деловых центрах Италии. В правление Хайме I Завоевателя (1213–1276) римское и готское право, регулирующее предпринимательство, было отменено и заменено «Обычаями Барселоны» (Usos de Barcelona). Позже кортесы (1300–1301) ввели полный и детализированный набор правил, регулирующих банковское дело. Они устанавливали полномочия, права и ответственность банкиров и предусматривали требования относительно гарантов. Некоторые из этих правил имеют прямое отношение к нашей теме.

К примеру, 13 февраля 1300 г. было установлено, что любой разорившийся банкир подвергнется поношению городским глашатаем по всей Барселоне и будет жить на хлебе и воде, пока полностью не возвратит своим кредиторам их вклады[117]. Кроме того, спустя год, 13 мая 1301 г. было решено, что условием деятельности банкиров должно стать дополнительное обеспечение, или гарантии третьих лиц, и что тем, кто этого не сделает, запретят расстилать скатерти по рабочим прилавкам. Цель этого правила состояла в том, чтобы всем было ясно, что эти банкиры не столь платежеспособны по сравнению с теми, кто использует скатерти, указывающие на то, что за ними стоят поручители. Банкир, нарушивший это правило (т. е. стеливший скатерть, не имея дополнительного обеспечения), признавался виновным в мошенничестве[118]. На первых порах эти предписания сделали банковскую систему Барселоны весьма платежеспособной, а банки в целом скорее всего уважали правовые принципы, регулирующие денежный банковский вклад.

Однако некоторые признаки говорят о том, что вскоре частные банкиры все же начали обманывать клиентов, и 14 августа 1321 г. правила, касающиеся банкротства банков, были изменены. Устанавливалось, что банкиры, не выполняющие свои обязательства в момент обращения клиента, будут объявляться банкротами, и если не оплатят долги в течение года, то подвергнутся публичному поношению, о чем по всей Каталонии будет объявлено глашатаями. Сразу после этого банкира обезглавят прямо перед его прилавком, а его имущество будет продано, чтобы расплатиться с кредиторами. Фактически это один из немногих исторических примеров, когда власти эффективно позаботились о защите общих принципов прав собственности в отношении договора денежного банковского вклада. Скорее всего, большинство разорившихся каталонских банкиров пытались спастись бегством или оплатить долги в течение года, однако существует документальное свидетельство, что по меньшей мере один банкир, некто Францеск Кастелло, в 1360 г. был обезглавлен прямо перед своим прилавком в полном соответствии с законом[119].

Несмотря на эти санкции, ликвидные фонды банков не соответствовали объему принятых вкладов до востребования. В результате в XIV в. банки в массовом порядке разорялись в ходе того же финансово-экономического спада, который уничтожил мир итальянских финансов и был исследован Карло Чиполлой. Хотя по некоторым признакам каталонские банки продержались чуть дольше итальянских (страшные кары за мошенничество, несомненно, работали на повышение коэффициентов резервирования), но документы показывают, что в конце концов каталонские банки также в целом оказались не способны исполнить свои обязательства. В следующий раз правила были изменены в 1397 г., когда публика стала жаловаться на то, что банкиры под различными предлогами отказываются возвращать деньги, предлагая «прийти позже» и производя выплаты малоценной разменной монетой (после долгих мытарств, и то, если клиенту повезет) и никогда — в золоте, которое первоначально было отдано на хранение[120].

Банковский кризис XIV в. не привел к повышению степени контроля и усилению защиты прав собственности вкладчиков. Вместо этого он привел к созданию муниципального государственного банка Taula de Canvi (Депозитного банка Барселоны). Банк создавался для того, чтобы принимать вклады и использовать их для финансирования городских расходов, а также выпускать государственные долговые сертификаты от имени города Барселона. Следовательно, Taula de Canvi представлял собой традиционную модель банка, созданного государственными властями для извлечения прямой выгоды из бесчестных банкирских барышей. Историю этого банка подробно изучил А. П. Ашер. Вполне предсказуемым образом спустя некоторое время банк был вынужден приостановить платежи (в феврале 1468 г.), так как большая часть его резервов была обращена в займы городу Барселона и банк оказался не в состоянии удовлетворить требования вкладчиков, желающих изъять наличные деньги[121]. После этого банк был реорганизован и постепенно наделялся все большими и большими привилегиями, такими, например, как монополия на все вклады, возникающие в результате судебных изъятий и конфискаций. Это был почти гарантированный источник постоянного дохода, используемый в качестве залога для ссуд на финансирование городских проектов. Банку Taula также была предоставлена монополия на все депозиты городских властей, опекунства и процессуальные поступления по наследствам. Эти средства депонировались и оседали в банке[122].

4. Банковское дело в царствование Карла V и доктрина Саламанкской школы[123].

Банковское дело времен царствования Карла V — хороший пример уже описанного нами сценария. Во-первых, массовый приток драгоценных металлов из Америки сместил экономический центр (по крайней мере временно) из торговых городов Северной Италии в Испанию, прежде всего в Севилью и другие деловые центры. Во-вторых, постоянно нуждаясь в средствах на проведение своей имперской политики, Карл V обратился к банковской системе как к источнику непрерывного финансирования. Тем самым он беспринципно использовал в своих интересах предоставляемую ею ликвидность и значительно укрепил традиционное сотрудничество власти и банкиров. Более замаскированное сотрудничество власти и банкиров в те времена уже было нормой. Кроме того, Карл V оказался неспособен предотвратить банкротство королевской казны, что имело весьма негативные последствия для испанской экономики и банкиров, финансировавших проекты монарха. Все эти события побуждали самые блестящие умы того времени, ученых Саламанкской школы, размышлять над финансовыми и банковскими операциями, свидетелями которых они были. Эти теоретики оставили нам несколько весьма ценных исследований, достойных подробного изучения. Сейчас мы приступим к рассмотрению каждого из этих исторических событий по порядку.

Развитие банковского дела в Севилье.

Раскрытием некоторых подробностей банковского дела в Севилье в правление Карла V мы обязаны Рамону Каранде[124]. Согласно Каранде огромную помощь его исследованию оказал найденный в архиве список банкиров, составленный перед конфискацией драгоценных металлов севильского «Торгового дома» (Casa de Contratacin) в 1545 г. Опустевшая казна заставила Карла V пренебречь фундаментальнейшими принципами права и захватывать средства везде, где их удавалось найти, в том числе и в хранилищах севильских банкиров. Все это так, но банкиры также нарушили основные принципы права, управляющие денежной иррегулярной поклажей, и использовали в своих частных сделках значительную долю средств из вкладов. Однако императорская политика прямой конфискации всех средств, остававшихся в их хранилищах, заставляла банкиров рутинно выдавать в виде ссуд третьим лицам большую часть денег, принятых на депозиты. Поскольку не было никакой гарантии того, что власти будут уважать банковские резервы (а собственный опыт банкиров говорил им о том, что при недостатке денег император не постесняется насильственно присвоить эти средства в форме принудительных займов короне), казалось более мудрым вложить основную массу денег из вкладов в ссуды частной промышленности и торговле, уклоняясь тем самым от конфискации и зарабатывая более высокую прибыль.

Практика конфискации вкладов — крайний пример традиционной склонности государственной власти наживаться на банковских прибылях путем экспроприации активов у тех, на ком лежит юридическая обязанность как можно лучше охранять чужие вклады. Поэтому понятно, что правители, будучи главными получателями выгоды от сомнительных действий банкиров, в конце концов стали оправдывать эти действия и наделять банкиров разного рода привилегиями, которые позволяли им продолжать операции на основе частичного резервирования, балансируя на грани законности.

В своей главной работе «Карл V и его банкиры» (Carlos V у sus banqueros) Рамон Каранде перечисляет наиболее именитых банкиров Севильи при Карле V: Эспиноза, Доминго де Лисаррасас, Педро де Морга, а также менее видных Кристобаля Франсискина, Диего Мартинеса, Хуана Иньигеса и Октавио де Негрона. Все они с неизбежностью разорились, преимущественно из-за недостатка ликвидности для выдачи изымаемых клиентами вкладов до востребования. Это указывает на то, что они работали на основе частичного резервирования, санкционированного лицензией или привилегией, полученной от города Севильи и от самого Карла V[125]. Мы не располагаем сведениями о точном коэффициенте резервирования, зато нам доподлинно известно, что во многих случаях они от своего имени вкладывали средства во флот, использовавшийся для торговли с Америкой, в сбор налогов и т. д. Подобные рискованные предприятия всегда чрезвычайно соблазнительны, так как в случае успешного завершения приносят огромные прибыли. Более того, как упоминалось выше, периодические конфискации банковских вкладов из драгоценных металлов лишь сильнее поощряли банкиров продолжать незаконные действия. В результате в 1579 г. разорился банк Эспинозы, а сам он вместе со старшими партнерами был заключен в тюрьму. Банк Доминго де Лисаррасаса разорился в марте 1553 г., когда не смог уплатить более 6,5 млн мараведи, а банк Педро Морга, начав операции в 1553 г., разорился в 1575 г., во время второго банкротства Филиппа II. Менее видные банки разделили ту же участь. Любопытный комментарий на эту тему принадлежит Томасу Грэшему. Он ездил в Севилью с распоряжением забрать 320 тыс. дукатов наличными, для чего получил необходимую лицензию от императора и королевы Марии. Грэшем изумлялся тому, что в городе, получившем сокровища Индий, возможен такой дефицит денег. То же самое касалось рынков, и Грэшем опасался, что, как только он закончит изъятие, все банки города приостановят платежи[126]. К сожалению, Рамон Каранде использует настолько негодный аналитический инструментарий, что в его интерпретации причинами банкротства банков служат исторические случайности: погоня за драгоценными металлами, постоянно угрожавшая платежеспособности банков; безрассудные личные деловые операции банкиров (участие в судовом фрахте, заморской торговле, страховании, разного рода спекуляциях и т. п.), из-за которых они постоянно оказывались в затруднительном положении; периодические конфискации королевским казначейством ценностей и его постоянная нужда в ликвидности. Каранде ни разу не упоминает следующую цепочку событий: банковское дело на началах частичного резервирования привело к искусственной кредитной экспансии, не подкрепленной реальными сбережениями; это, наряду с инфляцией драгоценных металлов в результате их притока из Америки, вызвало искусственный экономический бум, а последний, в свою очередь, привел к экономическому кризису и неизбежный спаду — и именно в этом состояла истинная причина банковских банкротств.

К счастью, интерпретация событий, данная Карло Чиполлой в исследовании экономического и банковского кризисов второй половины XVI в. отчасти компенсирует отсутствие теории у Рамона Каранде. Хотя этот анализ относится только к итальянским банкам, он также непосредственно применим к финансовой системе Испании ввиду близости финансовых и торговых путей этих двух стран[127]. Чиполла поясняет, что во второй половине XVI в. денежная масса (то, что мы сегодня называем агрегатами М1 и М2) включала большие суммы «банковских денег», или депозитов, созданных из ничего банкирами, которые не поддерживали 100 %-ное резервирование денег по вкладам до востребования. Это вызвало период искусственного экономического роста, который начал разворачиваться вспять во второй половине XVI в., когда, испытывая экономические трудности, занервничали вкладчики, в результате чего наиболее значительные флорентийские банки начали лопаться.

Согласно Чиполле в Италии фаза экспансии была спровоцирована директорами банка Риччи, которые направили значительную долю клиентских вкладов на покупку государственных ценных бумаг и выдачу ссуд. Другие частные банки были вынуждены следовать той же политике кредитной экспансии, поскольку их руководство желало сохранить конкурентоспособность, уровень прибыли и долю рынка. Этот процесс положил начало кредитному буму, обернувшемуся периодом гигантского искусственного роста, который вскоре развернулся вспять. В 1574 г. одна прокламация обвинила банкиров в отказе возвращать вклады наличными и осуждала за то, что они «платят чернилами». Банкирам становилось все труднее и труднее возвращать вклады живыми наличными деньгами, и венецианские города начали испытывать значительную нехватку денег. Ремесленники не могли ни изъять свои вклады, ни рассчитаться с долгами. Последовавшее резкое сжатие кредита (т. е. дефляция) сопровождалось тяжелым экономическим кризисом, который и исследует Чиполла в своей интересной работе. С теоретической точки зрения исследование Чиполлы сильнее работы Рамона Каранде, хотя оно также не вполне адекватно, поскольку в нем делается больший акцент на кризисе и сжатии кредита, а не на предыдущей стадии искусственной кредитной экспансии, в которой и коренится все зло. В свою очередь, причиной фазы кредитной экспансии является невыполнение банкирами обязательства сохранять tantundem и обеспечивать его 100 %-ную неприкосновенность[128].

Длительные отношения между Карлом V и членами известной банкирской династии Фуггеров имели международное значение. Аугсбургские Фуггеры начинали с торговли шерстью и серебром, а также специями между своим городом и Венецией. Позднее они сосредоточились на банковском деле, и в дни своего расцвета банкирский дом Фуггеров насчитывал 18 отделений по всей Европе. Они предоставили ссуду для финансирования императорских выборов Карла V, а позднее неоднократно финансировали его затеи, получая в залог и грузы серебра из Америки, и разрешение собирать налоги. Их предприятие зашло в тупик и едва избежало банкротства в 1557 г., когда Филипп II де-факто приостановил платежи кредиторам короны, а Фуггеры до 1634 г. продолжали получать ренту от сдачи в аренду земель, принадлежавших военным орденам[129].

Саламанкская школа и банковское дело.

Описанные выше финансовые и банковские события не остались незамеченными представителями прославленной Саламанкской школы, которые, согласно самым тщательным исследованиям, проложили путь к современной субъективистской теории ценности, разработанной австрийской экономической школой[130].

Хронологически первой работой, которую мы будем рассматривать и которая, возможно, наиболее значима для нашего тезиса, является «Наставление для торговцев» (Instruccin de mercaderes), написанное доктором Луисом Саравиа-де-ла-Калье и опубликованное в Медина дель Кампо. Автор резко критикует банкиров, называя их «жадными обжорами, которые все глотают, все уничтожают, все запутывают, все крадут и пачкают, подобно гарпиям Финея»[131]. Он пишет, что банкиры «выходят на улицу и площадь со своими столами, стульями, денежными ящиками и книгами, как проститутки в бордель со своим стулом» и, получив необходимую лицензию и гарантии, требуемые законом королевства, начинают собирать вклады с клиентов, которым предлагают ведение счетов и кассовые услуги, производят платежи с клиентских счетов согласно приказам [клиентов] и даже платят проценты по таким вкладам.

При помощи обоснованных юридических доводов Саравиа-де-ла-Калье показывает, что процент несовместим с природой денежного вклада, и что в любом случае банкир должен получать плату за хранение и обеспечение сохранности денег. Он даже строго упрекает клиентов, которые вступают в подобные сделки с банкирами: «И ты, торговец, достоин осмеяния, если скажешь, что не одалживал деньги, но отдавал их на хранение, ибо кто и когда видел плату от хранителя? Это ему обычно платят за труды по обеспечению сохранности вклада. Кроме того, если теперь ты доверяешь свои деньги барышнику в виде займа или вклада и получаешь часть прибыли, этим ты также заслуживаешь часть вины, и даже большую часть»[132]. В главе 12 своей книги Саравиа-де-ла-Калье четко выделяет две принципиально различные операции, выполняемые банкирами: вклады до востребования и срочные «вклады». В первом случае клиенты доверяют банкирам свои деньги «безвозмездно», без получения процента, «так, чтобы деньги были и в большей безопасности, и в большей доступности для осуществления платежей, и чтобы избежать беспокойства и неприятностей в связи с их охраной и пересчетом, а еще потому, что в благодарность за такое хорошее дело, что они творят для ростовщика, отдавая ему свои деньги, буде случится так, что у них не останется денег под его попечением, то он также закроет глаза на небольшой перерасход и не возьмет процентов»[133]. Вторая операция, срочный «вклад», весьма отлична от первой и является истинным займом, или mutuum, который предоставляется банкиру на определенный срок и приносит проценты. Саравиа-де-ла-Калье осуждает такие сделки в соответствии с традиционной канонической доктриной о ростовщичестве. Кроме того, он заявляет, что при вкладе до востребования вкладчик должен платить банкиру, «поскольку они помещают деньги [на хранение], они должны платить за их сохранность и не должны получать столько прибыли, сколько дозволяют законы, если вносят деньги или имущество, которые требуют сохранения»[134]. Саравиа-де-ла-Калье продолжает осуждать клиентов, которые эгоистически стараются нажиться на незаконной деятельности банкиров, делая вклады и ожидая от банкира выплаты процентов. По его яркому выражению, «тот, кто вносит деньги тому, о котором известно, что он не хранит их, но тратит, тоже не свободен от греха, пусть и простительного. Он поступает подобно тому, кто отдает девственницу развратнику, а лакомство— обжоре»[135]. Кроме того, вкладчик не облегчает свою вину, полагая, что банкир позаимствует или использует деньги других людей, а не его. «Он думает, что банкир будет хранить внесенные им деньги и не пустит их в дело, чего нельзя ожидать ни от кого из этих барышников. Напротив, банкир вскорости отдаст его вклад для получения прибыли, стремясь нажиться на нем. Как банкиры, платящие 7 и даже 10 % тем, кто предоставляет им деньги, могли бы вести свое дело, не используя вклады? Даже если бы было ясно показано, что вы не совершаете греха (хотя это не так, а как раз наоборот), то ростовщик, безусловно, грешит, когда обделывает свои дела на ваши деньги, а он определенно использует ваши деньги, чтобы красть имущество ваших ближних»[136]. Доктрина Саравиа-де-ла-Кал- лье весьма последовательна, поскольку корыстное использование банкирами денег, помещенных на вклад до востребования (путем предоставление ссуд), незаконно и подразумевает тяжкий грех. Эта доктрина совпадает с той, которая изначально установлена классиками римского права и которая выводится из самой сущности, цели и правовой природы договора денежной иррегулярной поклажи, исследованного нами в главе 1.

Саравиа-де-ла-Калье ярко описывает чрезмерные прибыли банкиров, которые они извлекают путем незаконного присвоения вкладов, вместо того, чтобы удовлетвориться более скромным доходом, получаемым от простого хранения и сохранности вкладов. Его объяснение весьма наглядно: «Если вы получаете заработок, он должен быть умеренным и достаточным для вашего содержания, а не чрезмерной награбленной добычей, из которой вы строите великолепные дома, покупаете плодородные поместья, платите слугам, содержите свои семьи в расточительной роскоши, задаете пиры и одеваетесь столь роскошно, в особенности, если вы были бедны, прежде чем начали обделывать свои дела, оставив свое скромное ремесло»[137]. Кроме того, Саравиа-де-ла-Калье поясняет, что банкиры часто подвержены разорению, и даже дает беглый теоретический анализ, показывающий, что за фазой экспансии, вызванной искусственным расширением кредита, предоставляемого этими «барышниками», неизбежно следует спад, при котором неуплата долгов влечет за собой цепочку банковских банкротств. Он добавляет, что «торговец не платит барышнику, приводя его к разорению; тот приостанавливает платежи, и все пропало. Всем известно, что ростовщики — начало, основа и даже причина всего этого, потому что не будь их, каждый использовал бы лишь те деньги, что есть у него, и не более; и товар стоил бы то, чего он стоит, и не более, и никто не запрашивал бы более справедливой наличной цены. Поэтому прекратить допускать этих барышников в пределы Испании, удалить их как от двора, так и из страны вообще было бы достойным деянием правителей, потому что ни один народ мира не терпит их»[138].

Мы знаем, что утверждение о том, будто бы власти других стран контролировали деятельность банкиров успешнее испанских властей, не соответствует действительности. Наоборот: тоже самое происходило везде или почти везде, и правители в конце концов предоставляли банкирам привилегии, позволявшие им корыстно использовать деньги вкладчиков в обмен на возможность наживаться на банковской системе, предоставляющей средства быстрее и легче, чем налоги.

Подытоживая свой анализ, Саравиа-де-ла-Калье утверждает, что «христианин ни при каких условиях не должен давать свои деньги этим барышникам, потому что, если, делая это, он совершает грех (а это именно так), он должен воздерживаться от греха, а если не совершает греха, он должен воздерживаться, чтобы не ввести в грех ростовщика». Далее он добавляет, что непользование услугами банкиров приносит дополнительные выгоды: вкладчики «если ростовщик приостановит платежи, это не станет для вкладчиков потрясением, а если он разорится, что нередко случается при попущении Господа Бога нашего, то да сгинут и он, и его хозяева вместе с нечестивым барышом»[139]. Как мы видим, умный и не без юмора анализ Саравиа-де-ла-Калье безупречен и непротиворечив. Однако, критикуя банкиров, он слишком сильно упирает на то, что те взимают и платят проценты в нарушение канонического запрета, вместо того, чтобы подчеркнуть незаконное присвоение вкладов до востребования. Другой автор, рассматривающий договор денежной иррегулярной поклажи, — Мартин де Аспилькуэта, более известный как «доктор Наварро».

В своей книге «Заключительный комментарий по поводу вексельных курсов» (Comentario resolutorio de cambios), впервые изданной в конце 1556 г. в Саламанке, Мартин де Аспилькуэта явно ссылается на «банковское дело обеспечения сохранности», обслуживающее банковский договор денежной иррегулярной поклажи. Для Мартина де Аспилькуэты банковское дело обеспечения сохранности, или договор иррегулярной поклажи, совершенно справедлив и означает, что банкир — это «попечитель, хранитель и гарант денег, которые ему переданы или у него обменены с любой целью теми, кто отдает или посылает ему деньги, и он обязан производить платежи торговцам или лицам, которым вкладчики хотят заплатить тем или иным способом; с которых он может брать справедливую для государства или для вкладчика плату, потому что это занятие и ответственность полезны для республики и не содержат несправедливости, и справедливо, если тот, кто трудится, зарабатывает свою оплату. А труд менялы состоит в том, чтобы получать, охранять и держать наготове деньги множества торговцев, записывать и вести их счета с великими сложностями и риском время от времени совершить ошибку в своих записях и в других вещах. Такое соглашение можно оформить договором, по которому один обязывается держать деньги другого во вкладе, производить платежи и вести записи, как оговорено ими, и т. д., как если бы это было соглашение о найме на работу, каковой договор общеизвестен, справедлив и благословлен»[140]. Как мы видим, Мартин де Аспилькуэта рассматривает договор денежной иррегулярной поклажи как абсолютно законный договор, посредством которого люди поручают хранение своих денег профессионалу, т. е. банкиру, который должен сохранять их как добрый родитель и держать их в постоянной доступности для вкладчиков, предоставляя любые кассовые услуги, которые могут им потребоваться. Он также имеет право взимать со вкладчика плату за свои услуги. По сути Мартин де Аспилькуэта считает, что именно вкладчики должны платить хранителю или банкиру и никогда — наоборот, поэтому вкладчики «платят в возмещение за труды и заботы менялы, принимающего и сохраняющего их деньги», а банкиры должны вести «свои дела честно и удовлетворяться справедливым заработком, который получают от тех, кто у них в долгу, и от тех, чьи деньги они сохраняют и чьи счета ведут, а не от тех, кто ничего им не платит»[141]. Кроме того, стараясь прояснить проблему и избежать неправильного понимания, Мартин де Аспилькуэта, используя те же доводы, что и доктор Саравиа-де-ла-Калье, явным образом осуждает клиентов, которые не желают платить за хранение своих вкладов и даже пытаются нажиться на проценте от них. Доктор Наварро заключает, что.

«в обмене такого рода грех совершают не только менялы, но и… те, кто доверяет им деньги для сохранения так, как описано выше. Они затем отказываются платить [банкиру] вознаграждение и требуют прибыли, заработанной при помощи их денег и полученной от тех, кто платит наличными. И, если менялы запрашивают плату, клиенты уходят от них к другим. Поэтому, чтобы сохранить таких клиентов, банкиры отказываются от платы и вместо этого берут деньги у тех, кто ничего им не должен»[142].

В книге «Трактат о сделках и договорах» (Suma de tratos у contratos, Севилья, 1571) Томас де Меркадо анализирует банковское дело в том же духе, что и предыдущие авторы. Он начинает с верного утверждения о том, что вкладчики должны платить банкирам за их труды по обеспечению сохранности денежных вкладов, заключая, что «среди банкиров бытует общее правило брать плату с тех, кто хранит деньги в их банке (твердую ежегодную ставку или ставку с каждой тысячи), потому что банкиры оказывают услуги вкладчикам и сохраняют их имущество»[143]. Однако Томас де Меркадо иронически указывает на то, что банкиры Севильи настолько «щедры», что берутся хранить вклады без всякой платы: «…таковые в этом городе и вправду настолько царственны и благородны, что не берут платы»[144]. Томас де Меркадо замечает, что эти банкиры и не нуждаются в оплате, потому что огромные денежные суммы, получаемые ими в форме вкладов, зарабатывают для них существенные прибыли, будучи вложены в их частные сделки. Следует подчеркнуть, что, по нашему мнению, Томас де Меркадо просто констатирует факт и не заявляет о своем признании таких действий легитимными, как, по-видимому, представляется многим современным авторам (среди которых, например, Реституто Сьерра Браво и Франсиско Камачо)[145]. Верно как раз обратное. Сточки зрения строгой римской доктрины и сущности правовой природы договора денежной иррегулярной поклажи, исследованных в главе 1, из всех схоластов именно Томас де Меркадо наиболее ясным образом демонстрирует, что передача собственности при иррегулярной поклаже не подразумевает сопутствующего перехода доступности tantundem, и потому (для всех практических целей) полной передачи собственности не происходит. Он сам очень хорошо это сформулировал:

«Они [банкиры] должны понимать, что деньги— не их, но принадлежат другим, и бесчестно то, что, используя их, они [банкиры] прекращают служить их владельцу».

Томас де Меркадо добавляет, что банкиры должны соблюдать два фундаментальных принципа. Первый принцип состоит в том, что они не должны «раздевать банки догола, так что не смогут покрыть получаемые чеки, будучи неспособны заплатить по ним, так как, потратив и вложив деньги в темные дела и другие сделки, они, несомненно, совершают грех… Второй: они не должны вовлекаться в рискованные сделки, потому что они совершают грех, даже если сделка прошла успешно, из-за вероятности того, что эти банкиры окажутся неспособны исполнить свои обязательства и причинят тяжкий ущерб тому, кто доверился им»[146]. Хотя эти рекомендации могут служить признаком того, что Томас де Меркадо отказывается одобрять некий частичный резерв, важно иметь в виду, что он весьма решительно выражает свое юридическое заключение о том, что деньги на вкладе в конечном счете принадлежат не банкиру, а вкладчикам, и заявляет, что никто из банкиров не выполняет двух сформулированных им рекомендаций: «…однако, если дела идут хорошо, а обстоятельства благоприятны, трудно обуздать алчность, и никто из них не принимает во внимание эти предупреждения и не выполняет эти условия»[147]. По этой причине он считает весьма полезными введенные Карлом V регламенты, запретившие банкирам заключать личные сделки, дабы избавить их от искушения бесконечно финансировать такого рода сделки за счет денег вкладчиков[148].

В конце главы 4 «Суммы о сделках и договорах» Томас де Меркадо заявляет, что банкиры Севильи хранят вклады из денег и драгоценных металлов, принадлежащие торговцам, которые торгуют с Новым Светом, и, располагая столь значительными вкладами, они «делают огромные вложения», получая изрядные прибыли. Здесь он не осуждает эту практику открыто, но следует помнить, что рассматриваемый отрывок представляет собой описание фактического положения дел, а не суждение о правомерности. Однако в уже упоминавшейся нами главе 14 он рассматривает вопрос правомерности более глубоко. Томас де Меркадо приходит к выводу, что банкиры «также вовлечены в размен денег и фрахты; банкиры в этом государстве принимают участие в чрезвычайно широком круге сделок, шире океана, но иногда простирают свои операции настолько широко, что становятся слишком тонки, [рвутся] и все пропало»[149].

Среди схоластов в трактовке доктрины договора денежной иррегулярной поклажи сильнее всего заблуждались Доминго де Сото и (особенно) Луис де Молина с Хуаном де Луго. Эти теоретики поддались влиянию традиции средневековых комментаторов, рассмотренной в разделе 2 этой главы, и в особенности доктринальной неясности, связанной с depositum confessatum. Де Сото и особенно Молина рассматривают иррегулярную поклажу как заем, при котором и собственность, и полная доступность tantundem передаются банкиру. Однако они полагают, что практика предоставления ссуд третьим сторонам из принятых на хранение средств законна, пока банкир действует «благоразумно». Доминго де Сото можно считать первым их тех, кто поддержал этот тезис, пусть и весьма косвенно. Действительно, в книге 6, вопрос 11 его сочинения «О справедливости и праве» (La justicia у el derecho, 1556) мы читаем, что банкиры имеют «обычай, как говорится, брать на себя обязательство возвратить сумму денег большую, чем принятая на хранение, если торговец делает свой вклад в наличных деньгах. Я дал меняле десять тысяч, так что он будет обязан отдать мне двенадцать или даже пятнадцать, потому что наличные деньги для него очень выгодны. Никто не видит в этом никакого зла»[150]. Другой типичный пример создания кредита, который Доминго де Сото склонен принять, состоит в ссуде в форме учета векселей, финансируемой из клиентских вкладов.

Однако из всех схоластов именно иезуит Луис де Молина наиболее отчетливо поддержал ошибочную доктрину банковского договора денежной иррегулярной поклажи[151]. Действительно, в «Трактате о вексельных курсах» (Tratado sobre los cambios, 1597) он поддерживает средневековую теорию о том, что иррегулярная поклажа представляет собой договор займа (mutuum) в пользу банкира — договор по которому передается не только собственность, но также и полная доступность tantundem, откуда следует, что банкир может законно использовать эти деньги в своих интересах в форме ссуд или любым иным способом. Посмотрим, как он формулирует этот довод:

«Потому что эти банкиры, подобно всем остальным, и есть истинные владельцы денег, если деньги хранятся в их банках, и тем они отличаются от других хранителей… так что они получают деньги как заем до востребования и, следовательно, на свой собственный риск».

Далее он еще яснее указывает, что.

«такой вклад в действительности является займом, как уже говорилось, и собственность на переданные на хранение деньги переходит к банкиру, так что если они и потеряны, то потеряны именно в пользу банкира»[152].

Эта позиция противоречит доктрине, которую Луис де Молина поддерживает в «Трактате о займах и ростовщичестве» (Tratado sobre los prstamos y la usura), где он указывает, что срок является существенным элементом во всех договорах займа и что если срок займа не предусмотрен явным образом и не установлена дата возврата, «необходимо решение судьи относительно срока займа»[153].

Кроме того, Луис де Молина игнорирует все аргументы, представленные в главе 1 и демонстрирующие, что договор иррегулярной поклажи не имеет ничего общего ни по природе, ни по правовой сущности с договором займа (mutuum). По этой причине его попытка отождествить эти два договора есть явный шаг назад не только по сравнению с куда более последовательными взглядами Саравиа-де-ла-Калье и Мартина де Аспилькуэты, но и относительно истинной правовой сущности этого договора, разработанной в древнеримской юриспруденции. По этой причине странно, что такой яркий и проницательный мыслитель, как Луис де Молина, не осознал крайней опасности согласия с нарушением общих принципов права, регулирующих иррегулярную поклажу, и утверждал, что «никогда не бывает так, что все вкладчики настолько нуждаются в деньгах, что не оставят на хранении много тысяч дукатов, которые банкир может вложить в дело, и либо заработать прибыль, либо понести убыток»[154]. Молина не признает, что тем самым не только нарушается существенная цель договора (хранение и обеспечение сохранности), но также появляется стимул для всякого рода незаконных сделок и злоупотреблений, которые неизбежно влекут за собой экономический спад и разорение банков. Если не уважается традиционный принцип права, требующий постоянного хранения tantundem в пользу вкладчика, то не существует ясного способа избежать разорения банков. Кроме того, очевидно, что смутных, неопределенных советов вида «старайся действовать благоразумно» и «не ввязывайся в рискованные сделки» недостаточно, чтобы помочь в предотвращении крайне пагубных социально-экономических последствий, вызываемых банковским делом на основе частичного резервирования. Во всяком случае, Луис де Молина по крайней мере побеспокоился о том, чтобы заявить: «Важно предупредить, что [банкиры] совершают смертный грех, если используют в своих собственных сделках деньги, принятые ими в виде вкладов, а потом не могут в установленный срок передать суммы, которые вкладчики просят выдать либо заплатить [третьей стороне] из средств, переданных на хранение… Кроме того, смертный грех они совершают и тогда, когда принимают участие в сделках, несущих риск того, что они не смогут вернуть вклады. Например, посылая за моря столько товаров, что, если судно утонет или будет захвачено пиратами, они не смогут вернуть вклады, даже распродав все свои активы. А невиновны они в смертном грехе лишь тогда, когда дела идут плохо, но также и тогда, когда они идут хорошо. Так происходит, когда они наудачу причиняют вред вкладчикам и гарантам, чьи гарантии требуются для приема депозитов»[155]. Мы находим примечательным это предупреждение Луиса де Молины и в то же время поражены тем, что он не увидел глубокого противоречия между этим предупреждением и своим же явным приятием «благоразумных» банковских операций с частичным резервированием. Вне зависимости от того, насколько банкиры благоразумны, реальность такова, что единственный надежный способ избежать рисков и гарантировать вкладчикам постоянную доступность вкладов — это поддерживать постоянный 100 %-ный коэффициент резервирования[156].

5. Новая попытка легитимного банковского дела: Банк Амстердама. Банковское дело в XVII–XVIII вв.

Банк Амстердама.

Последняя серьезная попытка основать банк на началах общих принципов права, регулирующих денежную иррегулярную поклажу, и установить эффективную систему государственного контроля для того, чтобы удовлетворительным образом определить и защитить права собственности вкладчиков, была предпринята при создании в 1609 г. Муниципального Банка Амстердама. Он был основан после длительного периода денежного хаоса и мошеннического банковского дела на основе частичного резервирования. Предназначенный положить конец такому состоянию дел и восстановить порядок в финансах, Банк Амстердама приступил к операциям 31 января 1669 г., получив название «Вексельный банк»[157]. Отличительным признаком Банка Амстердама в момент его создания была приверженность универсальным принципам права, регулирующим денежную иррегулярную поклажу. Говоря более определенно, он был основан на принципе, согласно которому обязательство банка-хранителя по договору денежной иррегулярной поклажи состоит в поддержании постоянной доступности tantundem для вкладчика, т. е. в поддержании 100 %-ного коэффициента резервирования в отношении вкладов до востребования. Эта мера была направлена на то, чтобы гарантировать легитимность банковского дела и предотвратить злоупотребления и банковские банкротства, которые исторически происходили во всех странах, где государство не только не трудилось преследовать и объявлять незаконными злоупотребление деньгами с банковских вкладов до востребования, но, напротив, доходило до того, что в обмен на фискальные выгоды предоставляло банкирам разного рода привилегии и лицензии, разрешающие им мошеннические операции.

На протяжении очень долгого времени, свыше 150 лет Банк Амстердама тщательно соблюдал условия, на которых был основан. Свидетельства показывают, что в первые годы существования, между 1610 и 1616 гг., вклады в банк и его наличные резервы практически совпадали, приближаясь к 1 млн флоринов. С 1619 по 1635 г. вклады увеличились почти до 4 млн флоринов, а наличные резервы превысили 3,5 млн. После этого небольшого нарушения баланса равновесие было восстановлено в 1645 г., когда вклады составили 11 280 000 флоринов. В последующие годы равновесие и рост оставались более или менее стабильными, и в XVIII в., между 1721 и 1722 гг., банковские депозиты составляли 28 млн флоринов, а запас наличности приближался к этому объему, составляя 27 млн флоринов. Огромный приток вкладов в Банк Амстердама происходил, помимо прочих причин, благодаря тому, что он играл роль убежища для капиталов, спасаемых от сумасшедшей инфляционной спекуляции, вызванной системой Джона Ло во Франции в 1720-х годах. (Ниже этот вопрос будет рассмотрен подробнее.) Так продолжалось до 1772 г., когда и вклады, и резерв наличности составили от 28 до 29 млн флоринов. Все это время Банк Амстердама поддерживал 100 %-ный резерв наличности, что позволяло при всех кризисах удовлетворять все запросы на изъятие средств, внесенных на вклады. Так было и в 1672 г., когда вызванная военной угрозой со стороны Франции паника спровоцировала массовое изъятие денег из голландских банков, большинство которых было вынуждено приостановить платежи (как это случилось с Банком Роттердама и Банком Миддельбурга). Банк Амстердама оказался исключением и совершенно логично не испытал никаких проблем с возвратом вкладов. Как следствие вера в его устойчивость укрепилась, и Банк Амстердама стал объектом восхищения всего цивилизованного экономического мира того времени. Пьер Вилар указывает, что в 1699 г. французский посол писал королю: «Из всех городов Объединенных Провинций Амстердам, несомненно, превосходит остальных по величию, богатству и масштабам торговли. Даже в Европе немногие города могут сравниться с ним в двух последних отношениях; торговля его простирается на половину земного шара, а богатство столь велико, что в течение войны он предоставлял по 50 млн в год, если не больше»[158]. В 1802 г., как мы увидим, Банк Амстердама стал деградировать и нарушать принципы, на которых был основан, но все еще обладал огромным престижем, что и отмечал французский посол в Амстердаме:

«С окончанием морской войны, которая держала сокровища рудников запертыми в испанских и португальских колониях, Европа внезапно наводнилась золотом и серебром в количествах, превышающих потребность, так что, попав в обращение, они сразу упали бы в цене. Предвидя это, амстердамцы поместили металл в слитках в Банк, где его хранение осуществлялось с очень низкими издержками для них, и время от времени брали оттуда понемногу, чтобы посылать в другие страны, когда рост курса делал это оправданным. Эти деньги, которые, будь им позволено наводнить [рынки] слишком быстро, чрезвычайно повысили бы цены на все (к великому несчастью всех тех, кто живет на фиксированные и ограниченные доходы), были постепенно распределены по многим каналам, оживляя промышленность и поощряя торговлю. Тогда Банк Амстердама действовал не только в соответствии с частными интересами коммерсантов города, но вся Европа обязана ему большей устойчивостью цен, равновесием обмена и более постоянным соотношением между двумя монетными металлами; и если бы банк не восстановился, можно было бы сказать, что великая система торговли и политической экономии цивилизованного мира осталась бы без существенной части своего механизма»[159].

Из этого видно, что Банк Амстердама не стремился к извлечению непропорционально высокой прибыли путем мошеннического использования вкладов. Вместо этого в соответствии с тем, что указывает Саравиа-де-ла-Кал- лье и другие упомянутые нами схоласты, он удовлетворялся скромными доходами в виде платы за обеспечение сохранности вкладов и небольшим доходом от обмена валют и продажи клейменых металлических слитков. Однако и этого дохода было более чем достаточно, чтобы покрывать операционные затраты и расходы по управлению, а также получать некоторую прибыль и поддерживать репутацию честного учреждения, исполняющего все свои обязательства.

Об огромном престиже Банка Амстердама также свидетельствует ссылка на него в корпоративном уставе 1782 г. испанского Банка Св. Карлоса. У этого банка при его создании не было гарантий Банка Амстердама, и он был основан для финансирования казначейства путем использования вкладов, власти и влияния, но даже он не смог избежать огромного влияния голландского банка. Так, статья XLIV устанавливает, что частные лица могут держать вклады или «эквивалентные средства наличными непосредственно в банке, и кто бы ни желал сделать вклад, ему должно быть позволено это, равно как выписывать чеки на эти деньги или постепенно изымать их, и, дабы освободить их от необходимости осуществлять платежи самим, их чеки будут приниматься как оплачиваемые банком. На своей первой встрече акционеры определят сумму за тысячу, которую торговцы будут платить банку по своим вкладам, как это делается в Голландии, и установят другие условия касаемо наилучшего выполнения дисконта и учета»[160].

Давид Юм и Банк Амстердама.

Признаком огромного престижа Банка Амстердама среди ученых и интеллектуалов, а также торговцев является факт прямого упоминания банка Давидом Юмом в эссе «О деньгах». Впервые оно было опубликовано в сборнике Юма «Политические рассуждения» (Political Discourses), изданном в Эдинбурге в 1752 г. В этом эссе Давид Юм формулирует свои возражения против бумажных денег и доказывает, что лишь финансовая политика, которая заставляет банки поддерживать 100 %-ный коэффициент резервирования (в соответствии с традиционными принципами права, регулирующими денежную иррегулярную поклажу), может обеспечить платежеспособность [банковской системы]. Давид Юм заключает, что «искусственное увеличение этого вида кредита никогда не может быть выгодно для торговой нации; напротив, оно приносит ей вред, ведя к увеличению количества денег сверх их естественного соответствия труду и количеству товаров, а следовательно, и к повышению цен в ущерб купцу и мануфактуристу. С этой точки зрения надо признать, что самым полезным банком был бы тот, который запирал бы в кассу все получаемые им деньги и никогда не увеличивал бы количества денег, находящихся в обращении, как делают банки, вкладывающие известную часть своих капиталов в торговлю. Действуя таким образом, государственный банк сильно ограничил бы деятельность частных банкиров и ажиотеров, и хотя государство в этом случае должно было бы нести на себе бремя вознаграждения директоров и счетчиков банка (потому что при такой организации последний не получал бы никакой прибыли от своих операций), но выгода, которую извлекала бы нация из низкой цены труда и из уничтожения бумажного кредита, с избытком возместила бы этот расход»[161]. Юм не вполне прав, заявляя, что банк не заработает прибыли, поскольку, как показывает опыт Банка Амстердама, платы за обеспечение сохранности вполне достаточно для покрытия операционных расходов и она может даже приносить скромную прибыль. Однако его анализ недвусмысленно указывает на то, что, защищая создание государственного банка с такими характеристиками, он имел в виду успех Банка Амстердама, а также пример, которым этот банк к тому времени служил уже более ста лет. Кроме того, третье издание Essays and, Treatises оп Several Subjects, вышедшее в четырех томах в 1753–1754 гг. в Лондоне и Эдинбурге, включает примечание Юма в связи с фразой «самым полезным банком был бы тот, который запирал бы в кассу все получаемые им деньги». Сноска за номером 4 содержит следующие слова:

«Как в случае с Банком Амстердама».

Представляется, что Юм написал эту сноску с намерением яснее акцентировать свое мнение относительно того, что Банк Амстердама представляет собой идеальную модель банка. Юм был не первым, кто выдвинул требование 100 %-ного резервирования для банковского дела. Его опередили Якоб Вандерлинт (1734) и особенно директор Королевского монетного двора Джозеф Харрис, который полагал банки полезными лишь до тех пор, пока они «не выпускают чеков, необеспеченных реальными сокровищами»[162].

Сэр Джеймс Стюарт, Адам Смит и Банк Амстердама.

Сэр Джеймс Стюарт предлагает нам важное выполненное современником исследование операций Банка Амстердама в своем трактате, опубликованном в 1767 г. под названием «Исследование принципов политической экономии: Опыт о науке внутренней политики свободных наций» (Ап Enquiry into the Principies of Political Oeconomy: Being an Essay on the Science of Domestic Policy in Free Nations). В главе 39 второго тома Стюарт анализирует «обращение монет через Банк Амстердама». Автор утверждает, что «каждый шиллинг, записанный в банковские книги, действительно представляет собой монету, запертую в хранилищах банка». Однако он заявляет: «Хотя в соответствии с банковским регламентом ни одна монета не может быть выдана ни одному лицу, которое представит такое требование, на основании того, что имеет кредит в банке; у меня все же нет ни малейшего сомнения, что и кредит, записанный в банковские книги, и соответствующие ему наличные в хранилищах могут претерпевать чередующиеся приросты и снижения, соответствующие большему или меньшему спросу на банковские деньги»[163]. Во всяком случае, Джеймс Стюарт указывает, что банковские операции «ведутся в глубочайшей тайне» в соответствии с традиционным для банковского дела недостатком открытости, особенно значимым для случая Банка Амстердама, чьи уставы и операции требовали поддержания 100 %-ного коэффициента резервирования. Если Стюарт прав и в его времена это соотношение нарушалось, то логично, что в то время Банк Амстердама стремился любой ценой скрыть этот факт.

Хотя и имеются признаки того, что в конце 1770-х годов Банк Амстердама начал нарушать принципы, на которых был основан, в 1776 г. Адам Смит в своем сочинении «Исследование о природе и причинах богатства народов» все еще утверждал: «Амстердамский банк заявляет, что он не отдает в ссуду ни малейшей части вложенных в него вкладов и что на каждый флорин, на который он открывает кредит, он держит в своих подвалах стоимость флорина в монете или слитках. Не подлежит сомнению, что он держит в своих подвалах все те деньги или слитки, на которые им выданы квитанции, которые в любой момент могут быть предъявлены к оплате и которые действительно непрерывно выдаются им и поступают к нему обратно… Тем не менее в Амстердаме считается бесспорным догматом, что на каждый флорин, находящийся в обращении в виде банковских денег, в подвалах банка лежит соответствующий флорин золотом и серебром»[164]. Далее Адам Смит рассказывает, что банк управляется четырьмя бургомистрами, сменяющимися каждый год, и сам город гарантирует соответствие операций Банка Амстердама описанию, приведенному выше. Каждый новый состав бургомистров посещал кладовые, сверял наличность с книгами и с огромной торжественностью заявлял под присягой, что они совпадают. Адам Смит иронически замечает, что «в этой трезвой и религиозной стране присяга еще не потеряла своего значения». Завершая свой комментарий, он добавляет, что «одна эта частая смена управителей, по-видимому, представляется достаточной гарантией» абсолютной сохранности банковских вкладов, что и было продемонстрировано в ходе всех переворотов в управлении Амстердама, вызванных партийной борьбой. Ни одна победившая политическая партия не обвиняла своих предшественников в злоупотреблении при управлении банком[165]. Для примера Адам Смит упоминает о том, что даже в 1672 г., когда король Франции захватил Утрехт и Голландии угрожало завоевание чужеземцами, Банк Амстердама удовлетворил все запросы об изъятии вкладов до единого. Как мы уже говорили выше, это произвело огромное впечатление и еще больше укрепило веру публики в абсолютную платежеспособность этого банка.

В качестве дополнительного свидетельства того, что Банк Амстердама обеспечивал 100 %-ный коэффициент резервирования, Адам Смит сообщает, что некоторые из монет, извлеченные из его кладовых, носили еще следы пожара, бывшего в ратуше вскоре после учреждения банка в 1609 г., что говорит о том, что монеты эти хранились в банке более 150 лет{15}. Наконец, Адам Смит указывает, что доходы банка складывались из платы за обеспечение сохранности, в строгом соответствии с истинной правовой сущностью договора иррегулярной поклажи, которая требует, чтобы вкладчики платили банку: «Город Амстердам извлекает из банка значительный доход. Помимо упомянутой выше платы, которую можно назвать платой за помещение, каждое лицо при открытии в первый раз счета в банке уплачивает взнос в 10 флоринов, аза каждый новый счет — 3 флорина 3 стивера; за каждый перевод денег уплачивается 2 стивера, а если перевод не достигает 300 флоринов, то 6 стиверов, чтобы предотвратить множество мелких сделок»[166]. Помимо этого, Адам Смит говорит о других источниках дохода, которые мы уже упоминали, — от продажи иностранной монеты и золотых и серебряных слитков.

К сожалению, в 1780-е годы Банк Амстердама начал систематически нарушать правовые принципы, на которых был основан, и существуют свидетельства того, что во время англо-голландской войны коэффициент резервирования резко упал, так как Амстердам потребовал от банка ссудить значительную часть его вкладов на покрытие растущих государственных расходов. По этой причине при том, что объем вкладов в то время достигал 20 млн флоринов, стоимость драгоценных металлов, находившихся в хранилищах, составляла всего 4 млн флоринов. Это указывает на то, что банк не только нарушил важнейший принцип обеспечения сохранности, на котором был основан и с которым существовал более 170 лет, но и то, что коэффициент резервирования был снижен со 100 % до менее чем 25 %. Это означало окончательную потерю Банком Амстердама его вековой репутации: с этого времени объем вкладов стал сокращаться, и в 1820 г. составлял менее 140 тыс. флоринов[167]. Банк Амстердама был последним банком в истории, который поддерживал 100 %-ный коэффициент резервирования, и его исчезновение положило конец последним попыткам основать банк на общих принципах права. Финансовое доминирование перешло от Амстердама к финансовой системе Великобритании, гораздо менее стабильной и менее платежеспособной, основанной на расширении кредита, депозитов и бумажно-денежного обращения.

Банки Швеции и Англии.

Банк Амстердама стал предтечей Банка Стокгольма (Риксбанка), учрежденного в 1656 г. Риксбанк был разделен на два отделения: одно отвечало за хранение вкладов (поддерживая 100 %-ный коэффициент резервирования) и копировало модель Банка Амстердама; другое занималось ссудами. Хотя предполагалось, что отделения функционируют раздельно, в действительности разделение существовало лишь на бумаге, и вскоре Банк Стокгольма отказался от стандартов, установленных голландским банком[168]. В 1668 г. шведские власти национализировали банк, сделав его первым государственным банком Нового времени[169]. Эти действия не только нарушили традиционные принципы, которыми руководствовался Банк Амстердама, но и положили начало новой систематической мошеннической практике: эмиссии банкнот, т. е. квитанций на вклады, в объемах, превышающих объем наличных денег, полученных от вкладчиков. Так появились на свет банкноты, а также доходная практика их эмиссии на суммы, превышающие общий объем вкладов. Спустя некоторое время эта деятельность станет главным занятием банкиров, банковским делом par excellence, особенно в следующие столетия, когда она ввела в заблуждение ученых, не сумевших понять, что эмиссия банкнот имеет те же последствия, что и искусственная кредитная экспансия и создание депозитов, — два вида деятельности, которые, по замечанию А. П. Ашера, изначально составляли ядро банковского предпринимательства.

Основанный в 1694 г. Банк Англии также был скопирован с Банка Амстердама ввиду существенного влияния Голландии, оказанного ею на Англию после вступления Оранского дома на английский трон. Однако в отличие от Банка Амстердама этот английский банк не был основан на правовых гарантиях сохранности. Вместо этого одна из главных целей Банка Англии с самого начала состояла в том, чтобы оказывать помощь в финансировании государственных расходов. Именно по этой причине Банку Англии не удалось покончить с распространенными, систематическими злоупотреблениями со стороны частных банкиров и правительства[170], что декларировалось в качестве одной из целей его создания. Проще говоря, Банк Англии в конце концов разорился, несмотря на свою привилегированную роль как банкира правительства, монополию на ограниченную ответственность в Англии и исключительное право эмиссии банкнот. В результате систематического пренебрежения обязательством обеспечения сохранности, а также кредитования и авансирования казначейства за счет хранимых вкладов Банк Англии приостановил платежи в 1797 г. после ряда громких скандалов, включая «пузырь Южных морей»[171]. В том же 1797 г., когда Банку Англии запретили возвращать вклады наличными деньгами, было объявлено, что налоги и долги следует оплачивать банкнотами, эмитированными банком, и сделана попытка ограничить авансовые платежи и кредиты правительству[172].

Это была заря современной банковской системы, основанной на частичном резервировании и центральном банке как кредиторе «последней инстанции». В главе 8 будут подробно проанализированы причины учреждения центральных банков, стоящие перед ними задачи и вытекающая из теории неспособность эти задачи решить, а также дискуссия между сторонниками банковской системы с центральным банком и системы свободной банковской деятельности и ее влияние на различные теории денег, банковских и экономических циклов. Однако данная глава не будет полной без краткого обзора развития банковского дела и бумажных денег во Франции XVIII столетия.

Джон Ло и банковское дело во Франции XVIII в.

История денег и банковского дела во Франции XVIII в. тесно связана с шотландским финансистом Джоном Ло и его «системой». Ло убедил французского регента Филиппа Орлеанского в том, что идеальный банк — это банк, который использует получаемые им вклады, поскольку это увеличивает количество денег в обращении и «стимулирует» экономический рост. Система Ло, подобно вообще всякому экономическому интервенционизму, базировалась на трех взаимосвязанных факторах. Во-первых, на пренебрежении традиционными принципами права и морали и прежде всего требованием постоянного хранения 100 % денег, помещенных на депозит. Во-вторых, на логической ошибке, оправдывающей нарушения принципов права ради быстрого достижения некоей благой цели. В-третьих, на том факте, что всегда будут существовать деятели, рассматривающие предлагаемые реформы как возможность получить гигантские прибыли. Комбинация трех этих факторов позволила такому политическому мечтателю, как Ло, запустить свою «банковскую систему» во Франции начала XVIII в. Как только банк заслужил доверие народа, он начал выпускать банкноты на суммы, далеко превышающие наличные вклады, и расширять кредитование за счет вкладов. Количество банкнот в обращении очень быстро увеличивалось, вызвав искусственный экономический подъем. В 1718 г. банк был национализирован (став королевским банком) и начал печатать еще больше банкнот, выдавать еще больше кредитов. Это поощрило биржевую спекуляцию в целом и, в частности, спекулятивную куплю-продажу акций Компании Луизианы и Запада (Compagnie de la Lousiane ou d’Occident), или Миссисипской торговой компании, основанной Джоном Ло, для стимулирования торговли и расширения колонизации этой французской территории в Америке. К 1720 г. абсурдные масштабы финансового пузыря стали очевидны. Ло отчаянно пытался стабилизировать цену акций компании и ценность банковских бумажных денег: банк и торговая компания были объединены, а акции новой компании объявлены узаконенным платежным средством, монеты потеряли часть веса в попытке восстановить их соотношение с банкнотами и т. д. Однако все было тщетно, и инфляционный пузырь лопнул, неся финансовый крах не только банку, но и многим французским инвесторам, доверившимся ему и торговой компании. Убытки были столь велики, а страдания так сильны, что целых сто лет во Франции считалось бестактностью произносить слово «банк», на некоторое время ставшее синонимом «мошенничества»[173]. Чума инфляции вновь опустошила Францию несколькими десятилетиями позже, о чем свидетельствуют денежный хаос и безудержный выпуск ассигнатов во времена Революции. Все эти явления глубоко запечатлелись в коллективной памяти французов, которым и сегодня известно о серьезной опасности инфляции бумажных денег, и потому они сохраняют традицию накапливания значительных количеств золотых монет и слитков. Наряду с Индией Франция является одной из стран, граждане которых владеют самыми большими частными запасами золота.

Несмотря на злополучный банковский эксперимент и связанные с ним события, Джон Ло внес определенный вклад в теорию денег. Хотя мы и не можем принять его инфляционистские и протокейнсианские взгляды, вслед за Карлом Менгером следует признать, что Ло первым сформулировал ясную теорию стихийного, эволюционного происхождения денег.

Ричард Кантильон и мошенническое нарушение договора иррегулярной поклажи.

Примечательно, что трое из наиболее известных теоретиков в области денег XVIII— начала XIX в. были банкирами: Джон Ло, Ричард Кантильон[174] и Генри Торнтон. Все возглавлявшиеся ими банки обанкротились[175]. Лишь Кантильон отделался сравнительно легко не только потому, что вовремя прекратил рискованные спекуляции, но и благодаря огромным прибылям, которые он получал мошенническим путем, нарушая обязательство сохранять активы своих клиентов. Последнее и сыграло решающую роль.

Действительно, Кантильон очевидным образом нарушал договор иррегулярной поклажи, только в его случае поклажей были не деньги, а акции Миссисипской компании. Мошенническая схема Кантильона состояла в следующем: он выдавал своим клиентам крупные ссуды на покупку акций компании при условии, что сами акции послужат обеспечением и останутся в банке Кантильона в качестве иррегулярной поклажи (поскольку акции заменимы и неразличимы). Позднее Кантильон без ведома клиентов совершил растрату вкладов ценных бумаг, продав их, когда, по его мнению, их рыночная цена была высока, и присвоив деньги от продажи. Как только акции потеряли практически всякую ценность, Кантильон восстановил вклады, купив необходимое количество акций за незначительную долю их прежней цены и получив огромную прибыль. И, наконец, он потребовал погашения предоставленных кредитов, которых клиенты погасить не могли, так как обеспечение этих кредитов обратилось почти в ничто. Жульнические операции привели к множеству уголовных обвинений и к гражданским искам против Кантильона. Поэтому, пережив арест и кратковременное заключение в тюрьме, он был вынужден поспешно покинуть Францию и бежать в Англию.

В свою защиту Кантильон выдвигает тот же самый аргумент, который часто использовали средневековые авторы, смешивавшие иррегулярную поклажу с займом. Защищаясь от обвинений, Кантильон утверждал, что акции, хранившиеся у него как несосчитанные заменимые вещи, на самом деле были не истинными вкладами, а займами, подразумевающими полный переход собственности и доступности к банкиру. По этой причине Кантильон считал свои действия совершенно «законными». Однако нам известно, что его юридический аргумент ложен, и, даже если рассматривать депозит ценных бумаг как иррегулярную поклажу заменимых вещей, банкир все же несет обязательство обеспечения сохранности акций и поддержания всего их количества в постоянном наличии. Таким образом, продавая акции в ущерб своим клиентам, Кантильон явным образом совершал преступный акт растраты (присвоения). Ф. А. Хайек объясняет попытку Кантильона оправдать свои мошеннические действия:

«Как он объяснял позднее, его точка зрения состояла в том, что, поскольку номера доверенных ему акций не регистрировались, они были не истинным депозитом, а объединенным депозитом [block deposit] (как сказали бы сегодня), поэтому никто из его клиентов не имел прав на конкретные акции. Таким образом, фирма фактически получала сверхприбыль, так как могла выкупать обратно по низкой цене акции, проданные по высоким ценам, и в то же время капиталу, на который она взимала высокие проценты, не причинялось никакого ущерба, напротив, он сберегался и вкладывался в фунты. Кантильон, который частично выдавал ссуды от собственного имени, потребовал от спекулянтов, понесших огромные потери, погасить кредиты и в конце концов привлек их к суду. Однако суд решил, что эти ссуды должны быть погашены из прибыли, полученной Кантильоном и его фирмой. В свою очередь, клиенты привлекли Кантильона к суду в Лондоне и Париже, обвинив в мошенничестве и ростовщичестве. Представив судам переписку между Кантильоном и его фирмой, они утверждали, что вся сделка проводилась под непосредственным руководством Кантильона и поэтому он несет персональную ответственность»[176].

В следующей главе мы объясним, что нарушение иррегулярной поклажи ценных бумаг с юридической точки зрения столь же безнравственно, как и нарушение денежной иррегулярной поклажи, и вызывает столь же пагубные социально-экономические последствия. В XX в. идеальным примером может служить банкротство Банка Барселоны и других каталонских банков, систематически принимавших иррегулярные поклажи в виде ценных бумаг, не обеспечивая их постоянного хранения[177]. С целью извлечения прибыли они использовали их во всякого рода спекулятивных операциях в ущерб истинным владельцам, в точности как двести лет назад поступал Кантильон. В 1734 г. после двенадцати лет судебных разбирательств, двух арестов и жизни под постоянной угрозой тюремного заключения Ричард Кантильон был жестоко убит в собственном доме в Лондоне. Хотя официальная версия гласит, что убийство совершил с целью грабежа бывший повар Кантильона, который затем сжег тело жертвы, весьма вероятно, что убийство было инспирировано одним из многочисленных кредиторов банкира или даже, как предполагает его недавний биограф А. Мёрфи, Кантильон инсценировал свою смерть, дабы избежать многолетних судебных процессов и преследований закона[178].

Глава 3. Попытки юридически оправдать банковское дело с частичным резервированием.

В данной главе будет предпринято критическое исследование различных попыток юридически обосновать банковское дело на началах частичного резервирования. Будут рассмотрены аргументы, направленные на юридическое обоснование договора денежной иррегулярной поклажи, при котором хранитель может использовать деньги со вклада до востребования в корыстных интересах. Две главных линии защиты [такого договора] будут подвергнуты критике в свете представленной в главе 1 правовой доктрины, а в последующих главах — ив свете экономической теории.

1. Введение.

Юридические доктрины, направленные на оправдание банковского дела на началах частичного резервирования, сформулированы ex post facto. Они не основаны на предсуществующих правовых принципах, которые вызвали появление конкретных правовых актов{16}. Напротив, как мы показали в предшествующих главах, банковская практика в течение долгого времени постоянно нарушала основные, универсальные принципы права, и источником этих нарушений служили определенные обстоятельства: людская алчность, неадекватное регулирование, финансовые нужды правительств, систематическое вмешательство властей и путаница, вызванная использованием depositum confessatum, продукта канонического запрета на взимание процентов. Вполне логично, что отсутствие юридической основы под столь широко распространенной практикой вскоре побудило банкиров и правоведов заняться поиском подходящих юридических обоснований. Настоятельность решения этой задачи усиливалась тем, что почти во всех случаях основную выгоду от мошеннических банковских махинаций получали правительства и другие органы государственной власти. Поэтому, учитывая традиционный симбиоз властей и интеллектуалов, неудивительно, что первые направили последних на поиск юридических аргументов в поддержку банковских практик, которые власти разрешали и поощряли[179].

Обнаружение адекватной правовой почвы имело решающее значение для выживания всей сети сложившихся интересов, порожденных банковским делом на основе частичного резервирования. Всякому образованному человеку было ясно, что эти практики должны основываться на чем-то большем, нежели просто фактическое положение дел. Недостаточно осознать и заявить, как это делает Шепард Клаф, что «в действительности [золотых дел мастера] даже предоставляли ссуды из денег, принятых ими на сохранение, исходя из теории и опыта, говоривших о том, что на руках им достаточно иметь сумму, которая позволила бы удовлетворить ожидаемый текущий спрос вкладчиков. Такая практика (по крайней мере к XVII в.) привела их к выпуску „обещаний заплатить“, т. е. „расписок ювелиров“, которые, подобно современным банкнотам, переходили из рук в руки. Эти „обещания заплатить“, которые могли быть оплачены путем использования клиентских вкладов, на деле превышали суммы на депозите. Когда это происходило, такой выпуск бумаг фактически создавал кредит — очень крупное открытие»[180]. Однако сколь бы «крупным» ни казалось «открытие» того, что можно использовать деньги вкладчиков мошенническим путем или выпускать депозитные расписки на суммы, превышающие объем полученных вкладов, ясно, что подобные действия имеют те же отличительные признаки, что и другие преступные акты присвоения, которые всегда были объектом доктринального анализа специалистов по уголовному праву. Сходство между этими двумя типами действий настолько очевидно, что теоретики не могли оставаться безразличными к творящемуся в экономике нарушению правовой нормы.

Поэтому неудивительно, что были предприняты огромные усилия для того, чтобы обосновать то, что обосновать невозможно, т. е. показать законность — сточки зрения общих принципов права — присвоения средств, принятых на хранение, и выпуска депозитных расписок на суммы, превышающие фактические вклады. Однако для заинтересованных сторон (преимущественно властей и банкиров) было настолько важно найти соответствующее теоретическое обоснование, а не просто объявить законной порочную, криминальную практику (как в конце концов и произошло, несмотря на все теоретические фасады и построения), что многие юристы до сих пор продолжают работать над приданием юридической респектабельности процедурам, которые даже сегодня являются общепринятой практикой.

Доктринальные попытки обосновать частичное резервирование иррегулярных поклаж можно разделить на две группы. Первая группа ставит целью разделаться с проблемой, приравняв договор иррегулярной поклажи к договору займа. Мы подробно проанализируем эту группу теорий и покажем, что с юридической точки зрения это сделать невозможно. Сторонники второй группы теорий, появившихся сравнительно недавно, признавая существование фундаментальных различий между договорами займа и денежной иррегулярной поклажи, сосредоточили усилия на построении новой юридической концепции «доступности». Они утверждают, что данное понятие следует воспринимать широко, подразумевая, что от банкиров требуется лишь «разумное» инвестирование и неуклонное исполнение регламентов и банковского законодательства. Подробное изучение теорий этой группы покажет, что в конечном счете они сводятся к провалившейся попытке, предпринятой в рамках теорий первой группы, т. е. к попытке оправдать использование частичного резервирования иррегулярных поклаж, приравняв договор вклада к договору займа. Таким образом, теории второй группы впадают в те же ошибки и юридические противоречия, которые, как мы увидим далее, присущи теориям первой группы. Помимо этого, в следующей главе будет объяснено, почему теоретическая сущность новой интерпретации доступности (основанной на «законе больших чисел») неприемлема с точки зрения экономической теории.

Таким образом, можно сделать вывод, что прошлые попытки юридически оправдать банковское дело на началах частичного резервирования в отношении вкладов до востребования потерпели неудачу. Это объясняет некоторую двусмысленность, постоянно присутствующую в доктринах, касающихся этого типа банковской практики, отчаянные усилия избежать ясности и открытости в их толковании, общее отсутствие подотчетности и, наконец, — поскольку банковское дело на началах частичного резервирования само по себе экономически нежизнеспособно — это объясняет тот факт, что оно было обеспечено поддержкой центрального банка, который осуществляет регулирование и восполняет ликвидность, постоянно требующуюся для предупреждения крушения системы в целом. В главе 8 мы обсудим деятельность центральных банков и покажем, что национализация денег и регламентация центральным банком всей банковской системы, а также законы, регулирующие эту деятельность, продемонстрировали полную неспособность поддерживать устойчивость финансовой системы, избегая экономических циклов и не допуская банковских кризисов. Таким образом, напрашивается вывод о том, что банковская система на началах частичного резервирования потерпела неудачу в целом, даже при условии поддержки и защиты со стороны центрального банка.

В конце этой главы будет рассмотрено несколько новых типов финансовых договоров. Некоторые из них весьма напоминают те, что банкиры используют в связи с банковскими вкладами, в частности, различные финансовые операции, в том числе и договор РЕПО (соглашение о продаже (покупке) ценных бумаг с последующей обратной покупкой (продажей) по обусловленной цене). Будет показано, что последний влечет за собой уклонение от закона: всякий раз, когда гарантируется цена, установленная предварительно, не зависящая от цены вторичного рынка, которая сложится к моменту исполнения соглашения, такая сделка скрывает договор истинного вклада. В заключение будут рассмотрены глубокие, сущностные различия между финансовыми операциями, связанными с банковским делом, и финансовыми операциями, связанными со страхованием жизни. Последние представляют собой форму истинных сбережений, где настоящие блага обмениваются на будущие блага. Подобный обмен обладает особо притягательными чертами, но он никоим образом не связан с присвоением вкладов до востребования, созданием кредита или выпуском необеспеченных квитанций. Мы также обсудим развращающее влияние, которое оказали на страховой бизнес последние веяния (более всего заметные в законодательной деятельности правительства), размывающие и затемняющие традиционные юридические и технические границы между этими двумя типами институтов (страхования жизни и банковского дела).

2. Почему невозможно приравнять иррегулярную поклажу к договору займа (mutuum).

Источник путаницы.

Попытки юридически уравнять договор денежной иррегулярной поклажи с договором займа (mutuum) особо привлекательны с точки зрения тех, кому банковская деятельность в ее нынешнем виде приносит наибольшую выгоду (банкиров и властей). Действительно, в главе 1, где разъясняется правовая сущность обоих институтов, мы указали, что заем подразумевает передачу не только собственности на взятую взаймы вещь, но также и ее полную доступность, исходя из чего заемщик может использовать взятое взаймы по своему усмотрению, инвестируя предмет займа, тратя и т. д. Учитывая, что именно это делает банкир, когда присваивает средства вкладов до востребования, приравнивание договора иррегулярной поклажи к договору займа было бы для него идеальным юридическим решением. Кроме того, для уравнения двух видов договора постоянно используется избитая юридическая отговорка, слабая и поверхностная. Она состоит в следующем: раз договор иррегулярной поклажи подразумевает передачу на хранение заменимых вещей, самая сущность которых подразумевает неизбежный переход собственности на индивидуальные единицы (так как они неотличимы одна от другой), следовательно, поклажа и заем по своей природе суть одно и то же, поскольку и то, и другое влечет за собой переход собственности.

В главе 1 мы видели, что эта линия рассуждений ошибочна, поверхностна и невразумительна. На деле, даже если собственность в обоих случаях передается, эти два договора все же радикально различаются в том, что касается доступности вещи (свойство, определяющее сущность договора). Действительно, если в случае договора займа полная доступность к вещи передается наряду с собственностью, то сущность договора иррегулярной поклажи требует преобладания цели хранения и сохранности. Соответственно, даже если теоретически можно предположить, что собственность передана, на практике этим переходом можно пренебречь, поскольку сохранность или хранение заменимых вещей требует постоянной доступности tantundem для поклажедателя. Поэтому даже если в обоих случаях собственность и была передана в одном и том же смысле, между ними все же имеется существенное юридическое различие: различие в доступности.

Поразительно, что юристы, уравнивающие договор вклада с договором займа (mutuum), упустили столь очевидное различие. Связь между этими договорами настолько надуманна, а аргументы в пользу ее наличия настолько слабы, что попытки некоторых теоретиков выступить в их защиту вызывают крайнее удивление. Однако эти попытки имеют историческое и теоретическое объяснение это — юридический трюк depositum confessatum, возникший в Средние века для уклонения от канонического запрета на взимание процентов. Хотя, как было показано выше, между каноническим запретом процента и развитием банковского дела с частичным резервированием мало прямых связей, depositum confessatum устанавливал между ними сильную косвенную связь. Нам уже известно, что со времен римского права хранитель был обязан уплатить процент, если, нарушив суть договора поклажи, основанного на обеспечении сохранности, и присвоив хранимое, он был не в силах немедленно вернуть средства по требованию поклажедателя. В этом случае, вне зависимости от иных предсказуемых преступных действий (actio depositi и actio furti{17}) логичным образом подавался дополнительный иск с истребованием процентов за задержку платежа и утрату поклажедателем доступа [к вкладу] вплоть до того момента, когда хранитель вернет его средства[181]. Легко понять, насколько ко двору пришлась в Средневековье подобная маскировка займа под поклажу, делающая выплату процентов законной, обоснованной и социально приемлемой. По этой причине банкиры начали систематически участвовать в операциях, при которых стороны открыто объявляли о том, что заключают договор поклажи, а вовсе не договор займа. Однако, как гласит латинская поговорка, excusatio поп petita, accusatio manifest, (непрошеные оправдания равносильны самообвинению). Действительно, истинная поклажа не требовала никакого специального заявления, и, будучи сделанным, такое заявление лишь означало попытку скрыть договор займа (mutuum). Цель маскировки займа под поклажу состояла в обходе строгого канонического запрета на займы, приносящие проценты, и в разрешении множества истинных кредитных сделок, безусловно необходимых по экономическим и социальным причинам.

Depositum confessatum размыл явно очерченные правовые границы между договором иррегулярной поклажи и договором займа (mutuum). Безотносительно позиции ученых по поводу канонического запрета ростовщичества depositum confessatum почти неизбежно вел к «естественному» отождествлению договора поклажи с договором mutuum. Для теоретика, желавшего обнаружить и обличить все нарушения канонического запрета и все случаи укрывательства процента, все, звучавшее как «поклажа», с самого начала вызывало подозрения, и с этой точки зрения наиболее очевидным и эффективным решением было автоматическое уравнивание вкладов с займами и осуждение выплат процентов во всех случаях, вне зависимости от внешних юридических признаков такой операции. Как ни парадоксально, более «либеральные» моралисты не останавливались на защите законности существования вкладов и вытекающей из этого легитимности взимания процентов за задержку выплаты: они шли дальше, указывая, что такие вклады в конечном счете являются истинными займами, и, следовательно, банкир мог эти деньги использовать или инвестировать. Эти авторы стремились не только оправдать выплату процентов, но и узаконить институт, дозволяющий те же акты инвестирования, т. е. обмена настоящих благ на будущие блага, которые традиционно были возможны в рамках договора займа. Такой вид обмена жизненно необходим для торговли и производства. На протяжении Средних веков этой позиции придерживалось большинство юристов, комментировавших тексты законов. Как мы видели в прошлой главе, такого мнения придерживались несколько членов Саламанкской школы, которые, подобно Луису де Молине, считали, что договор денежной иррегулярной поклажи является «прекарным займом», при котором к банкиру переходит как собственность на деньги (что, как мы видели, допустимо для случая поклажи денег как заменимых вещей), так и полная доступность (что, как мы знаем, невозможно и противоречит самой сущности поклажи)[182].

Более того, как мы уже видели, ирландский банкир и экономист Ричард Кантильон в гражданских и уголовным процессах, которые велись против него по обвинению в незаконном присвоении ценных бумаг как заменимых вещей, принятых им на хранение по договору иррегулярной поклажи (в период волны спекуляций, вызванной во Франции системой Джона Ло), пытался защититься, используя единственное теоретическое обоснование, в тот момент говорящее в его пользу: поскольку договор был заключен на «иррегулярную» поклажу (т. е. ценные бумаги рассматривались как заменимые вещи), имела место полная передача и собственности, и доступности. Таким образом, он мог законным образом присвоить акции, продать их и использовать их для спекуляции, не совершая никакого преступления и не нанося вреда своим поклажедателям[183].

Юридические доводы, выдвинутые в свою защиту Ричардом Кантильоном, были развиты учеными в отношении денежной иррегулярной поклажи (а не иррегулярной поклажи ценных бумаг). Следовательно, если считать юридически приемлемым и оправданным уравнение договора денежного вклада и договора mutuum, то же самое будет верным (mutatis mutandis) относительно всех других вкладов заменимых вещей и, в частности, вкладов ценных бумаг как вещей, неотличимых одна от другой. Стало быть, следует подчеркнуть, что любой возможный теоретический анализ, отрицающий полный переход собственности и доступности при иррегулярной поклаже ценных бумаг, представляет собой убедительный довод против использования частичного резервирования при денежной иррегулярной поклаже. Это признавал великий испанский меркантилист Хоакин Гарригес: «Эта линия рассуждений заставляет нас утверждать, что, когда клиент доверяет свои акции банку, он намеревается заключить договор банковского вклада. Однако сразу после того, как это утверждение произнесено, нам становится известен другой договор со сходной финансовой целью. Этот договор также содержит поручение заботам банка заменимых вещей (денег) и обеспечиваемые банком кассовые услуги. Защитники текущего счета скажут, что это еще один уникальный договор, который в банковских документах не называется ни займом, ни вкладом и который имеет те же юридические последствия, что и текущий счет ценных бумаг, а именно — переход собственности к банку и возврат банком tantundem»[184]. Несмотря на натянутые и неубедительные попытки Гарригеса уверить нас в том, что эти два типа поклажи различны, совершенно ясно, что оба этих договора иррегулярной поклажи заменимых вещей (денег и ценных бумаг) по сути тождественны, и потому, если мы принимаем переход полной доступности к вещам в одном случае (денежная поклажа), то должны также принять его и в другом случае. Следовательно, нельзя отвергнуть законность одного (поклажи ценных бумаг), не отвергая законность другого (денежной поклажи)[185]. В заключение скажем, что юридические доводы, использованные Кантильоном в свою защиту, выведены из теорий, относящихся к договору денежной иррегулярной поклажи, и если признать их обоснованными, то они также оправдывают очевидный обман Кантильоном своих клиентов, а также позднейшие злонамеренные и мошеннические действия в связи с иррегулярными поклажами ценных бумаг, имевшие место в других странах, особенно в Испании. Каталонские банкиры занимались подобным мошенничеством вплоть до XX в., и испанские ученые совершенно верно и единодушно признали их поступки бесчестными и преступными[186].

Ошибочная доктрина общего права.

Доктрина, уравнивающая договор денежной иррегулярной поклажи с договором займа (mutuum), возобладала и в англосаксонском общем праве с его законами, создаваемыми по системе обязательных судебных прецедентов. В конце XVIII в. и всю первую половину XIX в. велись многочисленные судебные процессы, в которых клиенты банков, обнаружившие невозможность получения своих вкладов, обвиняли банкиров в присвоении и мошенничестве при исполнении обязательства обеспечения сохранности. Однако, к несчастью, положения британского прецедентного права стали жертвами давления банкиров, банковских обычаев и даже правительства. Суды постановили, что договор денежной иррегулярной поклажи не отличается от договора займа, и потому банкиры, использующие в своих интересах деньги вкладчиков, не совершают их присвоения[187]. Из множества подобных судебных решений наибольшего внимания заслуживает вердикт судьи лорда Коттенхема по делу «Фоули против Хилла и других», вынесенный в 1848 г. В нем судья приходит к ошибочному заключению, что «деньги, помещенные на хранение к банкиру, для всех намерений и целей суть деньги банкира, который волен поступать с ними по своему усмотрению. Используя их, он не виновен в злоупотреблении доверием. Он не несет ответственности перед принципалом за то, что подвергает их опасности, ввязываясь в случайную спекуляцию; он не обязан хранить их или обращаться с ними как с собственностью принципала, но он, разумеется, несет ответственность за сумму, потому что, получив эти деньги, он заключил договор о выплате принципалу по его требованию суммы, эквивалентной той, которую он получил на руки»[188]. Принимая во внимание подобные решения судов, вовсе не удивительно, что Ричард Кантильон бежал из Франции в Англию, где финансовая практика была куда свободнее и, как мы видели, судебные вердикты придерживались той же аргументации, которую он сам использовал для своей защиты. В континентальной Европе, напротив, все еще сохраняла влияние традиция римского права. Римские юристы безупречно сформулировали сущность денежной иррегулярной поклажи, основываясь на обязательстве обеспечения сохранности и на незаконности присвоения банками средств, переданных им на хранение. Следовательно, опасения Кантильона вполне понятны. Он бежал из континентальной Европы в то время, когда Банк Амстердама еще действовал и обладал абсолютным авторитетом, поддерживая 100 %-ный коэффициент резервирования[189]^ К тому же концепция иррегулярной поклажи начала возвращаться к своим классическим корням (которые ставили вне закона банковское дело с частичным резервированием). Уже стало ясно, что банковские системы, основанные на частичном резервировании, потерпели провал (имеются в виду систематические банкротства банков европейского Средневековья, банков Севильи и Италии XVI–XVII вв., а также система Джона Ло во Франции XVIII в.), и судьи начали регулярно выносить решения против присвоения банкирами средств на вкладах (как нам известно, во Франции и Испании подобные решения выносились даже в XX в.).

Следует подчеркнуть, что по крайней мере в отношении интересующего нас института (иррегулярной поклажи) англосаксонская правовая система менее эффективно гарантировала защиту прав собственности и надлежащий порядок социального взаимодействия, чем правовая система континентальной Европы. Утверждая это, мы имеем ввиду не то, что континентальная система в своей последней — кельзеновской и позитивистской[190] — версии превосходит систему общего права, но лишь то, что последняя уступает римскому праву. Под «римским правом» мы разумеем эволюционную, вытекающую из обычая систему, основанную на логике, экзегетике и теоретическом анализе юристов римской классической школы. Иными словами, в англосаксонской системе обычного права прошлые решения носят слишком обязательный характер, и судьи более подвержены влиянию частных деталей каждого дела и текущей практики, нежели беспристрастному, логическому и экзегетическому анализу, в котором следует основываться на важнейших принципах права. Короче говоря, англосаксонская правовая система чрезмерно зависит от прецедентов, тогда как континентальная система, основанная на римском праве, покоится на прецедентах, здравых принципах и юридической теории.

Доктрина Гражданского и Торгового кодексов Испании.

Группа испанских ученых также пыталась приравнять договор денежной иррегулярной поклажи к договору займа. Цитируя различные статьи Гражданского и Торгового кодексов Испании, они заявляли, что испанское законодательство не признает иррегулярную поклажу как отдельное понятие, и потому иррегулярные поклажи есть не более чем договор займа, или mutuum. Однако даже в испанском действующем праве не просматривается никакой связи между договором иррегулярной поклажи и договором займа. Напротив, такая связь весьма сомнительна и неопределенна, и на деле большинство современных испанских ученых-юристов в соответствии с классической конструкцией заключают, что даже с точки зрения испанского действующего права договор займа — это одно, а договор иррегулярной поклажи — совершенно другое.

Чтобы оправдать отождествление этих двух видов договора, ученые зачастую ссылаются на статью 1768 Гражданского кодекса Испании. Эта статья устанавливает, что «когда хранитель имеет разрешение использовать хранимые вещи, договор перестает быть договором поклажи и становится договором займа (commodatum). Разрешение не презюмируется, но должно быть подтверждено». Если понимать использование в общем и широком смысле слова, то, согласно этой статье, все договоры иррегулярной поклажи подразумевают переход собственности на переданные на хранение индивидуальные вещи и, следовательно, неопределенное «использование» заменимых вещей, а договор иррегулярной поклажи всегда становился бы ipso facto займом (mutuum). Позднее мы рассмотрим различные случаи, в которых это можно было бы рассматривать так, как если бы имела место «передача собственности», но сейчас достаточно запомнить, что, как мы видели в главе 1, общая передача собственности и использования — это одно, однако в свете того, постоянно или нет поддерживается полная доступность tantundem для вкладчика — это совсем другое. В той мере, в какой статья 1768 предназначена единственно для определения того, постоянно или нет поддерживается непрерывная доступность tantundem для поклажедателя, по испанскому действующему праву вполне возможно признание существования самостоятельной иррегулярной поклажи, коренным образом отличающейся от договора займа. К тому же статья 1770 того же самого Гражданского кодекса предлагает другую интерпретацию. В самом деле эта статья предусматривает, что «переданная на хранение вещь будет возвращена наряду со всей выручкой и приращениями. Если поклажа состоит из денег, то к хранителю применяются условия, установленные в статье 1724 в отношении представителя». Иными словами, Гражданский кодекс непосредственно предусматривает тип денежной поклажи, не являющейся займом. Как верно замечают Хосе Луис Альбакар и Хайме Сантос Брис, «столкнувшись с подобной несообразностью — можно даже сказать антиномией — противоречивых законоположений [„классических“ и „современных“. — У. де С.], необходимо отметить, что в наше время более общепринятой представляется идея о том, что mutuum и иррегулярная поклажа различны до такой степени, что некоторые полагают, будто в этих случаях мы имеем дело с неким типом поклажи, атипичной и сложной концепцией: иррегулярной поклажей»[191].

Трактовка денежной иррегулярной поклажи в Торговом кодексе Испании также может показаться противоречивой и открывающей простор обеим интерпретациям. Статья 309 устанавливает, что «всякий раз, когда хранитель с согласия поклажедателя использует переданные на хранение вещи, будь то для себя, или для своей предпринимательской деятельности, или в операциях по указанию поклажедателя, права и обязательства поклажедателя и хранителя прекращаются в пользу правил и условий, применимых к коммерческому займу, комиссии или договора, исполняемых вместо хранения». Поэтому представляется, что между статьей 309 Торгового кодекса Испании и статьей 1768 Гражданского кодекса существуют определенные параллели. Однако статья 307 Торгового кодекса, регулирующая денежный залог, устанавливает, что «когда денежный залог вносится в непомеченной валюте или в открытой, незапечатанной упаковке, хранитель отвечает за его хранение и сохранность согласно условиям, установленным в абзаце 2 статьи 306». В абзаце 2 статьи 306 читаем:

«…в [части] сохранности поклаж хранитель несет ответственность за любое повреждение переданных на хранение вещей, проистекающее из злого умысла или небрежности, а также из природы вещей или их дефектов, если только он не предпринял необходимых мер для предотвращения или ликвидации ущерба, уведомив депонента сразу же, как только ущерб стал очевиден» (курсив мой. — У. де С.).

Таким образом, если рассматривать последний абзац статьи 307 вместе со вторым абзацем статьи 306, Торговый кодекс Испании полностью разделяет концепцию договора денежной иррегулярной поклажи и налагает на хранителя совершенно ясное обязательство обеспечения сохранности в пользу поклажедателя и даже требует, чтобы хранитель немедленно уведомлял поклажедателя о любом ущербе, причиненном переданным на хранение заменимым деньгам. Однако статья 310 Торгового кодекса предоставляет банкирам законодательную привилегию, которая легализует присвоение средств, переданных им на хранение, устанавливая, что «независимо от условий, изложенных в предыдущих статьях, поклажи в банки, склады общего пользования, кредитные объединения или в любую другую компанию регулируются прежде всего уставами компании, затем предписаниями данного кодекса и в последнюю очередь — нормами общего права, применимыми ко всем поклажам». Суть этой «ненавистной» привилегии{18}, предоставленной банкам и аналогичным им учреждениям, очевидна. Даже с точки зрения испанского действующего права можно утверждать, что, согласно процитированной выше статье 306 Торгового кодекса, любое лицо, не являющееся банкиром или человеком, занимающимся аналогичным видом деятельности (используя деньги, доверенные по договору иррегулярной поклажи), нарушает обязательство обеспечения сохранности и поэтому совершает преступление присвоения. Однако банкирам подобное обвинение не грозит, если в уставах их компаний определено, что они могут присваивать средства вкладчиков и использовать их для собственной предпринимательской деятельности. Однако разобраться в уставе банка и его договорах не так-то просто. Напротив, документам такого рода обычно свойственна неопределенность и запутанность[192], которыми только и можно объяснить судебные решения, постановляющие, что испанское действующее право требует, чтобы банкиры постоянно поддерживали доступность для вкладчиков их вкладов в полном размере (tantundem), т. е. требует поддержания 100 %-ного коэффициента резервирования. Эти вердикты (к примеру, решение Верховного суда Испании от 21 июня 1928 г. и другие, процитированные в главе 1) основаны на прецедентных толкованиях действующего испанского права и выносились не далее как в XX в.

Наконец, необходимо упомянуть относящиеся к вкладам статьи 7 и 8 регламента Банка Испании. Первые два абзаца статьи 7 устанавливают, что «уполномоченные отделения могут принимать вклады в местной валюте или в банкнотах, эмитированных Банком». Статья 8 гласит, что «ответственность Банка как хранителя состоит в том, чтобы вернуть в местной валюте такую же сумму, что была внесена наличными». Статья 10, относящаяся к текущим счетам, имеет примерно аналогичное содержание:

«Банк может открывать текущие счета в наличных деньгах и ценных бумагах (и управлять ими) для физических или юридических лиц, а также надлежащим образом представленных корпораций или организаций, чьи заявления рассматриваются и принимаются конфиденциально. На обычные наличные счета может вноситься следующее: узаконенные банкноты и монеты, чеки и иные документы, относящиеся к другим текущим счетам… для каждого типа текущего счета банк обеспечивает чековые книжки, необходимые держателю счета, и через посредство надлежащим образом авторизованных чеков он [банк] будет уплачивать суммы и списывать со счета ценные бумаги в дебет соответствующих балансов. Против текущего счета также допускаются следующие документы: чек на предъявителя, платежное поручение, личные и кроссированные чеки».

Как мы видим, эти статьи регламента Банка Испании и вообще статуты всех остальных банков регулируют операции по счетам денежной иррегулярной поклажи и по текущим счетам лишь с точки зрения вкладчиков, причем всегда содержат путаницу и неопределенность относительно того, непрерывно сохраняются банком эти деньги и поддерживается их доступность или вкладчик явным образом уполномочивает банк присваивать средства и вкладывать их в собственные сделки банка. Чтобы понять истинный изначальный смысл, вкладываемый в эту проблему испанским торговым законодательством, необходимо обратиться к статье 180 Торгового кодекса, которая устанавливает, что «банки будут держать в своих хранилищах наличность в сумме, равной по меньшей мере 1/4 суммы вкладов и текущих счетов в наличных деньгах и ходячих банкнотах». Этот коэффициент (традиционно использовавшийся испанским центральным банком в качестве инструмента кредитно-финансовой политики и сокращенный до современных 2 %) и есть кульминация привилегии, дарованной законом банковской отрасли. Банки — единственные учреждения, которые испанское действующее право открыто наделяет полномочиями нарушать обязательство обеспечения сохранности по договору денежной иррегулярной поклажи, давая, таким образом, позволение присваивать деньги вкладчиков для использования банкирами в собственных инвестициях и деловых операциях. Хотя резервные требования и охраняют банкиров от того, чтобы они считались преступниками в соответствии с текущим действующим правом Испании, это ни в коей мере не компенсирует ни отсутствие юридического обоснования договора банковского вклада в его нынешней форме, ни, что логично, пагубные экономические последствия для общества, вызываемые нарушением традиционных принципов прав собственности в отношении денежной иррегулярной поклажи, которые будут рассмотрены в следующих главах (искажение производственной структуры; генерирование последовательных, повторяющихся стадий экономического бума и спада; стимулирование и широкое распространение ошибочных инвестиций; создание массовой безработицы и увековечение привилегированной финансовой системы, неспособной обеспечить равномерное экономическое развитие).

Критика попытки приравнять договор денежной иррегулярной поклажи к договору займа, или mutuum.

Даже при том, что установление теоретической тождественности между договорами иррегулярной поклажи и денежного займа, или mutuum, является великолепным инструментом для оправдания банковского дела на началах частичного резервирования, тождественность эта столь неуклюжа, что наиболее авторитетные специалисты по торговому праву ее не признают. Хоакин Гарригес, который на первый взгляд безоговорочно выступает в защиту этой доктрины, в конечном счете, осознает ее необоснованность, приходя к выводу, что независимо от аргументов на основе действующего права (цитированные выше статья 768 Гражданского кодекса Испании и статья 306 Торгового кодекса Испании), которые могут быть использованы в обоснование тождественности договора займа, или mutuum, и договора иррегулярной поклажи,

«все же имеются некоторые факторы, заставляющие по-прежнему рассматривать этот договор как поклажу, а не как заем (к примеру, свободная доступность для вкладчика; тот факт, что договор инициирует вкладчик, ограниченный процент и т. п.)»[193].

Удивительным образом Гарригес не обсуждает эти факторы подробно, упоминая их лишь мимоходом. Вместо этого он тут же пытается выстроить теорию, основанную на пересмотре концепции доступности, которую мы исследуем в следующем разделе. Однако с учетом сказанного в главе 1, было бы весьма интересно знать, что Гарригес мог и должен был сказать о доводах против уравнивания двух этих договоров, которые мы сейчас рассмотрим подробнее[194].

Различие в причине (мотиве) каждого из договоров.

Наиболее значимым и решающим аргументом в пользу различия между договором иррегулярной поклажи и договором займа, или mutuum, служит существенное различие между причиной, или мотивом, каждого из них. Эти термины обращаются к фундаментальному правовому основанию (связанному с так называемой причиной[195] для заключения договора), которое тесно связано с различием субъективных резонов, по которым стороны[196] принимают решение заключить тот или иной договор. Поэтому существует абсолютный симбиоз между субъективистской концепцией, лежащей в основе современной экономической теории[197], и юридической точкой зрения, которая принимает во внимание главным образом различные субъективные цели сторон, вступающих в тот или иной вид договора.

В главе 1 были исследованы сущностные, непримиримые противоречия между договором денежной иррегулярной поклажи и договором денежного займа (mutuum). Все эти различия в конечном счете сводятся к конкретной причине (мотиву) каждого договора. С одной стороны, договор займа всегда подразумевает обмен настоящих благ, доступ к которым заимодавец теряет, на будущие блага, которые заемщик должен возвратить вместе с добавленной суммой в форме процента в уплату за неизбежную потерю доступности настоящих благ при их передаче от заимодавца к заемщику. С другой стороны, при денежной иррегулярной поклаже цель (причина) договора коренным образом отличается. В этом случае не происходит никакого обмена настоящих благ на будущие блага, и вкладчик не имеет ни малейшего желания жертвовать непосредственной доступностью к вещам, отданным на хранение. Следовательно, главный элемент, определяющий сущность договора иррегулярной поклажи, состоит не в переходе доступности, как при договоре займа, а в хранении и обеспечения сохранности tantundem, которые и составляют юридическую причину (или фундаментальный мотив), побуждающую поклажедателя заключить такой договор.

По этой причине в договоре не указывается его срок, и средства вносятся «до востребования», т. е. могут быть изъяты в любой момент. Будь вкладчику известно, что подписываемый им договор является договором займа, по которому он предоставляет банку заем и соответственно теряет доступ к деньгам, он определенно не стал бы относиться к договору так, как будто это договор вклада, и вполне мог бы решить придержать деньги. Таким образом, нет никаких сомнений в существовании принципиальной разницы между причинами, или юридическими целями, этих договоров, и попытки их смешивать напоминают попытку смешать воду и масло, невзирая на существенную разницу между ними.

Теоретики, пытающиеся поставить знак равенства между договором иррегулярной поклажи и договором займа, не понимают, что их позиция игнорирует истинную причину (мотив), побуждающую договаривающиеся стороны заключить договор. И вне зависимости от того, сколько более или менее бессодержательных заявлений они делают относительно равнозначности двух этих договоров, они неизбежно упираются в одну и ту же правовую стену: коренное, сущностное различие между юридическими причинами этих двух типов договоров. Поэтому они не идут дальше утверждений о том, что одна из сторон договора денежного банковского вклада считает, что заключает один тип договора, а другая — что другой тип. Иными словами, вкладчики передают деньги как вклад, а банкиры принимают их как заем. Но что же это за особый тип договора, который обладает двумя различающимися по сути юридическими причинами? Или иначе: возможно ли, чтобы обе стороны одного и того же договора одновременно намеревались обеспечить себе доступ к одной и той же сумме?[198] Действительно, вкладчики передают свои деньги, желая сохранить полную доступность переданной вещи (денежный вклад «до востребования»)[199], в то время как банки принимают вклады, имея целью не поддержание постоянного владения 100 %-ным tantundem, а намерение использовать большую часть получаемых ими вкладов для ссуд и инвестиций от своего имени. Эту «двойную доступность», по-видимому, и не мог проигнорировать Гарригес, который логично полагает ее весьма тревожащей и запутывающей в правовом отношении[200]. По сути дела, именно двойная доступность является для Гарригеса наиболее выдающейся характеристикой денежных банковских вкладов в их современной версии (не требующей 100 %-ного резервирования): вклад доступен одновременно и для банка, и для клиента. Он добавляет, что «именно двойная доступность является причиной, по которой так трудно сформулировать юридическую характеристику этого договора, так как ключевая черта вкладов — их доступность в пользу вкладчика — плохо согласуется с их доступностью в пользу банка»[201].

Вместо того чтобы говорить о сложностях, возникающих при формулировании юридической характеристики этого договора, правильнее было бы сказать, что такая характеристика юридически невозможна, принимая во внимание столь радикальное отличие причин (мотивов) этих двух типов юридических сделок. Здесь требование доступности для одной из сторон на фундаментальном уровне исключает аналогичное требование другой стороны, а вовсе не «плохо согласуется» с ним[202]. Колебания Хоакина Гарригеса становятся еще более очевидны в тексте примечания[203], где он цитирует постановления Парижского суда, рассмотренные нами в главе 1. Судебные решения, которые Гарригес называет «поразительными утверждениями», приняты в пользу строгого обязательства обеспечения сохранности и 100 %-ного коэффициента резервирования для банков. Наделе поразительно лишь то, что Гарригес не осознает, что его собственный анализ неизбежно ведет к выводу о том, что два эти договора различны, и соответственно ставить знак равенства между договором иррегулярного депозита и договором займа недопустимо. Предлагаемая Гарригесом трактовка договоров денежного банковского вклада неизбежно оставляет впечатление, будто автора «мучает совесть» за столь притянутый зауши юридический анализ, пытающийся обосновать то, что не может быть обосновано, т. е. мнимое существование договора денежной иррегулярной поклажи, который легально и в согласии с принципами права и логикой позволяет банкиру свободно использовать принятые на хранение вещи, — иными словами, банковское дело на началах частичного резервирования.

Понятие невысказанного, или подразумеваемого, соглашения.

Недопустим также довод, будто статья 1768 Гражданского кодекса Испании предполагает, что в договорах иррегулярной поклажи присутствует разновидность «подразумеваемого, или невысказанного, соглашения», по которому вкладчики наделяют банкиров полномочиями использовать деньги со вклада. Это направление рассуждений недопустимо главным образом потому, что статья 1768 говорит о разрешении «использовать хранимые вещи», а мы знаем, что не полномочия использовать вещи делает договор денежной поклажи договором иррегулярной поклажи. Такие полномочия присущи всем поклажам заменимых вещей, самая природа которых не допускает их обработки в индивидуальном порядке. В некотором смысле отсюда вытекает передача права собственности, которая, в свою очередь, подразумевает дозволение хранителю использовать эти вещи. Однако мы уже видели, что здесь передачу прав собственности и возможность использовать переданные на хранение вещи следует понимать в общем смысле. Если отследить движение хранимых индивидуальных единиц не представляется возможным, тогда, конечно, есть основания рассматривать это как переход собственности и предоставление полномочий использовать конкретные хранимые единицы. Однако логически это полностью совместимо с требованием 100 %-ного резервирования, т. е. хранения и обеспечения сохранности tantundem и его доступности для поклажедателя. В этом заключается главное обязательство банкира, лежащее в основе важнейшей причины договора поклажи. Иными словами, сущность и природа договора иррегулярной поклажи определяются не переходом полномочий по использованию вещей, а заменимой природой передаваемых на хранение предметов и целью договора. Передача полномочия использовать переданные на хранение вещи может происходить независимо от иррегулярной поклажи, и именно это происходит, к примеру, при договоре mutuum (займа). Как нам известно, причина заключения этого договора, или его мотив, коренным образом отличается [от причины, или мотива, договора иррегулярной поклажи] и влечет за собой не только передачу права собственности и власти использовать вещи, но и передачу доступа к вещам, заимодавцем в этот момент утрачиваемого. Поэтому, а также согласно Коппа-Дзуккари ненужным и неточным является утверждение, будто в результате разрешения поклажедателя (выраженного или неявного) договор иррегулярной поклажи превращается в договор займа (mutuum). В таком разрешении, во-первых, нет никакой необходимости в том смысле, что договоры иррегулярной поклажи уже в силу своей природы содержат передачу собственности и полномочий на использование вещей (что логически совместимо с фундаментальным обязательством держать 100 %-ный tantundem в резерве). И, во-вторых, это утверждение неточно, поскольку передача полномочий на использование переданных на хранение вещей никоим образом не меняет изначальную причину договора, которая состоит исключительно в хранении и обеспечении сохранности tantundem[204]. На деле в связи с предполагаемым разрешением (выраженным или неявным) использовать переданные на хранение вещи существуют лишь три логические возможности. Рассмотрим каждую из них по отдельности.

Во-первых, можно предположить, что подавляющее большинство вкладчиков не знают о том, что, внося деньги в банк, они в то же время уполномочивают банкира использовать их для извлечения собственной прибыли в частных предпринимательских сделках. Разумеется, в большинстве своем вкладчики, делая вклад до востребования, искренне считают, что всего-навсего заключают договор иррегулярной поклажи, важнейшая цель которого — передача денег банкиру на хранение и сохранность. Во всех случаях банкир одновременно получает деньги, как если бы это был заем, или mutuum, — т. е. он полагает, что ему передан полный доступ к вещам, и он поэтому полномочен использовать эти вещи в собственных сделках. Очевидно, что причина (мотив) участия в договоре каждой из сторон не совпадают с целями другой стороны: одна вступает в договор, полагая, что это договор поклажи, и передает деньги другой стороне, исходя из этого допущения, а другая получает деньги, как если бы это был заем, или mutuum, и, исходя из этого, инвестирует их. Следовательно, это очевидный случай error in negotio, т. е. ошибка в существе сделки, которая делает сделку юридически ничтожной[205]. Такое заключение многим может показаться непомерной крайностью, но трудно прийти к чему-то другому, основывая анализ на юридических доводах и принципах, присущих изучаемым нами договорам[206].

Во-вторых, предположим теперь, что часть клиентов банка (или все клиенты) заключают договор вклада, полностью понимая и принимая то, что банки инвестируют (или ссужают и т. п.) большую часть денег со вкладов. Даже в этом случае такое знание и гипотетическое санкционирование не умаляют важнейшей цели (причины) договора сточки зрения клиентов, в чьи намерения по-прежнему входит доверить свои деньги банкиру для сохранности, т. е. заключить договор денежной иррегулярной поклажи. В этом случае договор, который заключили, по их мнению, вкладчики, невозможен как с технической, так и с юридической точки зрения. Если они разрешают банкиру использовать деньги, то эти деньги больше не могут быть доступны для них, а ведь именно [постоянная доступность этих денег] является важнейшей причиной (целью) договора. Помимо этого, в главе 5 будет показано, что с точки зрения экономической теории в банковской системе с частичным резервированием массовое заключение договоров и «закон больших чисел» не гарантируют возможность выполнения всех запросов вкладчиков на полное изъятие вкладов. Сейчас мы не станем вдаваться в детали нашего тезиса; скажем лишь, что он опирается на признание того, что действующая банковская система производит кредиты, не обеспеченные реальными сбережениями, которые, в свою очередь, поощряя бездумное инвестирование ресурсов, вызывают рост неблагоразумно проинвестированных производственных активов. Последние либо не стоят ничего, либо их стоимость ограниченна и потому неспособна уравновесить соответствующие депозитные счета в балансах банков. Следовательно, банки постоянно тяготеют к неплатежеспособности, периодически оказываясь неспособными исполнять свои обязательства (без внешней поддержки в лице центрального банка).

К тому же, если в порядке дискуссии предположить, что к банковскому делу применим закон больших чисел, то в условиях частичного резервирования договор вклада явным образом становится договором пари{19}[207]. При таком договоре поставка банковских услуг в любом случае становится неопределенным событием, зависящим от обстоятельств, специфических для каждого случая{20}. Неопределенность договора проистекает из возможности того, что владельцы известного процента вкладов, превышающего значение коэффициента резервирования, попытаются изъять вклады, но это удастся не всем. Свои деньги смогут вернуть только те, кто придет первым, а те, кто обратится в банк после того, как будет пройдена определенная точка, не получат ничего. Разумеется, даже вкладчики, описываемые нашей второй гипотезой, не намеревались заключать договор пари, завершающийся описанной выше лотереей. Поэтому во втором случае наиболее логичным будет вывод о ничтожности договора, так как его цель невозможна (без 100 %-ного коэффициента резервирования невозможно гарантировать, что банкир всегда сможет исполнить свои обязательства), или что предполагаемое санкционирование вкладчиками [использования средств, внесенных ими на депозит] не имеет юридической силы, так как важнейшей целью все же является сохранность вещей, а это неизбежно и обязательно требует 100 %-ного tantundem[208].

Между правомерным договором иррегулярной поклажи, цель которого заключается в хранении или обеспечении сохранности переданных на хранение вещей, и разрешением хранителю использовать полученные им деньги в собственных целях существует естественная несовместимость. Принимая средства, хранители (банкиры) соглашаются вернуть их по первому требованию держателей текущих счетов, однако, получив деньги, тут же их инвестируют, выдают ссуды и вступают в сделки, которые эти деньги связывают, а некоторые обстоятельства действительно не позволяют им немедленно возвращать деньги. Если не меняется важнейшая причина договора (передача денег на сохранение), то предполагаемое разрешение банкиру использовать деньги вклада, как выраженное, так и неявное, не имеет особого значения. В этом случае разрешение не имеет отношения к делу ввиду несовместимости с целью договора и, таким образом, не имеет юридической силы и является ничтожным, как и любой договор, по которому одна сторона разрешает другой обманывать себя или дает письменное согласие на обман себя к своему собственному ущербу. Как справедливо замечает великий испанский знаток гражданского права Фелипе Клементе де Диего, договор иррегулярной поклажи, по которому хранителю дозволяется поддерживать частичный коэффициент резервирования и, следовательно, использовать часть переданных на хранение средств в собственных интересах, представляет собой юридический выкидыш [aborto jurdico (исп.)], так как он на фундаментальном уровне противоречит универсальным принципам права. У Фелипе Клементе де Диего не вызывает сомнений, что «недостаток [этого договора] в том, что он рождает уродца [monstruo (исп.)], который по самой своей природе не обладает юридической жизнеспособностью, наподобие людей-уродцев (monstrua prodigia), которых римское право не наделяло гражданским статусом. Статья 30 Гражданского кодекса Испании выражает более умеренную версию той же концепции: „В гражданских целях лишь утробные плоды с человеческим обликом [f igura humana (исп.)] считаются родившимися…“ У каждого существа собственная природа, и если она не обнаруживается у самого существа, а выводится из других, более или менее похожих, то истинная природа такого существа пропадает, исчезает и более не определяет его, сводя до чудовищной помеси, граничащей с нежитью [по ser (исп.)]»[209].

Трудно точнее и короче выразить фундаментальную несовместимость и неразрешимость логического противоречия между договором денежной иррегулярной поклажи и договором займа. Клементе де Диего завершает свой пассаж критикой «попыток обратить эту радикальную противоположность (между договором иррегулярной поклажи и договором займа) в единое целое, создав новый договор, который не был бы ни тем, ни другим, но был бы обоими одновременно; это невозможно, так как их условия исключают друг друга». Онтологически такой договор попросту невозможен.

В завершение комментария о второй возможности следует добавить, что противоречие это столь очевидно, что банкиры в своих договорах, общих условиях и формах всегда неохотно определяют точную суть соглашения как относительно взятого ими обязательства обеспечения сохранности, так и относительно того, уполномочил ли их вкладчик инвестировать переданные на хранение средства для их собственной выгоды. Все формулировки характеризуются крайней неопределенностью и запутанностью, а потому утверждение об отсутствии полного и абсолютного согласия вкладчиков не выглядит опрометчивым (ввиду двусмысленности, сложности и неясности договора, несомненно, сбивающих с толку вкладчиков, которые добросовестно полагают, что заключают договор истинного вклада). Если ценность и эффективность уступки товара зависят от процедуры или документа, сопровождающих это действие, то весьма важно, чтобы процедура или договор были четко прописаны и соответствующим образом поименованы; чтобы их условия были хорошо отрегулированы; и чтобы обеим сторонам были известны правовые последствия этих условий. Неспособность прояснить или полностью определить эти детали указывает на примечательную двусмысленность со стороны банкиров, и, если она влечет за собой неблагоприятные последствия, их тяжесть должна возлагаться на банкира, а не на ту сторону договора, которая добросовестно вступает в него, полагая, что существенное намерение (причина) этого договора состоит в простом хранении (сохранении) денег, помещенных на вклад.

В-третьих (и в-последних), можно предположить, что, если вкладчики действительно того желают, они могут изменить изначальный план, сделать иррегулярную поклажу денег и вместо этого заключить договор mutuum, или займа, по которому они соглашаются на потерю доступности и на ее переход к банкиру на определенный срок в обмен на проценты. Это составило бы истинную новацию договора{21}, в соответствии с которой иррегулярная поклажа была бы заменена займом. Подобная новация подчинялась бы общим юридическим регламентам, касающимся данного вида модификации договора. Эта совершенно законная юридическая возможность редко используется на практике. Более того, парадоксально, что новации, имеющие место в банковском деле, как правило, преследуют противоположную цель. Иными словами, то, что явным образом начинается как договор mutuum, или займа (хотя именуется «срочным» вкладом), поскольку при этом происходит реальный переход к банкиру доступа к вещи на установленный срок, во многих случаях посредством соответствующей новации превращается в договор иррегулярной поклажи. Именно это происходит, когда банкиры в целях удержания в своем распоряжении или дополнительного привлечения ресурсов публично или частным образом, устно или письменно предлагают владельцу «срочного» депозитного счета возможность изъятия денег в любое время с очень незначительным денежным штрафом или вообще без такового. В той мере, в какой владельцы счета делают «срочные» вклады (которые очевидным образом суть займы) с субъективной и первичной целью обеспечения сохранности денег, такая операция является, несомненно, денежной иррегулярной поклажей безотносительно ее внешних проявлений. Кроме того, поскольку фундаментальной причиной (мотивом) договора является обмен настоящих благ на будущие блага плюс проценты, здесь имеет место истинный срочный «вклад». С юридической точки зрения это, несомненно, договор mutuum (займа), который путем явно выраженного соглашения сторон позже может быть изменен или заменен денежной иррегулярной поклажей[210].

Говоря короче, независимо от угла зрения договор денежной иррегулярной поклажи нельзя приравнять к договору mutuum (займа). Эти два договора по сути своей несовместимы, и существование вкладов до востребования в банковском деле на основе частичного резервирования, несмотря на то, что они выглядят «уродцами» или «юридическими выкидышами», можно объяснить лишь тем, что поначалу их просто терпели, а затем те, в чьих руках политическая власть, их продуманно узаконили[211]. Однако тот факт, что этот «уродливый» (согласно Клементе де Диего) юридический институт регулирует взаимодействия людей, неизбежно влечет за собой разрушительные социально-экономические последствия. В следующих главах мы объясним, почему именно банковское дело на началах частичного резервирования является главным виновником кризисов и спадов, которые периодически охватывают экономику, и это будет дополнительным доводом против законности договора банковского вклада, даже если обе стороны достигли полного согласия. Более того, это объяснит невозможность гарантировать выплату таких депозитов в любой момент без создания государством суперорганизации, называемой центральным банком. После того как эта организация получает монополию на выпуск бумажных денег и объявляет их узаконенным платежным средством, она наделяется функцией создавать любой объем ликвидных активов, какой только может потребоваться для удовлетворения безотлагательных потребностей в средствах, возникающих у частных банков. В главе 8 будет исследовано вытекающее из этого возникновение централизованной кредитно-финансовой политики, которая, в конечном счете обречена на провал, как и вообще любые попытки координации общества посредством принудительных мер (таких как социализм и интервенционизм), и по тем же причинам. Именно центральные банки и государственная кредитно-финансовая политика — основные виновники хронической инфляции, в различной степени досаждающей экономике Запада, а также последовательных и повторяющихся стадий искусственного бума и экономического спада, которые являются причиной столь многих социальных потрясений. Однако продолжим наш юридический анализ.

3. Пересмотр понятия доступности — неадекватное решение проблемы.

Мнение о невозможности примирить два столь несовместимых договора, как договор денежной иррегулярной поклажи и договор займа, разделяемое многими маститыми теоретиками, а также тот факт, что большинство договоров, на которых зиждется современное банковское дело, являются вкладами до востребования (т. е. договорами денежной иррегулярной поклажи), привело ученых к попыткам сформулировать альтернативные юридические трактовки для согласования договора денежной иррегулярной поклажи с «традиционным» банковским делом, т. е. банковским предпринимательством на началах частичного резервирования. Некоторые пробовали разрешить это противоречие путем «переопределения» понятия доступности. На деле для сторонников этого направления доступность следует понимать не в строгом смысле (как 100 %-ный коэффициент резервирования или постоянное поддержание доступности tantundem для вкладчика), а более свободно: например, «общая» платежеспособность банка, позволяющая ему выполнять свои обязательства; «благоразумное» инвестирование; избежание высокорискованных спекуляций и связанных с ними убытков; поддержание приемлемого баланса между ликвидностью и инвестициями — короче говоря, соответствие корпусу текущего банковского законодательства, что в сочетании с гипотетическим действием «закона больших чисел» при открытии депозитных счетов и изъятии депозитов до востребования может в конечном счете гарантировать способность банка возвращать депозиты по первому требованию клиентов.

Так, согласно Гарригесу, обязательство поддерживать доступность вкладов для вкладчика «становится обязанностью работать усердно, использовать вклады предусмотрительно и благоразумно, так, чтобы банк всегда мог вернуть их по первому требованию»[212]. Вслед за Лалумиа Гарригес добавляет, что хранитель «не обязан поддерживать tantundem, но лишь инвестировать его мудро и поддерживать ликвидность так, чтобы при необходимости всегда быть в состоянии вернуть его»[213]. Банк должен лишь держать в своих хранилищах достаточно денег, чтобы удовлетворять «вероятные» требования своих клиентов. Вследствие этого Гарригес заключает, что «для банковских вкладов элемент хранения заменен техническим элементом расчета вероятности изъятия вклада. В свою очередь, этот расчет зависит от того факта, что банковские вклады делаются в большом количестве»[214].

Весьма знаменательно, что сам Гарригес признает, что вся эта доктрина подразумевает «неизбежную замену традиционного понятия хранения концепцией ad hoc, достоверность которой весьма сомнительна»[215]. Гарригес верно рассматривает пересмотр понятия доступности как «натянутый» (даже при том, что он, по всей видимости, принимает его). Теория о том, что при договоре иррегулярной поклажи обязательство обеспечения сохранности по большей части заключается в «благоразумном» использовании ресурсов так, чтобы банк сохранял уровень платежеспособности, необходимый для оплаты долгов, на деле несостоятельна. Благоразумное использование средств рекомендуется для всех человеческих действий, например, для всех договоров займа (не вклада), устанавливающих, что определенные ресурсы должны быть использованы, а затем возвращены на определенных условиях. Другими словами, это рекомендуется, если существует желание исполнить обязательство (в чем и состоит смысл понятия платежеспособность)[216]. Однако, как нам известно, причина договора иррегулярной поклажи, в отличие от причины договора займа, всегда требует постоянного хранения (обеспечения сохранности) вещей. Поэтому, если вкладчики пытаются изъять свои депозиты, а банк не может их выплатить, то независимо от того, что он полностью платежеспособен и в силах произвести выплату после того, как обратит свои инвестиции в наличные, этим нарушается существенное обязательство по договору вклада, поскольку статус некоторых сторон договора (т. е. вкладчиков), заключивших договор, считая, что его фундаментальной целью является хранение (сохранность) вещи при ее полной доступности, принудительным образом радикально меняется, и они превращаются в вынужденных заимодавцев. В качестве таковых они теряют немедленный доступ к своему имуществу и вынуждены ждать длительное время, пока банк более или менее спокойно не обратит свои активы в наличность и сможет наконец заплатить.

Хотя концепций платежеспособности и благоразумного использования ресурсов недостаточно, чтобы изменить смысл понятия «доступность» в договоре иррегулярной поклажи, можно предположить, что проблема решается при помощи расчета вероятностей и «закона больших чисел», к которым апеллирует Гарригес. Однако, согласно приведенным выше доводам, даже если бы статистика позволяла рассчитать вероятности в этой сфере (а в следующей главе будет показано, что это не так), такой договор в любом случае перестает быть договором поклажи и превращается в договор пари, в котором возможность немедленного возврата депонированной вещи будет зависеть от большей или меньшей вероятности того, что определенное число вкладчиков не придет одновременно в один и тот же банк, чтобы изъять свои вклады.

В любом случае в главе 5 мы попытаемся показать, что объективные расчеты вероятностей неприменимы к человеческим действиям в целом, и в частности к тем из них, что связаны с иррегулярной поклажей. Так происходит оттого, что сам институт иррегулярной поклажи без обязательства обеспечения сохранности (т. е. при частичном резервировании) является юридически парадоксальным договором и запускает экономические процессы, приводящие к тому, что банки в крупных масштабах выдают слишком рискованные ссуды и делают неразумные инвестиции за счет присваиваемых или создаваемых ими депозитов. И причина этого в том, что такие ссуды и инвестиции в конечном счете финансируются при помощи кредитной экспансии, за которой не стоит увеличение реальных сбережений. Неизбежный результат — экономические кризисы, а также уменьшение платежеспособности банков и снижение доверия к ним со стороны вкладчиков, которое, в свою очередь, влечет за собой массовое изъятие вкладов. Любому актуарию известно, что если последствия события не полностью независимы от существования страхового полиса, то ввиду морального риска такие последствия технически не подлежат страхованию. В следующих главах мы покажем, что банковская система на началах частичного резервирования (т. е. система, основанная на денежной иррегулярной поклаже, где 100 %-ный tantundem не держится в резерве, [непрерывно] доступном для вкладчиков) эндогенно, неизбежно и периодически вызывает экономические спады, приводя к необходимости регулярных ликвидаций инвестиционных проектов, [досрочного] возврата ссуд и изъятию депозитов в массовых масштабах. Поэтому банковская система, основанная на иррегулярной поклаже с частичным резервированием, — институт, названный Клементе де Диего «уродцем» или «юридическим выкидышем», — в конечном счете неизбежно ведет банкиров к неплатежеспособности и неспособности выполнить взятое на себя обязательство возвратить вклады по первому требованию, даже если они поддерживают достаточно высокий коэффициент резервирования. (В этом заключается один из главных вкладов экономической теории в эту область права.) Вот почему подавляющее большинство частных банков, не в полной мере соблюдающих обязательство обеспечения сохранности, в конце концов терпят крах. Так было до тех пор, пока банкиры не добились создания центрального банка[217]. Центральный банк должен был выступать в качестве «кредитора последней инстанции», готового предоставлять банкирам любой объем ликвидности, которая им может потребоваться в ходе повторяющихся фаз кризиса, вызванного неустойчивостью самой системы частичного резервирования.

Следовательно, новое определение понятия доступности — это прыжок в пустоту. Во-первых, банки продолжают принимать вклады как если бы это были займы и соответственно инвестируют их в частные предпринимательские сделки, а вкладчики по-прежнему делают вклады с намерением передать деньги на хранение и обеспечение сохранности, оставив за собой право полного и свободного доступа к вкладу. Иными словами, притянутая за уши попытка переопределить концепцию доступности не устранила противоречие в правовой логике. Во-вторых, в строгом соответствии с частным правом и представлениями экономической теории, там где распространено частичное резервирование, общего принципа «благоразумного» использования ресурсов и применения «расчета вероятностей» не только недостаточно, чтобы гарантировать постоянную способность банка удовлетворять запросы на выплату средств, подобная практика безотказно запускает процесс, который, по крайней мере через каждые нескольких лет, приводит к неизбежной утрате доверия к банкам и к массовому непрогнозируемому изъятию вкладов. Решающим доказательством сказанного выше является тот факт, что банковская система на началах частичного резервирования (т. е. банковское дело без строгого обязательства сохранения) неспособна выжить без созданного государством центрального банка, который путем навязывания узаконенного платежного средства и принуждая принимать бумажные деньги, может создавать из ничего ликвидность, требующуюся в критических ситуациях. Только институт, согласующийся с общими принципами права, способен выжить в рыночных условиях, не нуждаясь в привилегиях и поддержке государства, а лишь благодаря добровольному использованию его услуг гражданами в рамках, заданных общими и абстрактными нормами гражданского права.

Доступность также определялась как согласие частных банков в полном объеме выполнять правительственное банковское законодательство в обмен на поддержку центрального банка в качестве кредитора последней инстанции. Однако это условие также искусственно и лишь переносит проблему невозможности дать юридическое определение договору банковского вклада с частичным резервированием из сферы частного права (где эти два элемента примирить невозможно) в область публичного права, т. е. административного права и чистого волюнтаризма, посредством которого власти могут узаконить любой институт, как бы юридически уродлив он ни был. Парадокс: финансовая система спроектирована так, чтобы зависеть от присмотра государства, которое исторически первым извлекло выгоду из прибылей, полученных от невыполнения обязательств обеспечения сохранности в договоре денежной поклажи, и, как мудро указывает Ф. А. Хайек:

«…история государственного управления денежной системой была историей непрекращающегося мошенничества и обмана. В этом правительства оказались гораздо менее нравственными, чем мог бы оказаться какой-нибудь частный агент, чеканящий монету в условиях конкуренции»[218].

Хайек имеет в виду то, что современная банковская система, несмотря на свою юридическую непоследовательность, может казаться жизнеспособной благодаря поддержке со стороны государства и институту центрального банка, который производит необходимую ликвидность, когда у банков возникают проблемы, в обмен на их согласие с запутанной паутиной административного законодательства, включающего бесконечные и загадочные директивы и меморандумы ad hoc. Однако нарушение традиционных принципов права, управляющих правами собственности, неизбежно влечет за собой отрицательные социальные последствия. Например, при условии поддержки центрального банка таким образом можно «гарантировать», по крайней мере теоретически, возврат депозитов (даже при частичном коэффициенте резервирования). Однако нельзя гарантировать того, что покупательная способность денежных единиц будет при этом неизменна относительно первоначального депозита. На деле с момента создания современной денежной системы каждый год мы страдаем от серьезной хронической инфляции, значительно уменьшающей покупательную способность денежных единиц, возвращаемых вкладчикам. Следует также учитывать последствия внутри, и межвременного социального рассогласования современных экономик, вызванного нынешней финансовой системой, основанной на частичном резервировании для частных банков и определении денежной политики центральным банком. Эти последствия заключаются в периодически повторяющихся последовательных фазах искусственного бума и экономического спада (выражающегося в том числе и в высоком уровне безработицы), что причиняет огромный ущерб гармоничному, устойчивому развитию наших обществ.

В результате в сфере банковского дела и денежного обращения мы вновь отмечаем обоснованность плодотворной идеи Хайека о том, что всякий раз, когда нарушается традиционное правило поведения, — будь то под давлением прямого принуждения со стороны государства, или путем наделения особыми правительственными привилегиями определенных лиц или организаций, или комбинированным способом (как это происходит в случае денежной иррегулярной поклажи с частичным резервированием), — рано или поздно за этим наступают разрушительные нежелательные последствия, причиняющие огромный вред стихийным социальным процессам сотрудничества. Традиционное правило поведения, нарушаемое в банковском деле, как мы подробно выяснили в первых трех главах этой книги, — это общий принцип права, согласно которому в договоре денежной иррегулярной поклажи хранение и обеспечение сохранности (важнейший элемент или причина всех депозитов) всегда должно принимать форму поддержания постоянного 100 %-ного резерва. Следовательно, любое использование этих денег, особенно для создания кредитов, представляет собой нарушение этого принципа и акт присвоения. На протяжении всей истории банкиры очень быстро поддавались соблазну нарушить данное традиционное правило поведения, начиная использовать деньги вкладчиков в собственных интересах, как показано на различных примерах, приведенных в главе 2. Вначале банкиры занимались этим втайне, сознавая свою вину и понимая преступную суть своих действий. Лишь позднее, получив правительственные привилегии на личное использование денег своих вкладчиков (в общем случае в форме кредитов, которые зачастую в первую очередь предоставлялись самому же правительству), они тем самым получили разрешение открыто и узаконенно нарушать этот принцип. Юридическое исполнение привилегий, как правило, весьма топорно и обычно принимает форму простого административного положения, дающего право поддерживать пониженный коэффициент резервирования только банкирам.

Так начинаются сообщничество и симбиоз правительств и банкиров. Эти отношения, на сегодняшний день уже ставшие традиционными, объясняют глубокое «взаимопонимание» и тесное «сотрудничество», которые по сей день существуют между этими двумя видами институтов и с небольшими вариациями существовали в западных странах почти всегда. Банкиры и власти быстро поняли, что, пожертвовав традиционными правовыми принципами поклажи, они могут принять участие в чрезвычайно прибыльной финансовой деятельности, несмотря на то что в трудные времена от кредитора последней инстанции, т. е. центрального банка, требуется обеспечивать необходимую ликвидность, причем опыт показал, что рано или поздно эти времена всегда наступают. Однако до тех пор, пока в результате развития теории денег и теории капитала экономической науке не удалось объяснить периодическое возникновение экономических циклов, полное понимание разрушительных социальных последствий привилегии, дарованной одним лишь банкирам, отсутствовало. Австрийская экономическая школа особенно ясно демонстрирует, что противоречивость (как с позиций договорного права, так и с собственно экономической точки зрения) цели предложенного договора, включающего несовместимые по своей природе элементы и пытающегося совместить выгоды займа (в первую очередь возможность получать проценты на «вклады») с выгодами традиционной денежной иррегулярной поклажи (которая по определению должна позволять вкладчику изымать средства в любой момент), рано или поздно вызовет неизбежные стихийные коррекции. Начавшись с расширения предложения денег (путем создания кредитов, несоответствующих действительному увеличению добровольных сбережений), инфляции, общего снижения эффективности размещения редких производительных ресурсов общества на микроэкономическом уровне, этот процесс завершается спадом, исправлением ошибок, причиненных производственной структуре кредитной экспансией, и массовой безработицей. Следующие главы будут посвящены изучению всех этих проблем с точки зрения экономической теории. Однако вначале мы должны завершить наше юридическое исследование анализом некоторых других правовых институтов, связанных с банковскими вкладами.

В заключении этого раздела перечислены семь возможных юридических характеристик договора банковского вклада с точки зрения логики, присущей этому институту (и уж, разумеется, не с точки зрения действующего законодательства, которое, как нам известно, может узаконить все что угодно).

Семь возможных юридических характеристик договоров банковского вклада с частичным резервированием.

1. В договоре присутствует обман (мошенничество): совершается преступление незаконного присвоения, и договор недействителен или ничтожен (исторически порочное происхождение частичного резервирования).

2. Обмана нет, но есть error in negotio: договор недействителен и ничтожен.

3. Есть error in negotio, но каждая сторона договора преследует свою типичную цель: договор недействителен и ничтожен из-за принципиальной несовместимости причин [побуждающих к его заключению].

4. Являясь несовместимыми, причины [заключения договора] рассматриваются как совместимые; договор ничтожен и недействителен, так как его невозможно выполнить (без центрального банка).

5. Вспомогательный довод: в случае действия «закона больших чисел» (что в данном случае неверно) договор представляет собой договор пари (не являясь ни договором поклажи, ни договором займа).

6. Выполнение условий договора зависит от правительственного мандата (привилегии) и поддержки центрального банка, который национализирует деньги, вводит узаконенные средства платежа и создает ликвидность.

7. В любом случае договор ничтожен и недействителен, потому что наносит существенный ущерб третьим лицам (в виде экономических кризисов, усугубляемых центральным банком), причем этот ущерб больше, чем ущерб от фальшивомонетчиков.

4. Денежная иррегулярная поклажа, сделки РЕПО и договоры страхования жизни.

В первых трех главах мы предприняли анализ правовой природы договора иррегулярной поклажи. Помимо прочего, этот анализ может служить надежным ориентиром для распознавания (среди огромного разнообразия юридических договоров в быстро меняющемся реальном мире) истинных договоров займа, истинных договоров иррегулярной поклажи (которые удовлетворяют обязательству обеспечения сохранности), а также договоров, по природе своей противоречивых и даже мошеннических. Это весьма важный ориентир, так как, когда речь идет о попытке мошенническим образом обойти традиционные принципы права к своей собственной выгоде и в ущерб остальным, человеческая изобретательность не знает границ.

Более того, эта опасность особенно велика, когда принципы права определены неудовлетворительно и не защищены государством, особенно в сфере, подобной финансам, — абстрактной и трудной для понимания большинством граждан.

Сделки РЕПО.

Независимо от юридического оформления сделки следует быть начеку всякий раз, когда вы замечаете, что в целях привлечения средств клиентам обещается немедленная доступность имущества, как при иррегулярной поклаже[219], а затем их деньги инвестируются или используются в частных сделках. Например, в некоторых договорах РЕПО (договор с выкупным соглашением) одна из сторон обязуется выкупить у другой в любой момент по требованию второй стороны ценные бумаги, права или финансовые активы по заранее оговоренной цене, которая по крайней мере равна той, что первоначально уплачена за товар. В таких случаях намерение состоит в том, чтобы вопреки принципам права скрыть истинный договор денежной иррегулярной поклажи, в котором для одной стороны договора существенная цель состоит в том, чтобы гарантировать себе немедленную доступность вещи, а другая преследует знакомую противоположную цель мобилизации денежных ресурсов для инвестирования их в различные деловые сделки. Короче говоря, часто это просто мошеннические сделки, в которых профессиональный «сборщик» вкладов пытается убедить своих «клиентов» передать ему имеющиеся у них активы без обременительных обязательств с его стороны в обмен на общее обещание, что деньги останутся для них доступными и будут возвращены, когда они того пожелают (через «выкупное соглашение»).

Аналогичный случай мы наблюдаем, когда, как это часто встречается на практике с той или иной степенью очевидности, некое учреждение (например, банк) пытается систематически регулировать или «поддерживать» рыночную ценность своих акций посредством финансовых операций, чтобы продемонстрировать рынку «гарантированность» продажи акций по установленной цене. Если это так и в той степени, в какой этому верит широкая публика, мы имеем дело с еще одной сделкой, где договор иррегулярной поклажи приспособлен под инвестиции в ценные бумаги, акции или облигации, ликвидность которых на рынке неявным образом постоянно «гарантируется» заслуживающим доверия учреждением[220]. Поэтому неудивительно, что куда больше банковских кризисов происходит в форме массовых продаж банковских акций, чем в форме массовых изъятий вкладов. Если акции банка рассматриваются как безопасное убежище для денег, причем их немедленная доступность практически гарантируется, то когда платежеспособность банка ставится под сомнение, его ценные бумаги первыми подвергаются массовой распродаже, делая банк неспособным выполнять неявное обязательство поддерживать рыночную ценность акций. По крайней мере в прошлом подобные массовые распродажи происходили из-за того, что в тяжелые времена равномерно распределяемая помощь центральных банков частным банкам не достигала объема, обеспечивающего непрерывное сохранение текущей рыночной цены акций. Последние банковские кризисы в Испании и в других странах показали, что в итоге единственными проигравшими «вкладчиками» были сами владельцы акций.

Существует множество других «пограничных» случаев. Например, в целях поощрения подписки на свои акции некоторые финансовые и холдинговые компании «принимают обязательство» выкупать их обратно по начальной цене по первому требованию акционера. Вообще следует с подозрением относиться к сделкам, включающим выкупное соглашение, где цена выкупа фиксирована и не совпадает с текущей ценой товара на соответствующем вторичном рынке[221]. Следовательно, задача применения своего аналитического инструментария для изучения конкретной финансово-экономической сделки и точное определение того, к какому типу операции она относится, ее природы и последствий в свете правовых принципов, рассмотренных в первых трех главах, а также в свете ее экономического значения, рассмотрением которого мы займемся далее, ложится на юриста и экономиста[222]. Более того, этот анализ может приобрести жизненно важное значение, если когда-нибудь в будущем существующая финансовая система, основанная на монополии государственного центрального банка, будет полностью приватизирована и заменена свободной банковской системой, основанной на общих принципах права. В этом случае нынешняя запутанная паутина административного банковского регулирования будет заменена небольшим количеством ясных, простых норм, прописанных в Гражданском, Торговом и Уголовном кодексах. Основная цель этих норм состоит в том, чтобы гарантировать приверженность строгому принципу обеспечения сохранности (требование 100 %-ного резервирования) не только в отношении договоров денежных вкладов до востребования, но и множества других финансово-экономических сделок, в которых главная цель клиентов заключается в получении услуг по хранению и сохранению их вкладов. В этой (пока) гипотетической ситуации предлагаемый нами анализ поможет судьям и юристам в постижении смысла богатого и крайне сложного разнообразия договоров и сделок, постоянно возникающих в финансово-экономическом мире, и позволит им определить, какие сделки считать ничтожными и недействительными и/или преступными согласно общим положениям гражданского и уголовного права[223].

Во всяком случае следует избегать эгоистически пораженческого настроения, широко распространенного в сфере финансов. Оно основано на мнении, что человеческая изобретательность способна найти еще более изощренные пути мошеннического уклонения от универсальных принципов права, так что эти принципы никогда не будут соблюдаться и защищаться. Подобного пораженчества следует избегать: рост числа остроумных способов нарушения этих принципов происходит именно оттого, что государственные власти всегда определяли эти принципы чрезвычайно путано, неопределенно и противоречиво, и в итоге отсутствовало общее понимание важности уважительного отношения к ним. Верно же совершенно обратное. Господствующие ценности и идеи со временем были искажены настолько, что сегодня договор иррегулярной поклажи с частичным резервированием считается вполне легитимным. Если вновь возникнет правильное понимание и уважение общих принципов права, то число незаконных поступков значительно снизится (особенно если государственная власть действительно будет заботиться об охране и защите соответствующих прав собственности). В то же время доказанный факт, что человеческое хитроумие непрерывно ищет новые способы нарушить закон и обмануть других, ни в коей мере не умаляет фундаментальной значимости набора ясных принципов, задающих ориентиры для граждан и направляющих власти в исполнении их обязанностей по определению и защите прав собственности.

Договоры страхования жизни.

Страхование жизни — типичный правовой институт, освященный временем; институт, сущность и юридическое содержание которого очень хорошо сформулированы, располагающий богатой актуарной, экономической и финансовой практикой. Тем не менее в последнее время некоторые пытаются использовать его для проведения сделок, очень похожих на денежную иррегулярную поклажу с частичным резервированием. Эти попытки весьма повредили развитию и традиционной платежеспособности страхования жизни как института и ввели в заблуждение тех, кто считает себя «страхователями-вкладчиками».

Прежде всего важно понимать, что договор страхования жизни не имеет отношения к договору денежной иррегулярной поклажи. Страхование жизни — это договор пари, по которому одна из сторон, страхователь (держатель полиса), обязуется заплатить взнос (страховую премию), или цену операции, а в обмен на это другая сторона, т. е. страховщик (страховая компания), соглашается выплатить определенные компенсации в случае, если держатель полиса умрет или будет жив в конце срока, установленного в договоре. Поэтому взносы, выплаченные держателем полиса, полностью перестают быть доступными для него, а доступ к ним полностью переходит к страховщику[224]. Следовательно, все договоры страхования жизни содержат обмен настоящих, определенных благ на будущие, неопределенные блага (так как выплаты по договору зависят от такого неопределенного события, как смерть или дожитие страхователя). По этой причине договор страхования жизни эквивалентен акту сбережения (в котором собственность на настоящие блага и доступ к ним обмениваются на собственность и доступность будущих благ) в форме улучшенных сбережений. Такой договор создает возможность получить значительную сумму с самого момента его вступления в силу при условии, что наступит ожидаемое, неопределенное событие (например, смерть страхователя). Чтобы накопить капитал, который страховая компания выплачивает в случае смерти, любой другой традиционный метод осуществления сбережений (традиционная операция mutuum, или займа) потребовал бы продолжительного, измеряемого годами, периода [непрерывных] сбережений. Иными словами, договоры страхования жизни на основе вычисления вероятностей по таблицам смертности и дожития, а также на принципе мутуализма{22}, т. е. разделения потерь среди всех страхователей — клиентов данной страховой компании, позволяют с самого первого момента [после заключения договора], если произойдет ожидаемое событие, получить значительную денежную сумму, накопление которой иными методами потребовало бы много лет.

Кроме того, страхование жизни представляет собой долгосрочный договор, включающий сложные финансовые и страховые компоненты и требующий осмотрительных инвестиций значительных ресурсов. Доступность этих ресурсов переходит к страховщику, который должен собирать [со страхователей] и инвестировать математически рассчитанные резервы, необходимые для будущих выплат согласно взятым на себя обязательствам. Эти величины называются «математическими», так как они получаются путем расчетов вероятностей смерти и дожития согласно таблицам смертности, которые чрезвычайно надежны и обладают высокой стабильностью для большинства населения западных стран. Можно рассчитать сумму, необходимую для выплат по всем гарантированным компенсациям так, чтобы вероятность разорения была наименьшей. Позднее мы рассмотрим коренные экономико-финансовые отличия между страхованием жизни и договором иррегулярной поклажи с частичным резервированием. В отличие от страхования жизни договор иррегулярной поклажи не допускает вычисления вероятностей, так как существование самого института (банковское дело на началах частичного резервирования) и периодическое массовое изъятие вкладов не являются совершенно независимыми явлениями.

Дополнительная сложность связана с тем, что некоторые виды страхования жизни включают право отказа. Это означает, что страхователи могут отменить свой договор и получить наличными математическую ликвидационную стоимость их полисов. Некоторые теоретики отстаивают позицию, заключающуюся в том, что страховые полисы, включающие «выкупную стоимость», весьма сходны с договорами денежной иррегулярной поклажи с частичным резервированием[225]. Опровергая этот взгляд, важно указать, что существование (или не-существование) скрытой иррегулярной поклажи в конечном счете зависит от истинного мотива, цели (субъективной причины) заключения договора. Если, как это присуще традиционному полису страхования жизни, клиент намеревается хранить полис до истечения его срока и не знает, что он в любое время может изъять средства, то сделка очевидным образом не составляет иррегулярной поклажи, а является традиционным договором страхования жизни. Этот вид страхования продается в комплекте с идеей о том, что отказ — это «последнее средство», т. е. решение, пригодное лишь в ситуациях крайней нужды, когда семья полностью неспособна продолжать делать взносы по полису, который крайне необходим для душевного спокойствия всех ее членов[226].

Однако следует признать, что (особенно) в последнее время банки и другие финансовые учреждения прилагали постоянные усилия для стирания фундаментальных, традиционных различий и размывания границ между договорами страхования жизни и банковского вклада[227].

На рынке стали появляться операции истинного денежного вклада, замаскированные под полисы страхования жизни. Основная тактика продаж состоит в следующем. Клиентам сообщают, что им нет нужды возлагать на себя тяготы долгосрочного накопления, включающие регулярные платежи, так как средства, передаваемые страховой компании, можно получить обратно в любое время без всякого штрафа или затрат (а иногда даже с процентами). Одна из причин, по которой компании маскируют эти действия под страхование жизни, состоит в том, чтобы использовать в своих интересах традиционные налоговые стимулы, которые почти каждое правительство в развитых странах предоставляет страховым компаниям с учетом их благотворного влияния на общество на всех уровнях, поскольку их деятельность стимулирует добровольные сбережения и предусмотрительность и, следовательно, устойчивый, неинфляционный рост экономики, а также развитие страны. Таким образом, в массовом порядке производятся фиктивные операции «страхования жизни», в действительности являющиеся не чем иным, как закамуфлированными вкладами, которые публика делает с легкостью, считая, что эти деньги, если они понадобятся или просто возникнет желание поместить их в другое финансовое учреждение, можно получить обратно без штрафа. Все это порождает большую путаницу. Например, цифры, соответствующие операциям, никак несвязанным со страхованием жизни (банковским вкладам), были включены в официальную статистику собранных премий по страхованию жизни, и на фоне большого замешательства рынка традиционные полисы страхования жизни были дискредитированы, а их определение размыто[228].

К счастью, нормальная ситуация постепенно восстанавливается. И традиционные частные страховщики, и власти начинают понимать: ничто не причиняет большего вреда страхованию жизни, чем стирание различий между ним и банковским вкладом. Эта путаница приносит вред всем: и традиционному страхованию жизни, которое лишилось множества налоговых стимулов и столкнулось с усилением вмешательства и контроля со стороны центрального банка и государства; и клиентам, выбравшим страхование жизни, полагая, что делают банковский вклад, и наоборот; и банкам, которые во многих случаях привлекли средства за счет истинных вкладов (замаскированных под страхование жизни) и пытались вкладывать их в долгосрочные проекты, тем самым ставя под угрозу свою платежеспособность; и, наконец, государственным надзорным органам, постепенно утратившим контроль над институтом страхования жизни (вследствие постепенного размывания его определения) который в значительной степени был перехвачен другим институтом — центральным банком. А банки — это совершенно отдельный вид учреждений, чьи финансовые и юридические основы, как мы видим, оставляют желать лучшего.

Глава 4. Процесс кредитной экспансии.

Эта и следующие пять глав содержат анализ экономических последствий нарушения всеобщих принципов права, присущих договору иррегулярной поклажи. Если в главах 1–3 мы анализировали правовые и исторические аспекты этих нарушений, то теперь мы будем исследовать экономическое содержание процесса создания банками кредитов и депозитов из ничего, а также различные последствия, которые этот процесс имеет для общества. Наиболее важное следствие создания кредитов банками заключается в следующем: в той степени, в какой предоставляемые займы не сопровождаются соответствующими добровольными сбережениями, неизбежно искажается реальная производственная структура, что приводит к периодически повторяющимся экономическим кризисам и спадам. Мы изложим теорию экономического цикла, основанную на фидуциарном кредите, а затем критически проанализируем монетаристскую и кейнсианскую макроэкономические теории. Помимо этого, мы дадим краткий обзор повторяющихся экономических кризисов, которые по сей день терзают мир. Предпоследняя глава книги содержит теоретическое исследование проблемы банковской системы с центральным банком и свободной банковской деятельности, а в последней подробно рассматривается предложение по переходу к банковской деятельности, основанной на требовании 100 %-ного резервирования.

1. Введение.

Экономическая теория денег, банковского дела и экономических циклов — относительно новый раздел истории экономической мысли. Корпус экономических знаний со значительным запозданием следовал за соответствующими событиями (развитие банковского дела с частичным резервированием и повторяющиеся циклы бума и спада) и юридическими формулировками. Мы видели, что исследование принципов права, анализ лакун и противоречий в этих принципах, поиск и исправление имеющихся в них логических дефектов и т. п. происходили в истории гораздо раньше и могут быть прослежены вглубь веков вплоть до доктрины классического римского права. В любом случае, в соответствии с эволюционной теорией институтов (правовых, лингвистических и экономических), согласно которой эти институты возникли в результате длительного исторического процесса и воплощают в себе огромный объем информации, знаний и опыта, едва ли удивительны выводы, к которым нас приводит экономический анализ договора денежного банковского депозита в его нынешней форме. Эти выводы во многом совпадают с выводами и поддерживают умозаключения, которые читатель уже, возможно, исходя из чисто юридической точки зрения, сделал сам при чтении предыдущих глав.

Наш анализ банковского дела ограничится изучением договора денежного вклада (депозита), который на практике применяется для так называемых текущих (чековых) счетов до востребования, сберегательных счетов и срочных вкладов (в тех случаях, когда два последних позволяют клиенту изымать деньги со своего счета фактически в любой момент). Таким образом, наше исследование не затрагивает множества операций, не связанных с договором денежной иррегулярной поклажи, которыми сегодня занимаются частные банки. К примеру, современные банки предлагают клиентам расчетно-кассовое обслуживание. Они также покупают и продают иностранную валюту, следуя традиции обмена денег, возникшей с появлением первых денежных единиц. Кроме того, банки осуществляют депонирование ценных бумаг и от имени клиентов получают дивиденды и проценты от эмитентов этих бумаг, извещают клиентов о росте собственного капитала, о собраниях акционеров и т. д. Помимо этого, банки покупают и продают ценные бумаги для своих клиентов через брокерские фирмы и предлагают услуги депозитных сейфовых ячеек в своих конторах. Очень часто банки действуют как истинные финансовые посредники, привлекая займы от клиентов (т. е. когда клиенты понимают, что в качестве держателей облигаций, сертификатов или истинных срочных «вкладов» они предоставляют банку заем), а затем ссужают эти средства третьим сторонам. Тем самым банки извлекают прибыль из разницы в процентных ставках между ставкой, под которую они ссужают денежные средства, и ставкой, которую они соглашаются уплачивать клиентам, первоначально предоставившим займы банку. Ни одна из этих операций не имеет отношения к денежному банковскому вкладу — сделке, которая будет рассмотрена в следующих разделах. Мы увидим, что этот договор, вне всякого сомнения, представляет собой наиболее значимую и самую важную с социально-экономической точки зрения операцию, выполняемую сегодня банками.

Как уже отмечалось выше, экономический анализ договора денежного банковского вклада является еще одним примером, иллюстрирующим проницательное суждение Хайека: когда нарушается какой-либо всеобщий принцип права, будь то посредством систематического принуждения со стороны государства или благодаря предоставлению государством привилегии или преимущества определенным группам или лицам, всякий раз стихийный процесс социального взаимодействия испытывает неизбежные и серьезные затруднения. Это положение уточнялось и развивалось по мере разработки теории о невозможности социализма и была распространена на более широкий круг явлений. Если первоначально оно было сформулировано применительно только к системам так называемого реального социализма, то теперь оно также распространяется на все части или секторы смешанных экономик, в которых имеет место систематическое вмешательство государства или предоставление «одиозных» привилегий.

Хотя экономический анализ интервенционизма, как представляется, больше связан с насильственными формами государственного вмешательства, он ничуть не менее уместен при исследовании тех сфер, в которых посредством предоставления выгод и привилегий определенным группам давления нарушаются традиционные принципы права. В современных экономиках это происходит, в основном, в двух сферах. Первая — это трудовое законодательство, которое полностью регламентирует трудовые договоры и трудовые отношения. Эти законы не только лежат в основе мер принуждения, препятствующих сторонам договариваться об условиях трудового соглашения, которые они считают целесообразными, но и наделяют значительными привилегиями группы давления, в частности, профсоюзы, позволяя им множеством способов действовать на грани нарушения традиционных принципов права. Второй сферой, в которой преобладают привилегии и институциональное принуждение, является денежное обращение, банковское дело и финансы. Хотя обе эти сферы очень важны и потому нуждаются в теоретическом рассмотрении для разработки и проведения необходимых реформ, теоретический анализ институционального принуждения и наделения привилегиями в сфере труда, разумеется, менее сложен. Не удивительно поэтому, что на всех уровнях общества понимание последнего возникло и распространилось быстрее и проникло гораздо глубже. Были всесторонне разработаны соответствующие теории и даже достигнут широкий общественный консенсус относительно необходимости и направлений реформ. В отличие от трудовых отношений сфера денежного обращения, банковского кредита и финансовых рынков все еще бросает серьезный вызов теоретикам, оставаясь загадкой для большинства обычных граждан. Общественные отношения, в которых прямо или косвенно замешаны деньги, куда более абстрактны и трудны для понимания, в результате чего связанное с ними знание крайне обширно, сложно и труднопостижимо. Соответственно в этой сфере систематическое принуждение правительств и центральных банков особенно вредно и даже губительно[229]. Кроме того, недостаточная разработанность теории денег и банковского дела негативно влияет на развитие мировой экономики. Об этом свидетельствует тот факт, что, несмотря на прогресс теории и усилия правительств, современные экономики никак не избавятся от периодических бумов и спадов. Всего несколько лет назад, несмотря на все жертвы, принесенные на алтарь стабилизации западных экономик после кризиса 1970-х годов, финансовая, банковская и денежная сферы вновь оказались поражены теми же безрассудными ошибками. В результате начало 1990-х годов было отмечено неизбежным наступлением новой, весьма жестокой общемировой рецессии, от которой мир западной экономики сумел оправиться лишь в последнее время[230]. А совсем недавно — летом 1997 г. — финансовый кризис вновь обрушился на азиатские финансовые рынки, угрожая распространиться на остальной мир. Несколькими годами позднее (с 2001 г.) рецессия разразилась в трех главных мировых экономических зонах: в США, Европе и Японии.

Цель экономического анализа права и мер законодательного регулирования состоит в том, чтобы исследовать роль последних в стихийных процессах социального взаимодействия. Проведенный нами экономический анализ договора денежного банковского депозита указывает на результаты применения традиционных принципов права (включая требование 100 %-ного резервирования) к договору денежной иррегулярной поклажи. В то же время он высвечивает вредные незапланированные последствия того факта, что в нарушение этих принципов банкирам было позволено использовать вклады до востребования в собственных интересах. До сих пор это воздействие почти не замечалось.

Мы увидим, как использование банкирами вкладов до востребования позволяет им создавать банковские депозиты, т. е. деньги, и, в свою очередь, кредиты (т. е. покупательную способность, передаваемую заемщикам, будь то предприниматели или потребители) из ничего. Эти депозиты и кредиты не являются результатом реального увеличения добровольных сбережений членов общества. В этой главе мы сосредоточимся на доказательстве этого утверждения и некоторых следствий из него, а затем предпримем исследование экономического воздействия кредитной экспансии (при анализе экономических кризисов и спадов).

Следуя схеме, использованной в первых главах, вначале рассмотрим это воздействие с точки зрения экономической теории и бухгалтерского учета для случая договора займа, или mutuum. Это позволит лучше понять экономические последствия существенно иного договора денежного банковского депозита.

2. Роль банка как истинного посредника в договоре займа.

Начнем с предположения, что банкир получает от клиента заем в размере 1 000 000 денежных единиц (д.е.). Существует истинный юридический договор займа, предусматривающий, что клиент лишается доступа к 1 000 000 д.е. в форме настоящих благ (денег), которые он мог бы потратить или оставить у себя, на весь срок договора (что является существенным элементом всякого договора займа), составляющий один год. В обмен на эти настоящие блага банкир по истечение года соглашается вернуть сумму большую, чем он получил изначально. Если согласованная ставка процента равна 10 %, то по прошествии года банкир должен возвратить 1 100 000 д.е. При получении займа делается бухгалтерская запись:

(1) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства (внесено на счет денежных средств банка) Полученный заем 1 000 000

На языке экономической теории этот договор, без сомнения, означает простой обмен настоящих благ (доступ к которым передается от заимодавца к банку) на будущие блага (которые банк А соглашается вернуть заимодавцу через год). Поэтому в отношении денег изменений не происходит. Определенное количество денежных единиц перестало быть доступным заимодавцу и стало доступным банку на установленный период времени. Имеет место простая передача 1 000 000 д.е. без изменения количества денежных единиц, существовавших до этого момента.

Запись (1) можно рассматривать как передачу заимодавцем банку суммы в размере 1 000 000 д.е. в день подписания договора. В активной (левой) части баланса банка А мы видим запись, сделанную немедленно после поступления денег, которая увеличивает счет денежных средств, а в правой части баланса, отражающей обязательства, — долг в размере 1 000 000 д.е. по заключенному с заимодавцем договору.

Предположим, что банк А производит эту операцию, так как его управляющие, в свою очередь, планируют предоставить кредит в размере 1 000 000 д.е. Предприятию Z, которому срочно нужны деньги для финансирования своих операций, и за кредит в размере 1 000 000 д.е. оно готово платить банку А 15 % годовых[231].Когда банк А ссужает деньги предприятию Z, делается бухгалтерская запись, отражающая расход 1 000 000 д.е. со счета денежных средств и возникновение обязательства предприятия Z в пользу банка, каковое обязательство замещает изначальные средства на денежном счете.

(2) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Предоставлен кредит (счет дебиторской задолженности) Денежные средства (расход со счета денежных средств) 1 000 000

В этом случае банк А действует как истинный финансовый посредник. Его менеджеры распознают деловые возможности и используют их[232]. Они видят шанс получить прибыль, так как на рынке есть, с одной стороны, заимодавец, желающий предоставить банку А заем под 10 % годовых, и, с другой стороны, предприятие Z, желающее получить кредит под 15 % годовых. При этом остается разница, составляющая прибыль, равную 5 %. Поэтому банк действует как посредник между первоначальным заимодавцем и предприятием Z, а его социальная функция заключается именно в распознавании существующего несоответствия или недостатка координации (начальный заимодавец желал предоставить свои деньги взаймы, но не мог найти кредитоспособного заемщика, который хотел бы получить кредит, а предприятие Z срочно нуждалось в кредите в размере 1 000 000 д.е., но его руководители не знали, где найти подходящего заимодавца). Банк же, получая заем у первого и предоставляя кредит второму, удовлетворяет субъективные потребности обоих и получает чистую предпринимательскую прибыль в форме разницы в 5 %.

В конце года предприятие Z вернет 1 000 000 д.е. банку А с оговоренными 15 %. Бухгалтерские записи при этом будут следующими:

(3) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Возврат предоставленного кредита 1 000 000
150 000 Денежные средства Полученные проценты (доход за год, полученный от предприятия Z) 150 000

Вслед за этим банк А должен, в свою очередь, исполнить договор, который он заключил с начальным заимодавцем, вернув тому 1 000 000 д.е., которые управляющие банка обязались ему уплатить через год, вместе с 10 % годовых. Проводки при этом будут следующими:

(4) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Возврат полученного займа Денежные средства 1 000 000
100 000 Выплата процентов за год Денежные средства 100 000

Иными словами, банк возвращает заем, делает запись о расходе денежных средств со счета денежных средств на сумму 1 000 000 д.е., полученных от предприятия Z, и добавляет к ним сумму 100 000 д.е. оговоренного годового процента, на которую также уменьшается счет денежных средств и которую он также платит начальному заимодавцу. В отчете о прибылях и убытках банка этот процент отражается как расход в форме выплаты процентов, сделанной в течение года.

После этих проводок в конце года отчет о прибылях и убытках банка выглядит следующим образом:

(5) Банк А.

Отчет о прибылях и убытках (годовой).

Доходы Расходы
Выплачено процентов 100 000 Получено в счет процентов 150 000
Чистый доход 50 000
Всего по дебету 150 000 Всего по кредиту 150 000

Этот отчет о прибылях и убытках отражает предпринимательскую прибыль за год, равную 50 000 д.е. Чистый доход получается из разницы между доходом за год (150 000 д.е., полученных в уплату процентов) и расходом за год (100 000 д.е. выплаченных процентов).

В конце года баланс банка А будет выглядеть следующим образом:

(6) Банк А.

Баланс (на конец года).

Актив Пассив
Денежные средства 50 000 Собственные средства (прибыль за год) 50 000
Всего активов 50 000 Всего пассивов 50 000

Посмотрев на баланс, составленный на конец года, мы увидим, что активы банка включают 50 000 д.е. на счете денежных средств, соответствующие годовой прибыли, которая была перенесена на счет собственных средств (капитал плюс нераспределенная прибыль) в пассиве.

Подытожим наше бухгалтерское описание операций банка, основанных на получении и предоставлении займа, или mutuum:

1. Начальный кредитор теряет доступ к 1 000 000 д.е., т. е. к настоящим благам, сроком на год.

2. На тот же период доступность этих денег переходит к банку А.

3. Банк А находит возможность извлечь прибыль, так как его менеджерам известно, что заемщик, предприятие Z, готово платить более высокий годовой процент, чем тот, который банк договорился платить [начальному заемщику].

4. Банк предоставляет кредит предприятию Z, и в свою очередь на год лишается доступа к сумме 1 000 000 д.е.

5. Предприятие Z получает доступ к сумме в 1 000 000 д.е. на год, чтобы расширить свои операции.

6. Соответственно, в течение одного года число денежных единиц не меняется, так как они просто перешли от начального заимодавца к получателю кредита — предприятию Z через посредника, то есть через банк А.

7. В результате своих операций предприятие Z получило прибыль, позволяющую уплатить годовой процент в размере 150 000 д.е. Данная сумма — не созданные деньги, а просто результат продаж и закупок предприятия Z.

8. По прошествии года предприятие Z возвращает 1 000 000 д.е. банку А, а банк А выплачивает аналогичную сумму начальному заимодавцу, добавив к ней годовой процент в размере 100 000 д.е.

9. В конечном итоге банк А получает предпринимательскую прибыль в размере 50 000 д.е., — разницу между годовым процентом, выплаченным начальному заимодавцу, и годовым процентом, полученным от предприятия Z, — чистую предпринимательскую прибыль, результат законной предпринимательской деятельности в качестве посредника.

Остановив свой выбор на предприятии Z, банк А мог ошибиться. Он мог неверно оценить риск или способность предприятия Z возвратить заем и уплатить процент. Поэтому успех деятельности банка здесь зависит не только от доведения операции с предприятием Z до успешного завершения, но и от его собственного обязательства (возвратить начальному заимодавцу сумму в размере 1 000 000 д.е. плюс 10 % годовых), которое наступает после того, как предприятие Z вернет банку кредит с 15 % годовых. Так банк может поддержать свою платежеспособность и избежать любых нежелательных инцидентов. Однако банки, как и любые иные предприятия, подвержены возможности совершения предпринимательских ошибок. Например, предприятие Z может оказаться неспособным вовремя вернуть сумму, которую оно должно банку, или даже приостановить платежи, или обанкротиться, что негативно отразится на платежеспособности банка, так как он, в свою очередь, не сможет вернуть заем, полученный от начального заимодавца. Но этот риск ничем не отличается от любого другого риска, присущего предпринимательству, и его легко можно уменьшить, ведя дела благоразумно и осмотрительно. Кроме того, на протяжении всей этой операции, т. е. в течение года, банк остается полностью платежеспособным и не сталкивается с проблемами ликвидности, так как он не обязан производить денежные платежи, пока остается в силе его изначальный договор с заимодавцем[233].

3. Роль банка в договоре денежного банковского вклада.

Экономические события и сопутствующие им бухгалтерские процедуры при договоре денежного банковского вклада существенно отличаются от тех, что рассмотрены в предыдущем разделе, т. е. от договора займа, или mutuum. (Мы разбирали договор займа первым, чтобы при помощи сравнения нагляднее показать существенные различия между двумя типами договоров.).

При обычном (или запечатанном) вкладе определенного числа тщательно и индивидуально помеченных денежных единиц лицу, принимающему поклажу, нет нужды записывать что-нибудь в актив или пассив, так как перехода собственности не происходит. Но, как показало наше исследование правовой сущности договора иррегулярной (или открытой) поклажи, он представляет собой поклажу заменимых вещей, при котором невозможно различить индивидуальные депонированные единицы, и потому имеет место определенный переход собственности. Переход происходит в прямом смысле, так как поклажеприниматель не обязан возвращать те же самые единицы, что он принял на хранение (это было бы невозможно с учетом трудности точного опознания полученных единиц заменимых вещей), а возвращает равное количество товара того же качества (tantundem). И все же, даже при том что может быть установлен переход собственности, доступ к товару не передается поклажепринимателю, так как при договоре иррегулярной поклажи он непрерывно должен сохранять tantundem вклада и, следовательно, поддерживать доступность поклажедателю экземпляров, по количеству и качеству равных тем, что были получены изначально (хотя они могут быть и не теми же самыми экземплярами). Следовательно, единственное оправдание, которое имеет хранитель для отражения договора депозита в своих бухгалтерских книгах, состоит именно в сопутствующем иррегулярной поклаже переходе собственности. Однако весьма важно отметить, что при этом переход собственности совершается в весьма ограниченном смысле — он вовсе не совпадает с переходом доступности — и информация может быть зарегистрирована самое большее на забалансовом счете, исключительно для памяти.

Представим себе путешествие в прошлые времена, к заре банковского дела с частичным резервированием. Г-н X решил сделать вклад в размере 1 000 000 д.е. в банк А (или, если угодно, некое лицо сегодня решает открыть текущий счет в банке и положить на него 1 000 000 д.е.). В этом случае имеет место договор истинного вклада, хотя и иррегулярного, учитывая заменимую природу денег. Иными словами, существенная причина, или цель, договора вклада состоит в желании вкладчика X, чтобы банк А сохранил для него 1 000 000 д.е. Г-н X полагает, что, несмотря на открытие текущего счета, он сохраняет свои 1 000 000 д.е. в мгновенной доступности и может изъять деньги в любой момент, так как он открыл вклад «до востребования». С экономической точки зрения сумма 1 000 000 д.е. полностью доступна г-ну X в любой момент и потому составляет часть его остатков наличности: то есть даже при том что денежные единицы депонированы в банке А, с субъективной точки зрения они остаются доступными г-ну X, как если бы он носил их в кармане. Бухгалтерская запись, соответствующая этому иррегулярному депозиту, будет выглядеть следующим образом (причем она должна быть сделана на забалансовом счете):

(7) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый г-ном X) 1 000 000

(Это должна быть всего лишь регистрационная запись).

Мы видим: при том что банк А делает такую запись совершенно обоснованно, так как он становится собственником денежных единиц и хранит их в своем сейфе, не отделяя от других денег, эта запись затрагивает лишь справочные, или забалансовые, счета. Так происходит, потому что даже с переходом собственности на денежные единицы к банку она переходит не полностью, а лишь в ограниченной степени — в том смысле, что вкладчик X по-прежнему обладает полным доступом к этим денежным единицам.

Если не считать последнего наблюдения, с экономической или бухгалтерской точек зрения не происходит ничего необычного. Г-н X сделал иррегулярный вклад в банк А. До этого момента договор иррегулярного вклада не сопровождался изменением существующего запаса денег: их все еще 1 000 000 д.е., и они остаются доступными г-ну X, который в целях собственного удобства внес их в банк А. Возможно, депонирование денег удобно г-ну X оттого, что он желает, чтобы его деньги лучше охранялись, чтобы избежать опасностей, которые угрожают им в его собственном доме (риска кражи и потери), и пользоваться кассовыми и платежными услугами банка. Таким образом г-н X избегает необходимости носить деньги в кармане и может осуществлять платежи, просто вписав сумму в чек, распорядившись при этом, чтобы банк каждый месяц присылал ему отчет о проведенных операциях. Подобные банковские услуги весьма ценны и оправдывают решение г-на X хранить свои деньги в банке А. Кроме того, банк А абсолютно обоснованно берет с вкладчика плату за эти услуги.

Предположим, что оговоренная цена этих услуг равна 3 % в год от суммы вклада. С помощью этих денег банк может покрыть операционные расходы и получить небольшую прибыль, (банк может установить единую ставку оплаты, не связанную с суммой вклада, но в нашем примере мы предполагаем, что стоимость услуг зависит от текущей суммы вклада.) Если предположить, что операционные расходы равны 2 % суммы вклада, то банк заработает прибыль в размере 1 % в год, т. е. 10 000 д.е. Если г-н X вносит годовую плату (30 000 д.е.) наличными, то предоставление вышеупомянутых услуг отражается в следующих бухгалтерских проводках:

(8) Банк А.

Дебет Кредит
30 000 Денежные средства 30 000 Доход от оплаты клиентом X банковских услуг
20 000 Операционные расходы 20 000 Денежные средства банка

В конце года отчет о прибылях и убытках банка А будет выглядеть следующим образом:

(9) Банк А.

Отчет о прибылях и убытках (годовой).

Расходы Доходы
Операционные расходы 20 000 Доход от оказанных услуг 30 000
Чистый доход 10 000
Всего по дебету 30 000 Всего по кредиту 30 000

Баланс (на конец года).

Актив Пассив
Денежные средства 1 010 000 Собственные средства (прибыль за год) 10 000
Вклады до востребования 1 000 000
Всего, актив 1 010 000 Всего, пассив 1 010 000

Как мы видим, до сих пор в экономических событиях и бухгалтерских проводках, сопутствующих договору денежной иррегулярной поклажи, не содержится ничего необычного. Банк заработал небольшую законную прибыль в результате предоставления услуг, оцененных клиентом в 30 000 д.е. Более того, не произошло никаких изменений в количестве денег, и после всех сделок счет денежных средств банка увеличился лишь на 10 000 д.е. Эта сумма соответствует чистой предпринимательской прибыли, извлеченной банком из разницы между ценой, уплаченной клиентом за его услуги (30 000 д.е.), и операционными расходами (20 000 д.е.).

Наконец, поскольку вкладчик полагает, что деньги, размещенные им в банке А, постоянно доступны ему и ситуация равноценна или даже лучше той, при которой он хранил бы деньги в кармане или дома, то ему нет нужды требовать дополнительной компенсации, как в случае коренным образом отличающегося договора займа. Последний требует от заимодавца отказа от доступа к сумме 1 000 000 д.е., т. е. настоящим благам, и передачи этой доступности заемщику в обмен на соответствующий процент и выплату основной суммы спустя год[234].

4. Последствия использования банкирами депозитов до востребования: случай отдельного банка.

Как мы видели в главе 2, банкиры вскоре соблазнились нарушить традиционную норму поведения, требующую поддержания tantundem денежной иррегулярной поклажи в постоянной доступности для вкладчиков, и закончилось это тем, что они стали использовать по крайней мере часть вкладов до востребования к собственной выгоде. В главе 3 мы разобрали комментарии Сара-виа-де-ла-Калле относительно человеческих искушений. Теперь же нам следует подчеркнуть, насколько непомерны и неодолимы эти искушения, если они ведут к гигантским прибылям. Как показывает исследование различных исторических случаев в главе 2, вначале банкиры использовали деньги своих вкладчиков втайне и стыдились этого. В то время банкиры еще прекрасно осознавали незаконность таких действий. Своей цели — возможности открыто и законно нарушать традиционный принцип права — они добились значительно позже, когда по прошествии многих столетий и после многих перипетий, к своему огромному удовлетворению они получили от государства привилегию, необходимую для того, чтобы пользоваться деньгами своих вкладчиков (главным образом для предоставления кредитов, которые на первых порах зачастую правительству же и предоставлялись)[235]. Сейчас мы рассмотрим способ, посредством которого банкиры проводят присвоение вкладов до востребования в бухгалтерских книгах. Наше исследование начинается с рассмотрения случая отдельного банка и затем будет распространено на банковскую систему в целом.

Континентальная система бухгалтерского учета.

Для документирования изучаемого нами явления традиционно использовались две бухгалтерские системы: континентальная и англосаксонская. Континентальная система основана на ложном представлении, заключающемся в том, что для вкладчика договор иррегулярной поклажи является договором истинной поклажи, в то время как для банкира это договор займа, или mutuum. В этом случае г-н X делает «вклад» до востребования в банк А, а банк А получает деньги не как вклад, а как заем, который он может использовать свободно, считая, что вкладчик не будет знать о таком использовании и не пострадает от этого. Более того, при хранении лишь часть вклада остается в распоряжении банка в качестве страхового резерва, которого, по его оценке, будет достаточно для исполнения требований вкладчиков об изъятии.

Эти ожидания особенно сильны, поскольку в обычных обстоятельствах маловероятно, что клиенты попытаются изъять суммы, превышающие размер страхового фонда, или коэффициента резервирования. Казалось бы, опыт показывает, что это так, и доверие, заслуженное банком годами надлежащего сохранения клиентских вкладов, увеличивает неправдоподобность столь неприятной ситуации, как и тот факт, что изъятие средств очень часто замещается новыми вкладами. Если мы предположим, что банкир рассматривает 10 %-ный страховой резерв (также называемый коэффициентом резервирования) достаточным, чтобы удовлетворить возможные требования по изъятию вкладов, то остальные 90 % вкладов до востребования, т. е. 900 000 д.е., будут доступны для его использования к собственной выгоде. Используя европейскую бухгалтерскую систему, это экономическое событие можно представить следующим образом[236]: когда г-н X делает вклад до востребования, бухгалтерские проводки идентичны показанным под номером 7, хотя на этот раз имеется в виду не забалансовый счет.

(10) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый г-ном X) 1 000 000

Если банк соблазняется присвоить большую часть tantundem, которую он должен хранить и поддерживать ее доступность вкладчику, делаются следующие проводки:

(11) Банк А.

Дебет Кредит
900 000 Кредит предприятию Z Денежные средства 900 000

В момент, когда банкир присваивает деньги и предоставляет заем предприятию Z, происходит событие огромного экономического значения: 900 000 д.е. возникают ex nihilo, т. е. из ничего. Действительно, важнейший мотив г-га X в открытии вклада до востребования состоит в хранении и сохранении денег, и по этой причине он субъективно верит в то, что сохраняет полный доступ к деньгам, как если бы держал их в своем кармане, а в некотором смысле даже лучше. Для всех намерений и целей у г-на X все еще есть 1 000 000 д.е. наличными, как если бы деньги были «в его владении» физически, так как согласно заключенному им договору они остаются полностью доступны ему.

Несомненно, что с экономической точки зрения 1 000 000 д.е., размещенные г-ном X в банке А, продолжают составлять его кассовую наличность. Однако, когда банк присваивает 900 000 д.е. из этого вклада и предоставляет заем предприятию Z, этим одновременно порождается из ничего дополнительная покупательная способность и предоставляется в кредит предприятию Z, которое получает 900 000 д.е. Понятно, что и субъективно и объективно Z пользуется полным доступом к сумме в 900 000 д.е., начиная с момента, когда ему были переданы эти деньги[237]. Таким образом на рынке имеет место увеличение количества денег в обращении, явившееся следствием того, что два разных экономических агента одновременно и совершенно обоснованно полагают — один, что он имеет в своем распоряжении 1 млн д.е., а другой — что он имеет в своем распоряжении 900 тыс. д.е. Иными словами, тот факт, что банк присвоил из вклада до востребования 900 тыс. д.е., для рынка в целом оборачивается увеличением агрегированных денежных остатков. В противоположность этому, рассмотренный выше заем, или mutuum, не сопровождается подобным явлением.

Следует также рассмотреть местоположение существующих денег на рынке после того, как банкир присвоил вклад. Количество денежных единиц на рынке очевидным образом выросло до 1 900 000 д.е., хотя эти единицы существуют в различной форме. Мы говорим о сумме 1 900 000 д.е., так как разные экономические агенты субъективно полагают, что для обмена на рынке в их распоряжении имеется 1 900 000 д.е. и что деньги состоят из общепризнанных средств обмена. Однако форма денег различна: заемщик Z обладает деньгами в форме, отличающейся от формы денег г-на X, сделавшего вклад. Действительно, для Z доступны 900 000физических денежных единиц (которые мы можем назвать товарными деньгами; сегодня это бумажные, или неразменные, деньги), а вкладчик X имеет текущий счет, содержащий вклад в размере 1 000 000 д.е. Принимая во внимание, что в банковском хранилище остались 100 000 д.е. в качестве страхового резерва, или резервного покрытия, разница между 1 900 000 д.е. и 1 000 000 д.е., существующими в физической форме, равна сумме, которую банк создал из ничего (совокупная денежная масса в 1 900 000 д.е. минус 900 000 физических денежных единиц в распоряжении Z и минус 100 000 физических денежных единиц в банковских хранилищах составит 900 000 д.е., которые физически вообще не существуют.) Поскольку эти деньги не имеют соответствующего обеспечения и существуют благодаря доверию вкладчика X к банку А, их называют фидуциарными деньгами (или фидуциарными средствами){23}. Важно подчеркнуть, что для всех целей и намерений вклады до востребования подобны физическим единицам, т. е. они являются совершенными заместителями денег. Вкладчик всегда может использовать их для платежей, просто выписав чек, на котором он указывает сумму, которую желает уплатить, и отдав распоряжение банку провести платеж. Часть этих совершенных заместителей денег, т. е. вкладов до востребования, которая не полностью обеспечена физическими денежными единицами в банковском хранилище (те самые 900 000 д.е. в нашем примере, что не обеспечены резервами), называется фидуциарными средствами[238].

Вклады до востребования, покрытые денежными резервами банка (100 000 д.е. в нашем примере), называются также первичными вкладами (депозитами), а та их часть, что не обеспечена банковскими резервами, т. е. фидуциарные средства, называется также вторичным, или производным, депозитом[239].

Когда банки нарушили принцип права, состоящий в том, что никто не может присвоить вклад, внесенный для сохранения, и прекратили хранение 100 % tantundem, вполне естественно, что они попытались оправдать свои действия и защититься тем доводом, что на самом деле они получили деньги как бы взаем. Все верно: если банкир считает полученные деньги займом, то в его поведении нет ничего незаконного, а с экономической и с бухгалтерской точек зрения, описанных в предыдущем разделе, он лишь играет законную и необходимую роль посредника между заимодавцами и заемщиками. И все же здесь возникает существенное различие: деньги передаются банку не как заем, а как вклад. Иными словами, когда г-н X делает свой вклад, у него нет ни малейшего намерения отказаться от доступа к настоящим благам в обмен на большее количество будущих благ (с учетом процента). Вместо этого он лишь желает усовершенствовать способ хранения и обеспечить сохранность своих денег, а также получить иные дополнительные услуги по расчетно-кассовому обслуживанию полный и неизменный доступ к tantundem. Именно отсутствие обмена настоящих благ на будущие указывает на то, что, когда банк предоставляет кредит в 90 % денег, находящихся в его хранилищах, перед нами радикально иное экономическое событие, включающее в себя создание из ничего фидуциарных средств, или производного депозита, в размере 900 000 д.е.

Важно ясно понимать и то, что, когда банк использует эти деньги для предоставления кредита предприятию Z, как мы предположили в нашем примере и как это обычно бывает, такой кредит подразумевает обмен настоящих благ на будущие блага, при том что рынок нигде не обеспечивает их необходимым предварительным увеличением добровольных сбережений на сумму 900 000 д.е. Действительно, банк создает из ничего деньги, которые он предоставляет в кредит предприятию Z в форме настоящих благ, но при этом никто не обязан вначале увеличить свои сбережения на сумму кредита. Изначальный вкладчик, г-н X, продолжает субъективно считать, что он обладает доступом к сумме 1 000 000 д.е., которую положил в банк А, — т. е. он думает, что в его распоряжении имеется сумма 1 000 000 д.е. в совершенно ликвидных активах (деньгах). В то же время заемщик Z получает для своих инвестиций 900 000 д.е. новой ликвидности, которая не подкреплена ничьими сбережениями. Короче говоря, два разных человека одновременно полагают, что в их полном распоряжении находятся ликвидные активы на сумму 900 000 д.е., которые соответствуют части вклада в 1 000 000 д.е., предоставленных банком в виде кредита предприятию Z (производный депозит). В этой точке нашего рассуждения мы понимаем, что банки производят ликвидность, которая инвестируется, не будучи подкрепленной предшествующими сбережениями. Это явление и есть главная причина повторяющихся экономических кризисов и спадов. Его ключевое экономическое значение будет рассмотрено в следующих главах.

Когда банк предоставил кредит предприятию Z, баланс банка приобретает следующий вид.

(12) Банк А Баланс (на конец года).

Актив Пассив
Денежные средства 100 000 Вклады до востребования 1 000 000
Выданные кредиты 900 000
Всего активов 1 000 000 Всего пассивов 1 000 000

Понятно, что банкир постарается обмануть себя и решит, что он получил деньги вкладчика на условиях займа. Более того, ему и в голову не придет ни то, что, предоставив предприятию Z кредит, он создал из ничего 900 000 д.е., ни тем более что он предоставил кредит, не обеспеченный предшествующим реальным увеличением чьих-либо сбережений. К тому же банкир понадеется на естественное уравновешивание изъятия вкладов новыми вкладами и, согласно своему «опыту», сочтет решение поддерживать наличность, или страховой фонд, на уровне 10 % (что соответствует 100 000 д.е. наличных денег) более чем достаточным для удовлетворения требований клиентов по обычным снятиям денег с их вкладов[240]. Вся эта конструкция возможна только потому, что клиенты верят в то, что банк будет соблюдать свои будущие обязательства. Банк должен создать эту веру посредством безупречного хранения и обеспечения сохранности денег, не занимаясь незаконным присвоением [денег клиентов] в течение длительного периода времени[241].

Можно понять, что банкир не обязан знать экономическую теорию и потому может не распознать фундаментальные экономические события, которые мы только что описали. Куда трудней оправдать то, что такое присвоение вкладов составляет нарушение традиционных принципов права, которые в отсутствие теории, объясняющей в том числе и социальные процессы, служат единственным надежным руководством, следуя которому можно избежать тяжкого социального ущерба. Однако любой разумный человек, банкир или нет, безусловно, способен разглядеть некоторые признаки того, что происходит в действительности. Зачем банкиру необходимо поддерживать вообще какой-либо коэффициент резервирования? Разве ему непонятно, что, когда он действует законно, в качестве посредника между заимодавцами и заемщиками, ему это не нужно? Разве ему непонятно, как утверждает Рёпке, что его банк представляет собой «учреждение, которое, находя возможным держать меньше наличности, чем обещает выплатить, и живя на эту разницу, постоянно обещает больше, чем может заплатить на деле, и в результате может плохо кончить»?[242] Как бы то ни было, все это лишь знаки, которые любой практический человек может истолковать множеством способов. Принципы права существуют именно для этого. Они играют роль «автопилота» для поведения, облегчая сотрудничество между людьми, хотя, учитывая абстрактную природу этих принципов, мы не всегда можем в точности определить их роль в процессах социального взаимодействия.

Мизес правильно указывает, что до тех пор, пока сохраняется доверие к банку, банк сможет продолжать использование большей части депонированных средств, а клиенты не будут знать, что у банка недостаточно ликвидности для удовлетворения всех его обязательств. Это равносильно тому, как если бы банк нашел постоянный источник финансирования в создании новых денег — источник, который бьет до тех пор, пока публика сохраняет веру в способность банка исполнять свои обязательства. Пока обстоятельства будут такими, как описано выше, банк сможет использовать вновь созданную ликвидность не только на предоставление кредитов, но даже на покрытие своих расходов или с другими целями. Короче говоря, способность создавать деньги из ничего генерирует богатство, которое банкир может с легкостью присвоить, при условии, что клиенты не сомневаются в его добросовестности. Генерирование такого богатства причиняет вред многим третьим сторонам, на которые падает некоторая доля ущерба, нанесенного действиями банкира. Этих людей невозможно идентифицировать, и они едва ли осознают понесенный ими ущерб и уж тем более не способны определить его виновника[243].

Хотя частные банкиры зачастую могут не сознавать, что их способность создавать новые деньги из ничего (используя вклады клиентов для предоставления кредитов) является источником гигантских прибылей и могут наивно полагать, что просто ссужают часть того, что получают, большинство их прибылей все же извлекается из общего процесса, в рамках которого они функционируют, но значения которого не осознают. Подтверждение этому мы увидим ниже, когда изучим воздействие банковского дела с частичным резервированием на банковскую систему в целом. Банкиры, однако, прекрасно понимают, что, ссужая [под проценты] большую часть средств с вкладов клиентов, они извлекают гораздо большую прибыль, чем если бы действовали лишь как законные посредники между заимодавцами и заемщиками (см. бухгалтерские записи с (1) по (6), или просто предоставляя расчетно-кассовое обслуживание (см. записи (8) и (9)). На кредите, предоставленном предприятию Z, банк А зарабатывает 15 % суммы кредита (900 000 д.е.), т. е. 135 000 д.е. При этом делается следующая запись:

(13) Банк А.

Дебет Кредит
135 000 Денежные средства Доход от процентов по кредиту 135 000

Если предположить, что банк предоставляет описанные выше услуги по расчетно-кассовому обслуживанию, что типично для текущих счетов, неся при этом операционные расходы в размере 20 000 д.е., то, покрывая их из дохода по процентам, он может предоставлять эти услуги совершенно бесплатно. Следующая запись касается операционных расходов:

(14) Банк А.

Дебет Кредит
20 000 Операционные расходы по услугам Денежные средства 20 000

При том что банк абсолютно обосновано может продолжать брать за свои услуги 30 000 д.е. (3 % суммы депозита), он может предлагать эти услуги вкладчикам бесплатно, чтобы привлечь больше вкладов, преследуя более или менее неявную цель использовать их для предоставления кредитов. Но и в этом случае на процентах он все же заработает огромную прибыль, равную 135 000 д.е., минус 20 000 д.е. операционных расходов.

На самом деле банковская прибыль 115 000 д.е. более чем вдвое превышает законную прибыль, которую он мог бы извлечь из финансового посредничества между заимодавцами и заемщиками, и более чем в десять раз — ту, которую он имел бы, получая от клиентов оплату за расчетно-кассовые услуги[244].

Отчет о прибылях и убытках банка будет, следовательно, выглядеть так:

(15) Банк А Отчет о прибылях и убытках (годовой).

Расходы Доходы
Операционные расходы 20 000 Доход от процентов по кредитам 135 000
Чистый доход 115 000
Всего по дебету 135 000 Всего по кредиту 135 000

После выполнения всех операций баланс банка будет выглядеть следующим образом:

(16) Банк А Баланс (на конец года).

Актив Пассив
Денежные средства 215 000 Собственные средства (прибыль за год) 115 000
Выданные кредиты 900 000 Вклады до востребования 1 000 000
Всего, актив 1 115 000 Всего, пассив 1 115 000

Практика бухучета в англосаксонском мире.

Английские банковские методы отражают меньше сомнений в ясности записей на счетах при создании из ничего фидуциарных средств. Действительно, как утверждает Хайек, «английские банки практикуют кредит счета клиента на сумму выданного займа до того, как этот заем начал использоваться»[245]{24}.

В англосаксонских странах, когда клиент делает банковский вклад до востребования в 1 000 000 д.е., первая бухгалтерская запись по счету в точности соответствует континентальной системе:

(17) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Вклады до востребования 1 000 000

Различие между англосаксонской и континентальной системами пролегает в бухгалтерской записи, которую англоязычный банкир делает после решения предоставить кредит предприятию Z и, следовательно, использовать в своих интересах 900 000 д.е., лежащие в банковских хранилищах сверх страхового резерва. В англосаксонской банковской практике проводка делается, чтобы записать эту ссуду в активы, и в то же время в разделе пассивов открывается текущий счет заемщика на сумму, равную ссуде (900 000 д.е.). Проводка выглядит так:

(18) Банк А.

Дебет Кредит
900 000 Выданные кредиты Депозиты до востребования 900 000

Таким образом, в этом отношении английская традиция гораздо откровеннее континентальной и лучше отражает действительные экономические события. Англосаксонская бухгалтерская практика четко отражает создание из ничего 900 000 д.е., что происходит, когда средства вклада до востребования предоставляются в виде кредита предприятию Z. После предоставления кредита банковский баланс выглядит следующим образом:

(19) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования 1 900 000
Выданные кредиты 900 000
Всего, актив 1 900 000 Всего, пассив 1 900 000

Этот баланс ясно показывает, что в тот момент, когда банк выдает кредит в размере 900 000 д.е., он одновременно создает депозиты из ничего на сумму в 900 000 д.е. Иными словами, банк предоставляет в распоряжение заемщика до 900 000 д.е., что увеличивает баланс депозитов до востребования до 1 900 000 д.е. Из этой суммы 1 000 000 д.е. соответствуют физическим денежным единицам, т. е. первичному депозиту. Остальные 900 000 д.е. отражают фидуциарные средства, созданные из ничего, — иначе говоря, производный, или вторичный, депозит.

Если снова в порядке дискуссии предположить, что банкир рассматривает деньги, которые были помещены на вклад до востребования в его банке как на заем, тогда, поскольку заем возникает из договора денежной иррегулярной поклажи, который по определению не предусматривает срока возврата денег (потому что он «до востребования»), совершенно очевидно, что рассматриваемый нами «заем» не будет иметь никакого срока [погашения]. Более того, если вкладчики доверяют банку, то банкир будет прав, ожидая, что при нормальных условиях они будут изымать лишь малую часть своих вкладов. В результате, даже при том, что «заем» якобы полученный банкиром от вкладчиков, является займом «до востребования», у банкира достаточно оснований считать его «займом», который он вообще не должен будет возвращать, так как он не имеет срока. Очевидно, если банкир получает заем, считая, что ему никогда не придется его возвращать (и в большинстве случаев он даже не должен платить проценты по нему, хотя для нашего обсуждения это не принципиально), то мы имеем дело не с займом, а скорее де-факто с даром, который банкир дарит сам себе из средств вкладчиков. Это означает, что, признавая задолженность (параллельно с предоставлением кредита) в бухгалтерских целях, банк в форме «депозитов до востребования» (производных, или вторичных, депозитов на сумму 900 000 д.е.) в обычных обстоятельствах должен создать из ничего постоянный источник финансов, которые, по предположению банкира, он никогда не должен возвращать. Поэтому, несмотря на впечатление, оставляемое бухгалтерскими книгами, банкир в конечном счете присваивает эти средства и считает их своей собственностью. Короче говоря, банки накапливают огромные богатства в основном благодаря созданию платежных средств в ущерб третьим лицам. Однако наносимый банками вред, состоящий в постепенной относительной потере покупательной способности, очень генерализован и разбавлен. Этот процесс происходит постоянно и связан с созданием в банковской системе платежных средств из ничего. Непрерывное перераспределение богатства в пользу банкиров совершается все время, пока банковское предпринимательство не испытывает никаких потрясений и активы продолжают увеличивать балансы банкиров в форме кредитов и инвестиций, обеспеченных депозитами, созданными из ничего. Полное представление об этом бесконечном источнике финансирования и огромных богатствах, накапливаемых банками в ущерб остальным гражданам (деньги, которые все еще состоят на банковских балансах и замаскированы под активные инвестиции, обеспеченные «депозитами»), окажется очень важным в последней главе, когда мы предложим модель изменения и реформирования нынешней банковской системы.

На деле, при том что эти средства приносят выгоду только банкам и правительствам, а с экономической и бухгалтерской точек зрения якобы принадлежат вкладчикам, в действительности они не принадлежат никому, так как эти вкладчики рассматривают свои депозиты как совершенные заместители денег. Поэтому, как мы увидим в дальнейшем при рассмотрении процедуры банковской реформы, эти источники можно использовать для достижения важных общественных целей. Такие цели могли бы включать устранение существующего государственного долга или даже финансирование реформы социального страхования, чтобы осуществить переход от государственной системы с выплатой пенсий из текущих доходов к полностью частной системе, основанной на инвестициях.

Вернемся к нашему примеру. По мере того как заемщик Z постепенно использует деньги, выписывая чеки на счет, открытый для него банком, способы отражения операций в бухгалтерских книгах в двух банковских системах, англосаксонской и континентальной, начнут сближаться. Предположим, что заемщик снимает со счета полученный кредит двумя частями, каждая из которых составляет отдельное событие. В первый раз (tj) он расходует 500 000 д.е., во второй (t2) — 400 000 д.е. Бухгалтерские записи будут следующими:

(20) Банк А(t1).

Дебет Кредит
500 000 Депозит до востребования (часть кредита, использованная заемщиком Z) Денежные средства 500 000

(21) Банк А(t2).

Дебет Кредит
400 000 Депозит до востребования (остаток кредита, использованный заемщиком Z) Денежные средства 400 000

После того, как заемщик израсходует весь кредит, баланс банка будет выглядеть следующим образом:

(22) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования 1 000 000
Выданные кредиты 900 000
Всего, актив 1 000 000 Всего, пассив 1 000 000

Этот баланс в точности соответствует полученному на основе континентальных методов бухгалтерского учета балансу (12), который включает сделанные клиентами вклады до востребования на сумму 1 000 000 д.е., обеспеченные наличными деньгами в сумме 100 000 д.е. (резервное покрытие) и кредитом на сумму 900 000 д.е., предоставленным клиенту Z. Поэтому полное использование заемщиком кредита обе бухгалтерские системы отражают одинаково: на рынке существует 1 900 000 д.е., из которых 900 000 д.е. соответствуют фидуциарным средствам (это часть вклада до востребования, которая не обеспечена остатками наличности в банке, — т. е. в нашем случае 1 000 000 д.е. минус 100 000 д.е.), и 1 000 000 д.е. в физических денежных единицах (100 000 д.е. в хранилищах банка и 900 000 д.е., переданные заемщику Z, и которые он уже использует в собственных целях)[246].

Основное достоинство англосаксонской системы бухгалтерского учета состоит в том, что, как отметил в 1913 г. Герберт Дэвенпорт, она показывает, что банки «ссужают не свои депозиты, а, расширяя кредит, сами создают депозиты»[247]. Иными словами, предоставляя кредиты за счет вкладов до востребования, банки не выступают в качестве финансовых посредников, так как эти действия не представляют собой посредничества между заимодавцами и заемщиками. Вместо этого банки просто выдают кредиты против депозитов, созданных ими из ничего (фидуциарных средств), которые не были доверены им третьей стороной в виде вкладов физических денежных единиц. Даже при континентальной системе учета банки не являются финансовыми посредниками, так как истинные изначальные вкладчики передают им деньги для хранения и обеспечения сохранности, а не в качестве займа банку. Кроме того, мы показали, что, уменьшая долю денежных единиц, находящихся у них на руках (резервное покрытие), банки создают фидуциарные средства пропорционально общей сумме своих необеспеченных депозитов. Таким образом, в результате несколько более абстрактного анализа континентальная система бухгалтерского учета приводит нас к тому же заключению, что и англосаксонская система: банки по большей части являются создателями кредитов и депозитов, или фидуциарных средств, а не кредитными посредниками. Однако этот процесс куда нагляднее и проще понять, если оценивать его при помощи критериев англосаксонского бухгалтерского учета, так как этот метод с самого начала отражает тот факт, что банк создает депозиты из ничего и против них предоставляет кредиты. Поэтому для понимания этого процесса не требуется никаких абстрактных умствований.

С точки зрения экономической теории главное неудобство обеих бухгалтерских систем состоит в том, что они отражают намного меньший объем создания депозитов и предоставления кредитов, чем существующий на самом деле. То есть они показывают лишь малую долю общего объема депозитов и кредитов, которые способна создать банковская система в целом. Этот важный факт может быть установлен, лишь когда мы рассматриваем воздействие практики частичного резервирования с точки зрения банковской системы в целом. Однако вначале необходимо установить пределы создания депозитов и предоставления кредитов для случая изолированного банка.

Способность изолированного банка к кредитной экспансии и к созданию депозитов.

Рассмотрим пределы, в которых изолированный банк из ничего может создавать депозиты и выдавать кредиты. Пусть имеются следующие переменные:

D — деньги, первоначально размещенные в банковских хранилищах;

Dj — деньги, или резервы, покидающие банк в результате предоставления кредитов;

х — максимально возможное для банка расширение кредита на основе d; с — наличные деньги, или резервное покрытие, поддерживаемое банком в соответствии с опытом банкира и его осторожной оценкой того, сколько ему нужно денег для удовлетворения всех его обязательств; к — доля выданных кредитов, которая в каждый момент времени в среднем остается неиспользованной заемщиками.

Из данных определений ясно, что d1 — сумма резервов, уходящих из банка, будет равна сумме выданных кредитов, умноженных на процент их использования заемщиками:

[1] dl = d(1 - к)х.

Кроме того, если считать, что деньги, покидающие банк, т. е. dp равны сумме первоначально сделанных вкладов d минус минимальная величина резерва cd в отношении первоначально депонированных денег плюс доля неиспользованного объема предоставленных займов с/с, тогда имеем:

[2] dl = d - (cd + ckx).

Если теперь в формулу [2] подставить значение d1 из формулы [1], то получим:

(1 - к)х = d- (cd + ckx).

Теперь решим уравнение, вынося за скобки общие множители, чтобы найти значение х:

(1 - к)х = d-cd-ckx'.

(1 - k)x + ckx=d - cd;

x (1 - к + ck) = d( 1 - c);

Отсюда максимальное кредитная экспансия х, на которую может пойти изолированный банк, предоставляя кредит из ничего, равна[248]:

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

[3].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Можно представить эту формулу иначе:

Из формулы [3] видно, что коэффициент резервирования с и средний процент неиспользованных займов к оказывают противоположное влияние на способность отдельного банка создавать кредиты и депозиты. Чем ниже с и чем выше к, тем выше будет х. Поэтому экономическая логика формулы [3] очень проста: чем выше коэффициент резервирования, который, по оценке банка, необходимо поддерживать, тем меньше кредитов он способен предоставить. В противоположность этому, если коэффициент резервирования или резервные требования остаются неизменными, тогда чем меньше средств, предоставленных в виде кредитов, по мнению банка, будет в среднем изъято заемщиками, тем больше средств будет доступно для расширения кредитования.

До сих пор мы полагали к средним процентом займов, не использованных заемщиками. Однако, согласно С. А. Филлипсу, к может скрывать иное явление, оказывающее в итоге то же влияние[249]. Например, к может отражать вероятность того, что на рынке с небольшим числом банков заемщик осуществит платеж другому клиенту того же банка. Считается, что в таких случаях эти клиенты внесут чеки на свои счета в одном и том же банке, и таким образом деньги не покидают банка. Это явление имеет тот же самый конечный эффект, как и увеличение среднего процента кредитов, не использованных заемщиками. Чем меньше банков работает на рынке, тем выше будет к, а чем выше к, тем меньше денег уходит из банка и тем выше способность банка к расширению кредитов. Одно из сильнейших побуждений, формирующих тенденцию банков к слияниям и поглощениям, которое при банковской системе с частичным резервированием всегда было очевидным, состоит именно в желании увеличить k[250]. Чем больше происходит банковских слияний и чем больше в результате слияний увеличивается рыночная доля отдельных банков, тем выше вероятность того, что граждане, получившие на рынке фидуциарные средства какого-либо банка, окажутся его клиентами. Поэтому увеличатся и к, и соответствующая способность создавать из ничего кредиты и депозиты, а связанная с этим прибыль вырастет в еще большей степени. Величина к будет расти и тогда, когда денежные вклады будут вноситься в другие банки, которые, в свою очередь, расширят выдачу кредитов, и их заемщики в конечном счете вложат в начальный банк значительную часть полученных ими новых денег. Это явление также ведет к росту денежных резервов банка и, следовательно, его способности к кредитной экспансии.

К примеру, если мы предположим, что коэффициент резервирования или резервные требования с равны 10 %, что доля неиспользованных кредитов к равна 20 % (эта доля также включает влияние большого числа клиентов банка, а также другие факторы) и что сумма изначально внесенных в банк вкладов d равна 1 000 000 д.е., то, подставляя эти значения в формулу [3], получим:

[4].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Отсюда мы видим, что банк, принявший вкладов до востребования на сумму 1 000 000 д.е., при поддержании 10 %-ного коэффициента резервирования и 20 %-ного к может предоставлять кредиты не на 900 000 д.е., как мы предполагали для иллюстрирования бухгалтерской записи (18) и последующих, а на значительно большую сумму 1 097 560 д.е. Следовательно, даже для случая изолированного банка способность к кредитной экспансии и созданию депозитов на 22 % выше, чем мы предположили в записи (18) и последующих[251]. Поэтому нам следует изменить наши прежние бухгалтерские записи, чтобы, следуя англосаксонской системе учета, отразить, что при с = 0,1 и k = 0,2 банк сможет расширить свой кредит до 1 097 560 д.е. вместо предполагаемых ранее 900 000 д.е., т. е. что способность банка к кредитной экспансии на 22 % выше. Измененные записи и соответствующий им баланс (ср. с записями (18) и (19)) будут выглядеть следующим образом:

(23) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозиты до востребования (на текущих счетах) 1 000 000
1 097 560 Выданные кредиты Депозиты до востребования (вновь созданные депозиты) 1 097 560

Эти записи соответствуют начальному вкладу в размере 1 000 000 д.е. и созданию изолированным банком из ничего кредитов и депозитов на сумму 1 097 560 д.е. Значение к (равное 0,2) указывает на то, что заемщики в среднем используют 80 % средств, которые они взяли в долг. Когда производится такое снятие денег со счета (и даже если снимается больший объем, при условии что несколько конечных получателей денег являются клиентами того же самого банка и хранят деньги в нем), производится следующая запись[252]:

(26) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозиты до востребования 1 000 000

После того, как выдан кредит, банк делает следующую проводку:

Банк А.

Дебет Кредит
900 000 Кредиты Денежные средства 900 000

Предположив, что 20 % этих 900 000 д.е., которые покидают банковское хранилище, будут снова депонированы в том же банке и 90 % этой суммы затем снова будет выдано в виде кредита (и т. д.), получаем следующую картину:

(27) Банк А.

Дебет Кредит
180 000 Денежные средства Депозиты до востребования 180 000

А если 90 % суммы депозита снова идет на выдачу кредитов, то:

(28) Банк А.

Дебет Кредит
162 000 Кредиты Денежные средства 162000
32 400 Денежные средства Депозиты до востребования 32 400
29 160 Кредиты Денежные средства 29 160
5 832 Денежные средства Депозиты до востребования 5 832
5 248 Кредиты Денежные средства 5 248

Мы предположили, что 20 % каждого выданного кредита возвращается в хранилища банка, поскольку конечные получатели этой доли кредитов являются клиентами того же банка.

Поэтому бухгалтерский баланс, составленный согласно континентальной системе, будет выглядеть следующим образом:

(24) Банк А.

Дебет Кредит
878 048 Депозиты до востребования (80 % суммы 1 097 560) Денежные средства 878 048

При этом банковский баланс выглядит следующим образом:

(25) Банк А.

Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 121952 Депозиты до востребования 1 219512
Предоставленные займы 1 097 560
Всего, актив 1 219512 Всего, пассив 1 219512

(29) Банк А.

Баланс.

(в соответствии с континентальной системой) с = 0,1 fe = 0,2.

Актив Пассив
Денежные средства 121824 Депозиты до востребования 1 218 232
Кредиты 1 096 408
Всего, актив 1 218 232 Всего, пассив 1 218 232

Эти цифры практически идентичны цифрам баланса (25). Они не совпадают в точности, так как наш пример завершается на третьей итерации процесса кредит — депозит. Если его продолжить, то цифры баланса (29) будут становиться все более и более близкими к цифрам баланса (25) и в итоге совпадут с ним.

Очень маленький банк.

Теперь рассмотрим особый вид изолированного банка — очень маленький, «лилипутский» банк, т. е. такой, для которого k = 0. Это означает, что заемщики немедленно изымают свои кредиты полностью, а те, кому они перечисляют платежи, не являются клиентами того же банка, что и заемщики. Если k = 0, то, подставляя это значение в формулу [3], получаем:

[5] x = d(l-c).

И, поскольку в нашем примере d, = 1 000 000 д.е., а с = 0,1, то:

х = 1 000 000(1–0,1) = 900 000 д.е.

Это в точности равно сумме депозитов, или фидуциарных средств обращения, созданных из ничего, которая отражена в записях (11) и (18). Однако в последнем разделе мы видели, что на практике, когда к лишь немногим отличается от нуля, изолированный банк может создавать значительно больший объем фидуциарных средств обращения. (Если k = 0,2, он может создать на 22 % больше, т. е. 1 097 560 д.е. вместо 900 000 д.е. в первом примере.) Это будет верно независимо от того, использует банк континентальную или англосаксонскую бухгалтерскую систему, и в изолированном банке созданная сумма может даже превышать объем начального депозита.

Вот почему банки столь жестко конкурируют, чтобы привлечь как можно больше депозитов и клиентов. Банкиры пытаются получить на депозиты столько денег, сколько это возможно, потому что способны к расширению кредита в объеме даже большем, чем суммы размещенных у них депозитов. Таким образом, чем больше объем [депозитов], тем более банк будет способен расширять соответствующий кредит. Банкиры стараются привлечь как можно больше клиентов, потому что чем больше у них клиентов, тем выше будет к, а чем выше к, тем больше их возможность расширять займы и генерировать депозиты. Но самое важное то, что банкиры технически неспособны различить, ведет ли реализуемая ими политика роста к расширению их индивидуальной сферы действий за счет других банков, или же в конечном итоге имеет результатом общую эскалацию кредитной экспансии, охватывающую всю банковскую систему, или и то и другое одновременно. Банки расширяют кредит и депозиты самостоятельно, но, кроме того, принимают участие в действиях, которые порождают еще более масштабную кредитно-депозитную экспансию в банковской системе в целом. Более того, в этом процессе банки прилагают максимум усилий, чтобы играть все более и более значительную роль по сравнению с другими банками, что постоянно дает новые стимулы для кредитной экспансии на уровне отдельных банков и в банковской системе в целом. В любом случае к представляет собой ключевой фактор, определяющий уровень доходов банка. Конкуренция между банками удерживает к на уровне, значительно меньшем единицы, но каждый банк борется за непрерывное повышение значения своего коэффициента k. Для этого банки используют собственные возможности (географическое расширение, способность вытеснять или поглощать конкурентов, развитие конкурентных преимуществ)[253]. Хотя для изолированного банка коэффициент к, равный единице, невозможен (за исключением случаев банка-монополиста), значение k, как правило, существенно выше нуля, и почти при любых обстоятельствах банки прилагают огромные усилия для его увеличения. Среди прочего, это объясняет постоянное давление к слиянию с другими банками.

Для наглядности мы составили следующую таблицу различных сочетаний с (коэффициента резервирования) и к (процента неиспользованных кредитов или клиентов одного и того же банка), которые позволяют изолированному банку в одиночку удваивать свою денежную массу (подставляя эти значения в формулу [3], получаем х = d).

Коэффициент резервирования, с Доля неиспользованных кредитов, k k = c/(1-c); (x = d = 1) _____картинка______
2% 2,04%
5% 5,26%
7% 7,52%
13% 14,94%
15% 17,64%
20% 25.00%
Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Кредитная экспансия и создание депозитов из ничего единственным банком-монополистом.

Теперь предположим, что k = 1. Мы рассматриваем либо единственный банк-монополист, заемщики которого, за неимением других банков, вынуждены держать на депозитах все взятые ими кредиты, либо ситуацию, когда все конечные получатели платежей, сделанных заемщиками банка, тоже являются клиентами этого банка. (Эта «идеальная» цель была бы достигнута при слиянии всех остающихся мегабанков.) Подставив значение k = 1 в формулу [3], получим:

[6] x= d(1-c)/c.

Возвращаясь к нашему примеру, в котором d = 1 000 000 д.е., а с = 0,1, подставим эти значения в полученную формулу:

[7] x = 1 000 000(1–0,1)/0,1 = 9 000 000 д.е.

В этом случае банк самостоятельно может из ничего создать кредиты и депозиты, т. е фидуциарные средства обращения, на сумму 9 000 000 д.е., что означает следующее: он может увеличить предложение денег в 10 раз (первоначальный депозит 1 000 000 д.е. плюс 9 000 000 д.е. в форме фидуциарных средств обращения, или депозитов, созданных из ничего для обеспечения предоставленных банком кредитов).

Предположив вслед за Брешиани-Туррони[254], что все платежи выполняются между клиентами одного банка (либо занимающего монопольное положение, либо ввиду особых обстоятельств, определяющих такую ситуацию), рассмотрим бухгалтерские записи, которые покажут процесс продвижения к такому результату.

Мы будем следовать традиционной континентальной системе (противоположной англосаксонской), в которой все платежи отражаются на счете денежных средств. Нижеследующий пример представляет журнал на моменты времени tv t2, t3… tg и т. д. и отражает практику банка в каждой итерации предоставлять своим клиентам кредиты на сумму, равную 90 % получаемых банком денежных средств. Клиенты используют полученные кредиты полностью, но ввиду отсутствия у них счетов в других банках (или попросту из-за того, что другого банка в этом обществе нет), в конечном счете полученные ими деньги возвращаются в тот же банк. Это, в свою очередь, позволяет банку предоставлять новые кредиты и генерировать новые депозиты, причем процесс повторяется вновь и вновь:

(30) Банк А (журнал операций за год).

Дебет Кредит
t1 1 000 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом X) 1 000 000
t2 900 000 Кредит, выданный U Денежные средства 900 000

Предположим, что U полностью использует полученный кредит и платит своему кредитору А. Являясь клиентом того же банка, что и U, А размещает полученные 900 000 д.е. на депозите в этом банке. В результате получаются следующие записи:

Дебет Кредит
t3 900 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом А) 900 000
t4 810 000 Кредит, выданный U Денежные средства 810 000

Предположим, что заемщик V снимает деньги со своего счета и платит кредитору В, который тоже клиент этого банка и тоже хранит в нем деньги. Этот повторяющийся процесс продолжается, отражаясь в следующих записях:

Дебет Кредит
t5 810 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом В) 810 000
t6 729 000 Кредит, выданный Y Денежные средства 729 000
t7 729 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом С) 729 000
t8 656 000 Кредит, выданный Z Денежные средства 656 000
t9 656 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом D) 656 000

Так происходит снова и снова, пока в конце года общий объем банковских депозитов не достигает суммы:

[8].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Это выражение представляет собой сумму членов геометрической прогрессии. Она является возрастающей с коэффициентом 0,9[255].

В нашем примере r = 0,9; а = 1 000 000 д.е. и, следовательно, сумма членов прогрессии будет равна:

[13].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Если мы вспомним, что d представляет собой 1 000 000 д.е., первоначально внесенных на депозит, и что r = 1 — с, то есть r = 1–0,1 = 0,9, то ясно, что сумма всех банковских депозитов (первичных и производных) будет равна.

[14].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Таким образом общий объем депозитов в банке-монополисте (или в банке, где все те, кто получает деньги от заемщиков банка, также имеют в нем счет) будет равен сумме первичных депозитов d, деленной на коэффициент резервирования с.

Формула [14] — простейшая версия так называемого банковского мультипликатора, и тождественна формуле [27], которая приводит к тому же результату для банковской системы из множества мелких банков. Эта формула впервые выведена, по-видимому, Альфредом Маршаллом в 1887 г.[256].

Чтобы вычислить чистый объем расширения кредитов, которые банк производит из ничего, — иными словами, депозитов или фидуциарных средств обращения, произведенных из ничего (для того, чтобы сделать возможной кредитную экспансию), — можно использовать следующую формулу:

[15].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Теперь вынесем за скобки общий множитель:

[16].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Эта формула совпадает с формулой [6].

При d, = 1 000 000 д.е. и с = 0,1 для нашего случая банка-монополиста чистая кредитная экспансия будет равна:

[17].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Поэтому баланс банка А, банка-монополиста, в конце концов будет выглядеть следующим образом:

(31) Банк А (монополист) Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования:
Кредит клиенту U 900 000 Клиент X 1 000 000
Кредит клиенту V 810 000 Клиент А 900 000
Кредит клиенту Y 729 000 Клиент В 810 000
Кредит клиенту Z 656 000 Клиент С 729 000
Клиент D 656 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

Располагая в своих хранилищах первичными депозитами в размере всего 1 000 000 д.е., банк А, занимающий монопольное положение, расширил кредит путем предоставления кредитов на сумму 9 000 000 д.е., в покрытие которых создав из ничего новых депозитов, или фидуциарных средств обращения, на сумму 9 000 000 д.е.[257].

5. Кредитная экспансия и создание новых депозитов в банковской системе в целом.

Мы рассмотрели огромные возможности изолированных банков в создании фидуциарных кредитов и депозитов. Самостоятельно они обычно могут удваивать предложение денег. Сейчас мы увидим, как банковская система с частичным резервированием, взятая как единое целое, создает из ничего значительно больший объем депозитов и вызывает куда более обширную кредитную экспансию. Действительно, в этом отношении система с частичным резервированием приводит к тем же последствиям, что и банк-монополист. Наш пример будет основан на более общем случае банковской системы, включающей группу обычных банков, каждый из которых поддерживает 10 %-ные денежные резервы с. Кроме того, каждый клиент в среднем не использует 20 % предоставленных кредитов (либо 20 % фидуциарных средств обращения возвращается в банк благодаря тому, что значительное число их конечных получателей также клиенты этого банка). Следовательно, k = 20 %.

Предположим, что г-н X кладет в банк А на депозит 1 000 000 д.е. В этом случае банк делает следующую бухгалтерскую проводку:

(32) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом X) 1 000 000

Теперь банк А сможет создать и предоставить кредит клиенту Z на сумму, определяемую формулой [3], результатом чего станет такая запись:

(33) Банк А.

Дебет Кредит
1 097 560 Кредит, выданный Z Депозиты до востребования! 097 560

И, так как k = 0,2, т. е. использовано 80 % выданных кредитов, будет сделана запись:

(34) Банк А.

Дебет Кредит
878 048 Депозиты до востребования Денежные средства 878 048

После этих записей баланс банка А будет выглядеть следующим образом:

(35) Банк А Баланс (с = 0,1; k = 0,2).

Актив Пассив
Денежные средства 1 219 512 Депозиты до востребования 1 219 512
Кредиты 1 097 560
Всего активов 1 219 512 Всего пассивов 1 219 512

Предположим, что когда Z изымает свой депозит, от платит Y, клиенту банка В, который открывает депозит в этом банке. Последуют три проводки, параллельно трем вышеприведенным. Для определения объемов снова используется формула [3].

(36) Банк В.

Дебет Кредит
878 048 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом Y) 878 048
963 710 Кредит, выданный V
770 969 Депозиты до востребования Депозиты до востребования 963 710
Денежные средства 770 969

После этих действий баланс банка В будет выглядеть так:

(37) Банк В Баланс (с = 0,1; k = 0,2).

Актив Пассив
Денежные средства 107 079 Депозиты до востребования 1 070 789
Кредиты 963 710
Всего активов 1 070 789 Всего пассивов 1 070 789

Представим, что V выплачивает долг U, который, в свою очередь, кладет полученные деньги на депозит в банке С, клиентом которого он является. Будут сделаны следующие проводки:

(38) Банк С.

Дебет Кредит
770 969 Денежные средства Депозит до востребования (открытый клиентом U) 770 969
846 185 Кредит, выданный R
676 948 Депозиты до востребования Депозиты до востребования 846 185
Денежные средства 676 948

Последнюю запись банк С сделал, когда R изъял 80 % (k = 0,2) своего кредита, полученного от банка С, чтобы заплатить, например, кредитору Т. Как только эти операции будут выполнены, баланс банка С приобретет следующий вид.

(39) Банк С Баланс (с = 0,1; k = 0,2).

Актив Пассив
Денежные средства 94 021 Депозиты до востребования 940 206
Кредиты 846 185
Всего активов 940 206 Всего пассивов 940 206

И если кредитор Т по получении денег кладет их в банк D, клиентом которого он является, последуют записи:

(40) Банк Б.

Дебет Кредит
676 948 Денежные средства Депозиты до востребования (открытые Т) 676 948
742 992 Кредит, выданный S Депозиты до востребования (открытые Т) 742 992
594 393 Депозиты до востребования Депозиты до востребования 594 393

Последнюю запись банк сделает в своих регистрах, когда S заплатит своим кредиторам. В этот момент баланс банка D будет выглядеть так:

(41) Банк Б Баланс (с = 0,1; k = 0,2).

Актив Пассив
Денежные средства 82 555 Депозиты до востребования 825 547
Кредиты 742 992
Всего активов 825 547 Всего пассивов 825 547

По мере продолжения этого процесса цепочка депозитов и кредитов расширяется на все банки системы. Когда полностью исчезнет воздействие первичного депозита в 1 000 000 д.е., общая сумма депозитов, созданных банковской системой, будет равна сумме последовательности:

[21].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Где: а = 1 219 512 д.е.,

А общий коэффициент.

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Так происходит оттого, что в нашем примере r будет равно 80 %, т. е. (1~к), от доли депозитов, вновь созданных каждым банком на каждой стадии. Эта доля, рассчитанная по формуле [3], равняется.

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Отсюда.

[22].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

И, поскольку |r| < 1, можно применить формулы [11] и [12]:

[23].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Таким образом D, сумма депозитов в банковской системе, будет равна:

[24].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

В этой формуле dS1 обозначает вторичные депозиты банка А и равна 1 219 512 д.е.

Чистая кредитная экспансия х в банковской системе в целом будет равна:

[25] х = D — d = 10 000 000–1 000 000 = 9 000 000 д.е.

Общий итог сведен в табл. 4–1 и на рис. 4–1. Подробности даны для каждого банка — члена банковской системы.

Таблица 4–1 Система банков «обычного» размера (k = 0,2; с = 0,1).

Деньги, находящиеся в хранилище каждого из банков Кредитная экспансия (кредиты, созданные из ничего) Депозиты
Банк А 122 000 1 098 000 1 220 000
Банк В 107 000 964 000 1 071 000
Банк С 94 000 846 000 940 000
Банк D 82 600 743 000 826 000
Банк Е 72 500 652 000 725 000
Банк F 63 700 573 000 637 000
Банк G 55 900 503 000 559 000
Банк Н 49 100 443 000 491 000
Банк I 43 000 387 000 430 000
Банк J 37 800 340 000 378 000
Банковская система: всего d = 1 000 000 х = D — d = 9 000 000 D = 10 000 000

Примечание: последние три цифры округлены.

Создание кредита в системе мелких банков.

Теперь предположим, что система состоит только из очень мелких банков, для которых k = 0, а с = 0,1. Бухгалтерские проводки для такой банковской системы будут выглядеть следующим образом.

Когда в банк А сделан депозит до востребования в размере 1 000 000 д.е.:

(42) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозиты до востребования 1 000 000
900 000 Кредит, выданный Z
900 000 Депозиты до востребования Депозиты до востребования 900 000
Денежные средства 900 000
Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Где:

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

t1, t2…, tn — последовательные моменты времени;

X1, x2…, xn — кредитная экспансия, созданная из ничего каждым банком в банковской системе;

S1 s2…, sn — производные депозиты, созданные в рамках кредитной экспансии;

R1, R2, …, Rn — резервы наличности, поддерживаемые каждым банком. Сумма от i = 1 до n;

Р1, Р2…, Pn — первые депозиты, оставшиеся в каждом банке;

C1, c2…, cn — деньги, вносимые на депозит в каждый банк (все они ведут свое происхождение от суммы С1, которая снова и снова вносится на депозит);

D1, d2…, dn — первичные депозиты, вносимые в каждый банк.

Примечание: ввиду недостатка места области R и Р не соответствуют их реальной величине.

Рис. 4–1. кредитная экспансия в банковской системе{25}.

Когда Z снимает с депозита 900 000 д.е., чтобы заплатить Y, баланс банка А приобретает такой вид:

(43) Банк А Баланс (с = 0,1; k = 0).

Актив Пассив
100 000 Денежные средства Депозиты до востребования 1 000 000
900 000 Кредиты
1 000 000 Всего активов Всего пассивов 1 000 000

Если Y, в свою очередь, хранит полученные деньги в другом мелком банке В, у которого с = 0,1 и k = 0, то последуют проводки:

(44) Банк В.

Дебет Кредит
900 000 Денежные средства Депозиты до востребования 900 000
810 000 Кредит, выданный V
810 000 Депозиты до востребования Депозиты до востребования 810 000
Денежные средства 810 000

А баланс банка В будет выглядеть так:

(45) Банк В Баланс (с = 0,1; /с = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 90 000 Депозиты до востребования 900 000
Кредиты 810 000
Всего активов 900 000 Всего пассивов 900 000

Теперь если V снимает с депозита в своем банке полученный кредит, чтобы уплатить U, a U хранит деньги уже в другом банке — банке С, столь же мелком, т. е. у которого k = 0, а с = 0,1, то в регистрах банка С будут отражены проводки:

(46) Банк С.

Дебет Кредит
810 000 Денежные средства Депозиты до востребования 810 000
729 000 Кредит, выданный Т Депозиты до востребования 729 000
729 000 Депозиты до востребования Денежные средства 729 000

(47) Банк С Баланс (с = 0,1; k = 0) Актив.

Пассив
Денежные средства 91 000 Депозиты до востребования 810 000
Кредиты 729 000
Всего активов 810 000 Всего пассивов 810 000

Когда Т заплатит своему кредитору S, при том что S хранит свои деньги в мелком банке D (у которого точно так же с = 0,1, а/с = 0), будут сделаны бухгалтерские записи:

(48) Банк D.

Дебет Кредит
729 000 Денежные средства Депозиты до востребования 729 000
656 100 Кредит, выданный Т Депозиты до востребования 656 100
656 100 Депозиты до востребования Денежные средства 656 100

А баланс банка D станет выглядеть следующим образом:

(49) Банк D Баланс (с = 0,1; k = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 72 900 Депозиты до востребования 729 000
Кредиты 656 100
Всего активов 729 000 Всего пассивов 729 000

Общая сумма депозитов в системе очень малых банков равна сумме последовательности, отраженной в формуле [8], которая относится к банку-монополисту:

[26].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Где: а = 1 000 000; r = 0,9.

Как показано в прим. 27, эта сумма, в свою очередь, равна:

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

А поскольку a = d = 1 000 000 д.е., вложенных первоначально, то общую сумму депозитов можно рассчитать по формуле.

[27].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Эта формула идентична мультипликатору депозитов для случая банковской системы, состоящей из единственного банка-монополиста [14]. Теперь вспомним, что.

[28].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Так как банковская система в этом случае состоит из мелких банков и k = 0, то, подставив значение к в формулу [28], получим, что r = 1 — с = = 0,9, что нам уже известно. Поэтому банковская система, составленная из малых банков, порождает в общей сложности объем депозитов в размере 10 000 000 д.е. и чистую кредитную экспансию в размере 9 000 000 д.е., идентичные тем, что порождает монополистический банк с k = 1. Полученные результаты сведены в табл. 4–2.

Система мелких банков (где k = 0), конечно же, является исключением в рамках банковской системы вообще, где 0 < к < 1. Однако этот пример прост для понимания и поэтому обычно используется в учебниках для объяснения создания кредитных денег финансовой системой[258].

Таблица 4–2 Система мелких банков  (с = 0,2; с= 0,1).

Деньги, находящиеся в хранилище каждого из банков Кредитная экспансия (кредиты, созданные из ничего) Депозиты
Банк А 100 000 900 000 1 000 000
Банк В 90 000 810 000 900 000
Банк С 81 000 729 000 810 000
Банк D 72 900 656 600 729 000
Банк Е 65 600 590 000 656 600
Банк F 59 000 531000 590 000
Банк G 53 100 478 000 531000
Банк Н 47 800 430 000 478 000
Банк I 43 000 387 000 430 000
Банк J 38 700 348 000 387 000
Общие показатели банковской системы d= 1 000 000 x = d(1-c)/c = 9 000 000 d/c = 10 000 000
Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Примечание: Последние три цифры округлены.

Верно также и то, что банковская система, состоящая из банка-монополиста (когда k = 1), — уникальный случай в рамках более широкой категории изолированных банков, расширяющих депозиты и кредиты.

В заключение отметим, что два частных случая ведут к идентичным результатам в том, что касается создания новых кредитов (9 000 000 д.е.) и общего объема депозитов (10 000 000 д.е.). В первом случае была рассмотрена система мелких банков с k = 0. Второй случай — изолированный банк с k = 1. С учетом того, что эти примеры просты для понимания, они обычно используются в учебниках для объяснения создания кредитов и объема депозитов, генерируемых банковской системой. Разные авторы ссылаются либо на систему крохотных банков, либо на единственный банк-монополист (или на банк, чьими клиентами являются конечные получатели кредитов)[259].

6. Некоторые дополнительные сложные случаи.

Когда экспансию начинают все банки одновременно.

В свете того факта, что в данном контексте мы вынуждены предложить упрощенный взгляд на процесс кредитной экспансии, необходимо отметить несколько дополнительных моментов, а также сделать некоторые пояснения. Начнем с того, что описанные нами процессы экспансии целиком и полностью возникают исключительно в результате увеличения количества денег, внесенных на вклад в начальном банке (в нашем примере d представляет 1 000 000 д.е., депонированных в банке А). Однако и исторически, по мере развития банков, и в настоящее время все процессы кредитной экспансии характеризуются тем, что новые деньги вливаются в банковскую систему не через один-единственный банк, а через множество банков (а то и в той или иной степени через все банки системы). Как показывает Ричард Липси[260], кредитная экспансия, подобная описанной нами — происходящая ex nihilo и поддерживаемая созданием необходимых банковских депозитов, — будет повторяться всякий раз, когда в любом из банков будет делаться вклад в размере 1 000 000 д.е. Поэтому общий процесс экспансии на деле является более существенным по масштабам и качественно более сложным, так как он происходит одновременно во многих банках и от множества депозитов. В нашем единственном примере с коэффициентом резервирования 10 % в итоге были созданы кредиты на сумму 9 000 000 д.е., что в девять раз превышает начальный депозит, и в результате денежное предложение увеличивается в 10 раз. Главный вывод, который отсюда следует, состоит в том, что если все банки одновременно получат новые денежные депозиты, они смогут расширить кредит без уменьшения своих денежных резервов, потому что, предоставляя кредиты, ведущие к изъятию денег (как мы до сих пор предполагали в наших бухгалтерских записях), они одновременно получают депозит в виде части денег, предоставленных в виде кредитов другими банками. Следовательно, на деле вовсе не обязательно происходит значительное сокращение резервов каждого из банков, и каждый банк, поддерживая свои резервы практически в неприкосновенности, будет способен выдавать кредиты и соответственно создавать депозиты, без особого риска.

Этот теоретический аргумент побудил многих авторов, и в том числе Мюррея Ротбарда[261], при рассмотрении процесса кредитной экспансии в банковской системе исходить из того, что изолированный банк не теряет резервов при предоставлении все новых кредитов. Напротив, сохраняя резервы в неприкосновенности, изолированный банк изо всех сил пытается выдать новые кредиты на сумму, кратность которой по отношению к резервам обратно пропорциональна коэффициенту резервирования. Аргумент, объясняющий такой вид банковского мультипликатора, даже для случая изолированного банка, состоит в том, что банк будет пытаться избежать сокращения своих резервов в процессе предоставления кредитов (т. е. банкир не захочет оставить 100 000 д.е., а 900 000 д.е. ссудить). Напротив, для банка куда выгодней поддержание своего коэффициента резервирования путем предоставления кредитов на как можно более крупную сумму и сохранение начального резерва наличности в неприкосновенности (т. е. храня 1 000 000 д.е. наличными и создав из ничего новые кредиты на 9 000 000 д.е.). На практике уровень резервов наличности может быть обеспечен, если процесс кредитной экспансии протекает одновременно во всех банках. Это происходит оттого, что уменьшение наличности, которое банк испытывает после предоставления кредитов, компенсируется приемом новых депозитов, берущих начало из кредитов, взятых в других банках.

Процесс экспансии, представленный в таком виде, зачастую нелегко понять не только неспециалистам, но даже профессионалам банковского сектора, которые привыкли считать свой «бизнес» простым посредничеством между вкладчиками и заемщиками. Однако очевидно, что подход Ротбарда и других авторов совершенно корректен и заключается в том, что для наших целей не имеет значения, изучаем ли мы случай, рассмотренный выше (начальный вклад в размере 1 000 000 д.е. в банк А, расширившийся на всю банковскую систему), или банковскую систему из десяти банков, каждый из которых одновременно получает депозит в 100 000 д.е. (т. е. в общей сложности 1 000 000 д.е., поделенные на десять банков). В последнем случае каждый банк будет держать в неприкосновенности эти деньги, которые позволяют банкам расширять свои кредиты и создавать из ничего новые фидуциарные средства обращения на сумму 900 000 д.е. Каждый банк сможет поддерживать стабильные резервы наличности в размере 100 000 д.е., если возможное сокращение этих резервов в результате выдачи кредитов будет компенсироваться новыми депозитами, индуцированных кредитами, выданными другими банками. Поэтому если все банки одновременно принимают участие в экспансии, то каждый из них сможет держать свои резервы наличности в неприкосновенности, а с коэффициентом резервирования 0,1 они смогут произвести из ничего кредиты, обеспеченные фидуциарными средствами обращения, на сумму, в девять раз превышающую начальные депозиты. Рассмотрим этот процесс одновременной экспансии, отраженный в бухгалтерских записях.

Предположим, что каждый из десяти банков получил по 1 000 000 д.е. новых первичных денежных депозитов. Все десять банков одинакового размера, у каждого коэффициент резервирования с равен 10 %, и для простоты примем к равным нулю. Предположим также, что каждому банку принадлежит 10 % рынка. Иными словами, каждый банк получает 10 % общего числа клиентов рынка, на котором он действует. Более того, клиенты распределяются случайным образом. Если эти банки одновременно начинают расширять кредит по модели процесса, описанного в записи (42) и последующих, очевидно, что один из них — к примеру, банк А — в итоге получит депозиты, берущие начало от кредитов, выданных другими банками, как показано в табл. 4–2. Если все эти банки расширяют кредит одновременно, то записи в регистрах банка А будут следующими:

(50) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозиты до востребования 1 000 000
900 000 Кредиты Депозиты до востребования 900 000
900 000 Депозиты до востребования Денежные средства 900 000

Уменьшение денежных средств нейтрализуется депозитом до востребования, сделанным конечным получателем средств из кредита, выданного, к примеру, банком В, что выражается в следующих записях:

(51) Банк А.

Дебет Кредит
900 000 Денежные средства Депозиты до востребования 900 000
810 000 Кредиты Депозиты до востребования 810 000
810 000 Депозиты до востребования Денежные средства 810 000

Банк А в конечном итоге восстанавливает эти 810 000 д.е. в форме депозита, происходящего из кредитов, выданных, к примеру, банком С. Бухгалтерские проводки будут выглядеть так:

(52) Банк А.

Дебет Кредит
810 000 Денежные средства Депозиты до востребования 810 000
729 000 Кредиты Депозиты до востребования 729 000
729 000 Депозиты до востребования Денежные средства 729 000

По мере продолжения этого процесса банк А получит депозиты от получателей кредитов, выданных банками D, Е, F, G, Н, I и J. В нашем объяснении мы крайне упростили этот процесс. В реальности банк получает в среднем 10 % от десяти кредитов в 900 000 д.е., выданных на первой стадии каждым банком системы. В этом случае банк А получит 10 % от десяти кредитов в 810 000 д.е., созданных каждым из банков на втором этапе, 10 % от десяти кредитов в 729 000 д.е., созданных каждым из банков на третьем этапе, и т. д.

Следовательно, если мы предположим, что каждый из десяти банков получает 1 000 000 д.е. в первичных вкладах и банки расширяют кредит одновременно, то баланс каждого из них — к примеру, банка А — будет выглядеть следующим образом:

(53) Банк А Баланс (с = 0,1; k = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования (первичные) 1 000 000
Кредиты 9 000 000 Депозиты до востребования (производные) 9 000 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

Поэтому бухгалтерский баланс каждого банка совпадет с тем, что мы показали, предположив, что k = 1 (банк-монополист или банк, чьи клиенты — конечные получатели средств из выданных им кредитов). Так происходит вследствие того, что хотя в этом случае и нет монополии, но потеря денег, которую первоначально испытывает каждый из банков после расширения кредита, в конечном счете возмещается депозитами, берущими начало в кредитах, расширяемых другими банками.

Из баланса (53) можно сделать вывод, что для расширения кредитов каждому конкретному банкиру нет надобности уменьшать денежные резервы банка. Напротив, если остальные коллеги-банкиры будут расширять свой кредит в то же самое время, он сможет поддерживать уровень своих денежных резервов в неприкосновенности и непосредственно продолжать выдавать кредиты на сумму, в несколько раз превышающую его резервы. (В нашем случае каждый банкир держит 1 000 000 д.е. в денежных резервах и создает из ничего 9 000 000 д.е. в виде кредитов, обеспеченных вторичными депозитами на сумму 9 000 000 д.е.) Поэтому интерпретация Ротбардом данного процесса верна даже в случае изолированного банка, когда все остальные банки системы тоже получают первичные депозиты (т. е. пропорциональный объем новых денег, созданных системой) и все они расширяют кредит одновременно. Сумма денег, которой каждый банк теоретически должен лишиться при выдаче кредитов, компенсируется депозитами, получаемыми от получателей кредитов, выдаваемых коллегами банкира.

Таким образом, каждый банк сможет самостоятельно расширить свой кредит на сумму 9 000 000 д.е. В свою очередь, общая экспансия системы составит 90 000 000 д.е., а общий объем депозитов, или предложения денег (денежной массы), достигнет 100 000 000 д.е.

К численным результатам, идентичным представленным в табл. 4–2, можно прийти, просто предположив, что в банк А сделан начальный депозит в размере 1 000 000 д.е. и разделен поровну между десятью банками системы, каждый из которых получает по 100 000 д.е. Эти 100 000 д.е. останутся неприкосновенными в хранилище каждого из банков. Каждый банк может расширять свой кредит до 900 000 д.е., и соответственно банковская система в целом может произвести 9 000 000 д.е. в виде новых кредитов, и в общей сложности 10 000 000 д.е. в первичных и производных депозитах.

Очевидно, этот последний пример, завершающий наш бухгалтерский анализ экспансии кредитов и депозитов изолированными банками и банковскими системами, более реалистичен. В нынешней кредитно-финансовой системе увеличение денежной массы пропитывает во всю банковскую систему и достигает практически всех банков, позволяя им расширять кредит одновременно, в соответствии с изученными нами процессами. Кроме того, существуют ясные исторические указания на то, что банки никогда не действовали в одиночку, но исключительно группами. Даже Сара-виа-де-ла-Калье упоминает, что банкиры основывали группы, предлагая «гарантов и действуя как гаранты друг для друга»[262]. Это означает, что во времена кастильских рынков XVI столетия банкиры уже были осведомлены об отношениях взаимозависимости и тесной общности интересов, объединяющих их в удачах и в неудачах их предприятий, понимая, что они нуждаются во взаимной поддержке друг друга.

Если говорить о золотом стандарте и увеличении денежного предложения в результате открытия новых золотых рудников и развития технологий добычи, то можно предположить, что новые деньги, возникающие в результате новых крупных открытий, первоначально достигают лишь некоторых банкиров и банков, откуда и распространяются по остальной банковской системе. Поэтому такие деньги инициируют процесс не одновременной экспансии, а постепенный процесс, посредством которого деньги просачиваются в систему в целом.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что если имеется много банков и много новых депозитов и если банки расширяют свой кредит одновременно, то даже изолированный банк сможет поддерживать устойчивый уровень резервов и сам по себе расширять выдачу кредитов и создание депозитов кратно уровню резервов. При k = 0 объем этих кредитов и депозитов определяется как число, обратное коэффициенту резервирования[263].Однако лишь по бухгалтерским записям становится очевидным, что депозиты обеспечивают богатство, присвоенное банкирами в ходе расширения своего кредита. С бухгалтерской (но не с юридической) точки зрения формальная собственность на эти кредиты принадлежит держателям депозитов, так как в обычных обстоятельствах они считают, что могут использовать деньги на своих депозитах (совершенный заместитель денег) в своих сделках без необходимости изымать физические денежные единицы. Тем не менее ясно, что активы, порожденные банковской системой, на деле не принадлежат никому. Однако их можно в большой степени считать собственностью акционеров, управляющих и директоров банков, т. е. тех, кто фактически извлекает пользу из этого богатства с тем дополнительным преимуществом, что они не являются его собственниками, так как согласно бухгалтерским книгам это богатство находится во владении вкладчиков.

Иными словами, в нормальных условиях депозиты, возникающие в связи с выдачей кредитов, — это просто вторичный результат того богатства, которое банки непрерывно накапливают и присваивают, результат, отраженный в бухгалтерских записях. К этой теме мы вернемся ниже при обсуждении проблемы банкнот, а также в последней главе этой книги, где будут представлены наши предложения по банковской реформе.

Вымывание денежного предложения из банковской системы.

Другая сложность связана с тем, что всякий раз, когда выдается кредит и создается (и затем снимается со счета) депозит, определенная доля денежного предложения вымывается из системы и оседает у людей, которые не желают класть их на банковский депозит. Чем больше процент, который физически вымывается в карманы людей на каждой стадии и остается вне банковской системы, тем меньше способность банка генерировать новые кредиты.

Рассмотрим систему мелких банков (у которых k = 0) с коэффициентом резервирования 10 % (с = 0,1), обозначив через / долю денежного предложения, которая вымывается из банковской системы. Пусть / = 0,15. Когда банк А предоставляет кредит в размере 900 000 д.е., денежное предложение, которое должно вернуться в банковскую систему, будет равно:

(1 - f) 900 000 = (1 – 0,15) 900 000 = 765 000 д.е.

Поэтому, рассматривая систему мелких банков и приняв, что k = 0, с = 0,1, а f = 0,15, можно использовать следующие формулы:

Если Dn — общая сумма чистых депозитов, которая состоит из брутто-депозитов DG минус общая сумма денег, вымытых из системы, F, тогда:

[29] DN = DG - F.

Общая сумма денег, вымытых из системы, будет равна общей сумме брутто-депозитов DG, умноженной на f, где f — процент денег, вымывающихся из системы. Таким образом,

[30] F = f * DG.

В свою очередь, объем первоначально депонированных денег равен сумме чистых депозитов, умноженной на соответствующий коэффициент резервирования плюс общая сумма денег, вымытых из системы:

[31] d = DN * с + F.

Подставив в это уравнение значение DN из формулы [29] и значение F из формулы [30], получим:

[32] d = (DG - F)с + f * DG.

Заменив в уравнении F на / DG, получим:

[33] d=(DG - f-DG)c + f-DG.

Теперь вынесем за скобки DG:

34] d = DqG (с - cf + f), следовательно,

[35].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Так Как DN = DG(1 — f), то.

[36].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Это и есть формула чистых депозитов, созданных банковской системой. Кредитная экспансия, вызванная банковской системой, из которой вымываются деньги, будет равна:

[37].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Приравняв в предыдущих формулах / к нулю, получим те же уравнения, что использовались до сих пор для определения общего объема депозитов и общего объема кредитной экспансии:

[38].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

И.

[39].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Теперь посмотрим, насколько уменьшится кредитная экспансия, если, как и ранее, d, = 1 000 000 д.е., а с = 0,1, притом что 15 % денежной массы вымывается из банковской системы, т. е. (/ = 0,15).

[40].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Следовательно, в банковской системе, где 15 % денежной массы вымывается за ее пределы, общая сумма депозитов составит 3 617 021 д.е., а не 10 000 000 д.е., как получается при / = 0.

Чистая кредитная экспансия будет равна.

х = 3 617 021 – 1 000 000 = 2 617 021,

А не 9 000 000 д.е., создаваемых при условии, что деньги не вымываются из системы. Поэтому, когда доля утечки денег больше нуля, способность банковской системы производить кредиты и создавать депозиты из ничего существенно снижается[264].

Поддержание резервов, превышающих минимальные требования.

Другое осложнение, вызывающее последствия, аналогичные рассмотренным в предыдущем разделе, возникает, когда банки поддерживают денежные запасы, превышающие минимальные требования. Эта тенденция проявляется на определенных стадиях экономического цикла, когда банки начинают вести себя осмотрительнее, или вынуждены увеличивать резервы ввиду нехватки достаточно кредитоспособных заемщиков, желающих получить кредит, или по обеим причинам. Так происходит, например, в фазах экономического спада, которые следуют за кредитной экспансией. Как бы то ни было, поддержание резервов наличности, превышающих необходимый уровень, снижает способность системы к кредитной экспансии точно так же как /, т. е. процент денег, вымывающихся из банковской системы[265].

Разные резервные требования для разных видов депозитов.

И, наконец, можно рассмотреть еще одну проблему, которая связана с тем, что во многих странах резервные требования по депозитам до востребования отличаются от резервных требований по срочным депозитам, несмотря на то что, как нам известно, последние на практике часто являются истинными депозитами до востребования. Для депозитов обоих видов можно вывести рассмотренные нами выше формулы, однако их сложность перевешивает ту дополнительную пользу, которую они могли бы принести нашему анализу, поэтому мы решили обойтись без них[266].

7. Параллели между созданием депозитов и выпуском необеспеченных банкнот.

Экономический анализ эмиссии необеспеченных банкнот, т. е. операции, которая возникла много позже, чем открытие банковского дела с частичным резервированием, не относится к главным задачам данной книги[267]. Однако рассмотрение некоторых деталей бухгалтерских и юридических аспектов эмиссии необеспеченных банкнот может быть полезным, поскольку, как мы покажем, вызываемые им последствия не тождественны последствиям, к которым ведет создание банками кредитов и депозитов из ничего.

Представим, что банковское дело еще только-только начало развиваться и банки действуют как истинные хранители денег, как это предусматривается договором иррегулярной поклажи. Пока соблюдаются всеобщие принципы права, исследованные нами в главах 1–3, банки будут принимать денежные единицы (обычно золотые монеты или другой тип товарных денег) и держать их в своих хранилищах, а в обмен на них будут выдавать вкладчикам депозитные сертификаты, расписки или банкноты на всю сумму вклада. Банк, который корректно исполняет свои обязательства, сделает в бухгалтерском регистре следующую запись:

(54) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозитные расписки или банкноты 1 000 000

Если банк в течение длительного времени полностью выполняет свои обязательства и люди ему полностью доверяют, они, несомненно, постепенно начнут использовать эти банкноты (депозитные расписки или квитанции, которые банк выпускает в обмен на депонированные денежные единицы), как если бы это были сами единицы товарных денег, превращая таким образом банкноты в денежные единицы (или, по терминологии Мизеса, в совершенные заместители денег). Учитывая, что деньги представляют собой настоящие блага, которые нужны людям и используются ими лишь как средство обмена, а не для потребления, то, если вкладчики доверяют банку, использование банкнот в качестве денег может продолжаться неопределенно долго (им не нужно будет идти в банк и изымать денежные единицы, отданные на хранение). При возникновении такой ситуации банкиры могут соблазниться выпуском депозитных расписок на сумму, превышающую сумму денежных единиц, реально принятых на хранение. Ясно, что, поддавшись этому искушению, банкиры нарушают универсальный принцип права и совершают не только преступление фальшивомонетничества (выпуская поддельную депозитную расписку, не обеспеченную соответствующим вкладом), но и преступление мошенничества, так как представляют в качестве средства платежа документ, который в действительности не имеет обеспечения[268]. Однако если люди испытывают к банку достаточное доверие и банкир по своему опыту знает, что коэффициент резервирования с = 0,1 позволяет ему выполнять свои обязательства при обычных обстоятельствах, он сможет выпустить в девять раз больше поддельных депозитных расписок или банкнот. Соответствующая бухгалтерская запись будет выглядеть следующим образом:

(55) Банк А.

Дебет Кредит
9 000 000 Кредиты Банкноты 9 000 000

Мы предположили, что банк использует поддельные банкноты для предоставления кредитов, но он может использовать их в любых целях — в частности, для приобретения любых иных активов (например роскошного офиса) или просто для оплаты ежедневных расходов. Если банк использует банкноты для предоставления кредитов, его баланс будет иметь следующий вид.

(56) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Банкноты 10 000 000
Кредиты 9 000 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

Если люди доверяют банку, заемщики согласятся получать кредиты в банкнотах, которые будут обращаться, как если бы они были деньгами. В этих условиях банкир может даже с достаточным основанием подумать, что никто не вернет эти банкноты в банк, чтобы изъять деньги, переданные на хранение. В тот момент, когда банкир решает, что дело обстоит именно так, его суждение может выразиться в бухгалтерской проводке, отождествляющей 9 000 000 поддельных банкнот, выпущенных в обращение банком, с частью годовой прибыли, которую банкир может свободно присвоить. При этом будут сделаны следующие бухгалтерские записи:

(57) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Банкноты 1 000 000
9 000 000 Кредиты Банкноты 9 000 000
9 000 000 Банкноты Прибыль 9 000 000

Эти проводки отражают тот факт, что банкир уверен: ему никогда не придется возвращать соответствующую сумму, так как его банкноты обращаются в качестве денег. Баланс банка будет выглядеть следующим образом:

(58) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Банкноты 1 000 000
Кредиты 9 000 000 Прибыль (собственные средства) 9 000 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

По этому балансу можно сделать вывод о том, что, когда банкноты приобретают природу денежных единиц, люди больше не возвращают их в банк, чтобы изъять деньги, переданные на хранение, так как банкноты свободно обращаются и сами считаются деньгами. В колонке пассивов числится лишь 1 000 000 выпущенных банкнот, так как десяти процентов достаточно, чтобы исполнять обычные запросы на их размен. Следовательно, этот баланс равносилен признанию в мошенничестве, совершаемом банком, когда он выпускает банкноты на сумму, превышающую сумму денег, принятых на хранение. Банкиры никогда не отражают в своих бухгалтерских регистрах выпуск необеспеченных банкнот, так как это полностью раскрыло бы совершаемое ими мошенничество. Своими обманными действиями они наносят ущерб третьим лицам, чьи деньги теряют ценность из-за увеличения предложения денег, не говоря уже об экономических кризисах и спадах, чье воздействие будет рассмотрено ниже. Тем не менее последний баланс гораздо честнее в том смысле, что он по крайней мере показывает маневр банкира и то, что выпуск необеспеченных банкнот представляет собой бездонный источник финансирования, позволяющий банкирам присваивать огромные богатства.

Читатель, разумеется, заметил, что записи с (54) по (56) идентичны тем, которые мы рассматривали, изучая депозиты. Действительно, природа необеспеченных банкнот тождественна природе вторичных депозитов, и те и другие оказывают одно и то же экономическое воздействие. Они фактически представляют одну и ту же операцию, и как результат — идентичность бухгалтерских записей.

Оба занятия (создание депозитов и эмиссия банкнот) генерируют значительные активы для банков, постепенно отнимающих это богатство у всех участников рынка посредством процесса, который рыночные агенты не могут ни понять, ни идентифицировать, — процесса, который ведет к малозаметному снижению покупательной способности денежных единиц, используемых в данном обществе. Кредитная экспансия осуществляется в форме создания новых депозитов или банкнот, а так как с субъективной точки зрения публики они считаются деньгами, то при нормальных условиях они никогда не будут изъяты. Таким способом банки присваивают огромные богатства, которые они с бухгалтерской точки зрения гарантируют депозитами или банкнотами, что позволяет маскировать тот факт, что экономически банки являются единственными бенефициарами, де-факто получающими всю выгоду от этих активов. Таким образом, они нашли неисчерпаемый источник финансирования, которого от них, по всей вероятности, и не потребуют вернуть, — «заем», который они никогда не должны возвращать (т. е. по сути дела «дар»). С экономической точки зрения, теми, кто извлекает выгоду из этих чрезвычайных обстоятельств, являются банкиры и другие связанные с ними экономические агенты. Они обладают огромными возможностями по созданию денег и постоянно используют их для наращивания своих активов, открытия новых офисов, найма новых работников и т. д. Кроме того, им удается действовать относительно скрытно от подавляющей части публики (в том числе экономистов), обеспечивая созданные ими кредиты записями по счетам обязательств (счету депозитов или счету банкнот), не отражающими их реального собственного капитала. Короче говоря, банкиры нашли свой «философский камень» (весьма похожий на тот, поисками которого занимались в Средние века), позволяющий им создавать новые денежные единицы из ничего и генерировать скрытое богатство, при этом обманывая и причиняя ущерб третьим сторонам, вовлеченным в этот процесс.

В бухгалтерских регистрах собственниками этого богатства формально признаются вкладчики, но на деле оно не принадлежит никому (однако, говоря экономически, оно принадлежит самим банкирам). Выше мы уже упоминали, что осознание этого факта является основой нашей аргументации в последней главе, где мы предлагаем план реформирования банковской системы. Богатство, постепенно накопленное банками, может и должно быть возвращено гражданам. Через процесс приватизации оно должно быть доступно для использования в целях огромной общественной значимости (например, для помощи в оплате национального долга или для перехода к частной системе социального страхования, основанной на инвестициях).

Теперь параллели между эмиссией необеспеченных банкнот и кредитной экспансией, обеспеченной вторичными депозитами, созданными из ничего, становятся очевидными. Действительно, все аргументы, предложенные на предыдущих страницах, сохраняют истинность для банкнот точно так же, как и для депозитов до востребования. Отметив это, рассмотрим вкратце несколько бухгалтерских проводок. К примеру, когда предоставляются кредиты, обеспеченные банкнотами:(59).

Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Банкноты 1 000 000
900 000 Банкноты Банкноты 900 000

В этом случае банк предоставляет кредиты из ничего, просто выпуская «фальшивые» банкноты и отдавая их заемщикам. В худшем случае, если эти заемщики возвращают банку банкноты для того, чтобы изъять из хранилищ единицы товарных денег, банковский баланс будет выглядеть так:

(60) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 100 000 Банкноты 1 000 000
Кредиты 900 000 Банкноты 900 000
Всего активов 1 900 000 Всего пассивов 1 900 000

Если предположить, что заемщики платят эти деньги другим людям, которые в конце концов отнесут их в другой банк, — например, в банк В, который также выпускает необеспеченные банкноты, — то банк В, сделает следующие бухгалтерские записи:

(61) Банк В.

Дебет Кредит
900 000 Денежные средства Банкноты 900 000
810 000 Банкноты Банкноты 810 000

Баланс банка В будет выглядеть следующим образом:

(62) Банк В Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 90 000 Банкноты 900 000
Кредиты 810 000
Всего активов 900 000 Всего пассивов 900 000

Так этот процесс продолжается и распространяется по всей системе. Если коэффициент резервирования с = 0,1, а k = 0, то система, как нам известно, может создать из ничего денежных единиц в форме банкнот, не обеспеченных деньгами (золотом или иным видом товарных денег), в объеме 9 000 000 д.е.:

[41].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Оба занятия (создание депозитов и эмиссия банкнот) генерируют значительные активы для банков, постепенно отнимающих это богатство у всех участников рынка посредством процесса, который рыночные агенты не могут ни понять, ни идентифицировать, — процесса, который ведет к малозаметному снижению покупательной способности денежных единиц, используемых в данном обществе. Кредитная экспансия осуществляется в форме создания новых депозитов или банкнот, а так как с субъективной точки зрения публики они считаются деньгами, то при нормальных условиях они никогда не будут изъяты. Таким способом банки присваивают огромные богатства, которые они с бухгалтерской точки зрения гарантируют депозитами или банкнотами, что позволяет маскировать тот факт, что экономически банки являются единственными бенефициарами, де-факто получающими всю выгоду от этих активов. Таким образом, они нашли неисчерпаемый источник финансирования, которого от них, по всей вероятности, и не потребуют вернуть, — «заем», который они никогда не должны возвращать (т. е. по сути дела «дар»). С экономической точки зрения, теми, кто извлекает выгоду из этих чрезвычайных обстоятельств, являются банкиры и другие связанные с ними экономические агенты. Они обладают огромными возможностями по созданию денег и постоянно используют их для наращивания своих активов, открытия новых офисов, найма новых работников и т. д. Кроме того, им удается действовать относительно скрытно от подавляющей части публики (в том числе экономистов), обеспечивая созданные ими кредиты записями по счетам обязательств (счету депозитов или счету банкнот), не отражающими их реального собственного капитала. Короче говоря, банкиры нашли свой «философский камень» (весьма похожий на тот, поисками которого занимались в Средние века), позволяющий им создавать новые денежные единицы из ничего и генерировать скрытое богатство, при этом обманывая и причиняя ущерб третьим сторонам, вовлеченным в этот процесс.

В бухгалтерских регистрах собственниками этого богатства формально признаются вкладчики, но на деле оно не принадлежит никому (однако, говоря экономически, оно принадлежит самим банкирам). Выше мы уже упоминали, что осознание этого факта является основой нашей аргументации в последней главе, где мы предлагаем план реформирования банковской системы. Богатство, постепенно накопленное банками, может и должно быть возвращено гражданам. Через процесс приватизации оно должно быть доступно для использования в целях огромной общественной значимости (например, для помощи в оплате национального долга или для перехода к частной системе социального страхования, основанной на инвестициях).

Теперь параллели между эмиссией необеспеченных банкнот и кредитной экспансией, обеспеченной вторичными депозитами, созданными из ничего, становятся очевидными. Действительно, все аргументы, предложенные на предыдущих страницах, сохраняют истинность для банкнот точно так же, как и для депозитов до востребования. Отметив это, рассмотрим вкратце несколько бухгалтерских проводок. К примеру, когда предоставляются кредиты, обеспеченные банкнотами:

(59) Кредит Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Банкноты 1 000 000
900 000 Банкноты Банкноты 900 000

В этом случае банк предоставляет кредиты из ничего, просто выпуская «фальшивые» банкноты и отдавая их заемщикам. В худшем случае, если эти заемщики возвращают банку банкноты для того, чтобы изъять из хранилищ единицы товарных денег, банковский баланс будет выглядеть так:

(60) Банк А Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 100 000 Банкноты 1 000 000
Кредиты 900 000 Банкноты 900 000
Всего активов 1 900 000 Всего пассивов 1 900 000

(61) Банк В.

Если предположить, что заемщики платят эти деньги другим людям, которые в конце концов отнесут их в другой банк, — например, в банк В, который также выпускает необеспеченные банкноты, — то банк В, сделает следующие бухгалтерские записи:

Дебет Кредит
900 000 Денежные средства Банкноты 900 000
810 000 Банкноты Банкноты 810 000

Баланс банка В будет выглядеть следующим образом:

(62) Банк В Баланс.

Актив Пассив
Денежные средства 90 000 Банкноты 900 000
Кредиты 810 000
Всего активов 900 000 Всего пассивов 900 000

Так этот процесс продолжается и распространяется по всей системе. Если коэффициент резервирования с = 0,1, а k = 0, то система, как нам известно, может создать из ничего денежных единиц в форме банкнот, не обеспеченных деньгами (золотом или иным видом товарных денег), в объеме 9 000 000 д.е.:

[41] d(1 — c)/c = 1 000 000 * 0,9/0,1 = 9 000 000.

Тот же результат был бы получен для случая монополистического банка, пользующегося доверием и ведущего дела со всеми при коэффициенте резервирования c = 0,1 и k = 1. В этом случае кредитная экспансия x будет равна:

[42] x = d(1-c)/(1 + k(c — 1)).

Что при k = 1 превращается в равенство.

x = d(1-c)/c.

(банкнот, произведенных из ничего).

Если предположить, что все банки выпускают банкноты одновременно и получают одну и ту же долю новых начальных денежных единиц, то для поддержания своих резервов наличности в неприкосновенности отдельный банк сможет произвести банкнот на сумму.

d(1-c)/c.

Это та же формула, которую мы применяли для депозитов. Будут сделаны следующие проводки:

(63) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Банкноты 1 000 000
9 000 000 Банкноты Банкноты 9 000 000

Мы могли бы воспроизвести все бухгалтерские записи для более общего случая, когда k > 0 (в нашем предыдущем примере k = 0,2). Если с = 0,1, то для каждых 1 000 000 д.е., полученных банком, он сможет создать из ничего новых банкнот на сумму.

[43] d(1-c)/(1 + k(c — 1)).

То есть банк будет способен создать 1 097 560 д.е. в форме необеспеченных банкнот. Мы могли бы повторять один за другим результаты, полученные нами для банковских депозитов, из чего следует, что между выпуском необеспеченных банкнот и расширением из ничего банковского кредита, обеспеченного кредитами, созданными из ничего, нет разницы. Единственное существенное различие коренится в правовой природе этих процессов, так как, согласно всеобщим принципам права, выпуск необеспеченных банкнот подразумевает фальшивомонетничество и мошенничество, а договор денежного банковского депозита — всего лишь присвоение.

Тем не менее существуют некоторые различия в способах выполнения этих действий. Банкноты принимают форму обязательства на предъявителя, и каждая из них имеет определенный номинал, что позволяет передавать банкноты от одного человека к другому без необходимости для банка отражать это в своих бухгалтерских регистрах (снижая операционные издержки банка). В отличие от этого преимущество депозитов в том, что клиенты могут написать на чеке любую нужную им сумму без необходимости передавать число банкнот, соответствующее этой сумме. Неудобство же состоит в том, что банкир должен сопровождать проводимые сделки и записывать их в своих регистрах.

И все же, отвлекаясь от юридических и формальных различий, с экономической точки зрения две эти операции в сущности тождественны и вызывают одни и те же последствия. Однако ниже мы увидим, что в начале развития теории денег ученые признавали безнравственность только в отношении создания необеспеченных банкнот и причиняемый ими тяжкий ущерб. Изначально они не осознавали и не реагировали на тот факт, что расширенное создание кредитов, обеспеченных депозитами, созданными из ничего, имеет те же самые последствия. Это объясняет, почему Закон Пиля от 19 июня 1844 г., заложивший основы современных банковских систем, запретил эмиссию необеспеченных банкнот, но все же потерпел провал, не достигнув своих целей — кредитно-финансовой устойчивости и полной ясности и защиты прав собственности граждан в сфере банковского дела. Причиной неудачи стала неспособность законодателей осознать, что банковские депозиты с частичным резервированием имеют такую же природу и экономические последствия, что и необеспеченные банкноты. В итоге закон не запретил банковского дела с частичным резервированием и позволил продолжить вековую практику «эмиссии» необеспеченных (вторичных) депозитов. В действительности, вторичные депозиты предшествовали фидуциарной эмиссии банкнот, но по причине того, что природа депозитов оказалась более сложной для понимания, был запрещен лишь выпуск необеспеченных банкнот. Договор денежного банковского депозита с частичным резервированием сегодня все еще законен, даже при том что он имеет ту же самую экономическую природу и вызывает те же самые вредные последствия, что и эмиссия необеспеченных банкнот, запрещенная в 1844 г. Законом Пиля[269].

8. Процесс сжатия кредита.

Одна из центральных проблем, которые ставит процесс кредитной экспансии и создания депозитов из ничего, и, таким образом, договора банковского депозита, подразумевающего частичное резервирование, состоит в том, что, поскольку в реальной экономике этот процесс неизбежно развязывает силы, действующие противоположно воздействию кредитной экспансии, он также высвобождает силы, приводящие к параллельному процессу ужесточения, или сжатия, кредита. Ceteris paribus любое из нижеперечисленных событий свидетельствует о том, что этот процесс был запущен:

А) уменьшение первичных вкладов;

Б) усиление желания публики держать деньги вне банковской системы (рост показателя f);

В) демонстрация банками большего «благоразумия», проявляющегося в резком повышении коэффициента резервирования с, чтобы иметь возможность выполнить свои обязательства при росте среднего числа запросов на изъятие вкладов;

Г) внезапный рост погашения кредитов, не компенсируемый ростом выдачи кредитов;

Д) рост числа заемщиков, неспособных вернуть кредит, т. е. увеличение количества дефолтов.

Во-первых, понятно, что если из первичного банковского вклада (скажем, из нашего примера в 1 000 000 д.е.) изымается некоторая сумма, то все созданные кредиты и депозиты, упомянутые в предыдущих примерах, исчезнут в ходе цепной реакции, которая закончится меньшим объемом кредитов и депозитов. Если предположить, что с = 0,1 и k = f = 0, то уменьшение кредитов и депозитов составит 9 000 000 д.е., что подразумевает существенное сокращение денежной массы, которая упадет до 1/10 предшествующего объема. Итог — резкая дефляция, или уменьшение количества денег в обращении, ведущая к снижению цен на товары и услуги, что в краткосрочной и среднесрочной перспективе еще более усугубляет спад, спровоцированный всеми процессами, сопутствующими кредитной экспансии.

Во-вторых, желание публики держать деньги за пределами банковской системы вызывает те же эффекты. Это стимулирует увеличение f и снижение способности банков расширять кредит, что, в свою очередь, вызывает спад и денежное сжатие.

В-третьих, решение банков быть более «благоразумными» и увеличить коэффициент резервирования также ведет к сжатию.

В-четвертых, выплата кредитов также вызывает дефляционные эффекты, когда новые кредиты не предоставляются в объеме, достаточном по крайней мере для того, чтобы заместить выплаченные. Рассмотрим эту возможность подробнее. Начнем с того, что представим банк, у которого с = 0,1, k = 0 и f = 0, — банк, чьи заемщики выплатили взятые кредиты. Бухгалтерские проводки и баланс при предоставлении кредитов были следующими.

(64) Банк А.

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства Депозиты до востребования 1 000 000
900 000 Кредиты Депозиты до востребования 900 000
900 000 Депозиты до востребования Денежные средства 900 000

(65) Банк А Баланс (с = 0,1; /с = 0; f = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 100 000 Депозиты до востребования 1 000 000
Кредиты 900 000
Всего активов 1 000 000 Всего пассивов 1 000 000

В предыдущих примерах мы видели создание через банковскую систему новых кредитов и депозитов на сумму 9 000 000 д.е. В случае когда заемщики возвращают кредиты, последние две бухгалтерские записи гасятся следующим образом:

(66) Банк А.

Дебет Кредит
900 000 Денежные средства Депозиты до востребования 900 000
900 000 Депозиты до востребования Кредиты 900 000
Теперь баланс банка А выглядит так:

(67) Банк А Баланс (с = 0,1; /с = 0; f = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования 1 000 000
Всего активов 1 000 000 Всего пассивов 1 000 000

На языке экономической теории это означает что с точки зрения индивидуального банка денежное предложение снизилось на 900 000 д.е.: с 1 900 000 д.е. в момент предоставления кредитов (1 000 000 д.е. на депозитах и 900 000 д.е. в деньгах, переданных заемщикам) до 1 000 000 д.е., оставшихся после того, как кредиты были возвращены. Поэтому с точки зрения изолированного банка предложение денег уменьшилось.

С учетом того, что все банки расширяют кредит и получают первичные депозиты одновременно, мы уже знаем, что каждый банк сможет поддерживать постоянные резервы наличности и предоставлять кредиты в сумме, кратной его резервам. Следовательно, баланс любого банка — например банка А, — будет выглядеть следующим образом:

(68) Банк А Баланс (с = 0,1; k = 0; f = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования 10 000 000
Кредиты 9 000 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

Если все заемщики банка возвращают взятые кредиты путем выписывания чека, банковский баланс приобретет следующий вид:

(69) Банк А Баланс (с = 0,1; /с = 0; f = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования 1 000 000
Всего активов 1 000 000 Всего пассивов 1 000 000 д.е.

Этот баланс ясно отражает уменьшение денежных запасов на 9 000 000 д.е., или сжатие кредита. Идентичное уменьшение последует в случае одновременного возврата кредитов в изолированных банках, как в записях (66) и (67), посредством того же процесса, что показан в табл. 4–2.

В-пятых, если кредиты теряют свою ценность в результате неудачи проекта, в котором они были задействованы, то соответствующий банк может отразить этот факт как убыток, как показано здесь:

(70) Банк А.

Дебет Кредит
9 000 000 Убытки по невозврату кредитов (расходы) Кредиты 9 000 000

Банковский баланс при этом будет выглядеть так:

(71) Банк А Баланс (с = 0,1; /с = 0; f = 0).

Актив Пассив
Денежные средства 1 000 000 Депозиты 10 000 000
Убытки за год 9 000 000
Всего активов 10 000 000 Всего пассивов 10 000 000

Если сравнить этот баланс с балансом (69), то можно увидеть, что в обоих случаях банк сохраняет один и тот же объем резервов наличности, однако при одном весьма существенном различии: в балансе (71) в графе «Обязательства» отражены 10 000 000 д.е. депозитов, а в балансе (69) — 1 000 000 д.е. Иными словами, формально банк является банкротом. Однако, пока вкладчики сохраняют доверие к банку, снижения денежного предложения не произойдет. Так как никто не требует 9 000 000 д.е. вторичных депозитов, созданных из ничего, банкиры могут рассматривать эти суммы даже как часть годовой прибыли, чтобы компенсировать убытки по невыплате кредитов в 9 000 000 д.е. и оставить баланс таким, как в записи (69)[270]. Однако в условиях дефляции эта ситуация очевидным образом гораздо опаснее, чем та, что возникает при выплате кредита: прежде чем прийти к этой ситуации, банки будут жестко ограничивать выдачу новых кредитов (ужесточая критерии их предоставления), ускоряя дефляционный процесс. Если же принятые ими меры не помогут избежать невыплаты кредитов и риска разорения, то они окажутся на грани потери доверия вкладчиков, которые могут вынудить их приостановить платежи и/или объявить о банкротстве, а в этом случае будет изъят даже первоначальный вклад 1 000 000 д.е., внесенный наличными деньгами, что угрожает самому существованию всей банковской системы.

В обычных условиях кредитного сжатия или дефляции, подобных описанным нами, не происходит, потому что, когда клиент одного банка возвращает кредит, эта сумма компенсируется другим кредитом, предоставляемым другим банком. Даже внутри одного и того же банка всегда делается попытка заместить выплаченный кредит новым. К тому же в нормальных условиях банк может рассматривать задолженность по выплатам просто как одну из статьей издержек. Важнейшая проблема, связанная со сжатием кредита (ее мы рассмотрим в следующих главах), состоит в том, что сам процесс кредитной экспансии, основанной на частичном резервировании, неизбежно запускает предоставление кредитов, не поддержанных добровольными сбережениями, вызывая межвременную рассогласованность, которая, в свою очередь, является результатом искажения информации, которую банковская система сообщает предпринимателям, получающим кредиты, произведенные системой из ничего. Предприниматели ввязываются в инвестиционные проекты, как будто в обществе увеличились реальные сбережения, когда на деле этого не происходит. Результатом становится искусственная экономическая экспансия, или «бум», посредством процессов, которые будут исследованы в следующей главе, неизбежно вызывающий коррекцию в форме кризиса и экономического спада. Тем самым подводится итог негативным воздействиям, которые оказывает на реальную экономику финансовая практика расширения кредита путем эмиссии фидуциарных средств обращения (депозитов).

Кризис и экономический спад показывают, что весьма значительное число инвестиционных проектов, финансируемых созданными банками новыми кредитами, убыточны, так как они не соответствуют истинным желаниям потребителей. Поэтому множество инвестиционных проектов заканчивается неудачей, что в конечном счете оказывает сильное влияние на банковскую систему. О вредных последствиях свидетельствует широкое распространение погашения кредитов многими деморализованными предпринимателями, подсчитывающими свои убытки и ликвидирующими ошибочные инвестиционные проекты (что вызывает дефляцию и сжатие кредита). На это также указывает тревожный и нетипичный рост просроченных задолженностей по выплатам кредитов (что негативно сказывается на платежеспособности банков). Подобно тому как денежная масса росла в соответствии с банковским мультипликатором, экономическая экспансия, вызванная созданием кредитов из ничего, в конце концов вызывает эндогенный спад, который в форме широкого распространения досрочной выплаты кредитов и увеличения объема просроченных задолженностей по выплатам кредитов существенно уменьшает денежную массу. Поэтому банковская система с частичным резервированием производит крайне эластичную денежную массу, которая легко «растягивается», но затем должна так же легко сжаться, оказывая соответствующее влияние на экономическую активность, которая циклически проходит через последовательные стадии подъема и спада. «Маниакально-депрессивный» характер экономической активности со всеми ее тяжелыми и болезненными социальными издержками, вне всяких сомнений, является наиболее пагубным и разрушительным воздействием, оказываемым на общество современной банковской системой (в нарушение общих принципов права основанной на частичном резервировании).

Короче говоря, экономические трудности клиентов банка как одно из неизбежных последствий всей кредитной экспансии приводят к невозможности выплаты множества кредитов, тем самым еще больше ускоряя сжатие кредита (процесс, противоположный экспансии). Более того, как в одном из наших бухгалтерских примеров, в итоге банк может полностью разориться, и в этом случае выпущенные им банкноты и депозиты (которые как нам известно, экономически эквивалентны) потеряют всю свою ценность, усугубляя денежное сжатие. (Уменьшение денежной массы составит не 9 000 000 д.е., как в случае погашения кредитов, а все 10 000 000 д.е., т. е. включая лежащий в банке первичный депозит на 1 000 000 д.е.) Причем появления проблем с платежеспособностью у одного банка достаточно, чтобы посеять панику среди клиентов всех остальных банков, что приведет их, одного за другим, к приостановке платежей с трагическими экономическими и финансовыми последствиями.

Более того, необходимо отметить, что даже если публика продолжает доверять банкам (несмотря на их неплатежеспособность), и даже если центральный банк, специально созданный для таких ситуаций, обеспечивает всю ликвидность, необходимую для уверения вкладчиков в том, что их депозиты полностью защищены, — то неспособность компенсировать возврат кредитов выдачей новых инициирует процесс сжатия кредита, который возникает стихийно, когда темпы погашения кредитов опережают темпы выдачи новых. Это явление характерно для периодов рецессии. Когда клиенты не выполняют обязательств по взятым кредитам, банки становятся осторожнее в предоставлении новых. Следовательно, естественное нежелание деморализованной публики обращаться за предоставлением кредитов усиливается большей осмотрительностью и строгостью банков при рассмотрении кредитных заявок. К тому же банкиры считают падение доходности и стоимости своих активов результатом невыплаты кредитов и потому пытаются быть еще более осторожными и при прочих равных условиях увеличивать резервы наличности путем повышения коэффициента резервирования, что только усиливает эффект сжатия. И, наконец, банкротства и фрустрация, возникающие из невозможности исполнить обязательства по отношению к банкам, усиливают деморализацию экономических агентов и укрепляют их решимость избегать новых инвестиционных проектов, финансируемых за счет банковского кредита. Действительно, множество предпринимателей в конце концов осознают, что поддались неоправданному оптимизму фазы расширения в значительной степени из-за чрезмерно щедрых условий кредита, предлагаемых банкирами вначале, и предприниматели правы, приписывая этой легкости ошибки своих суждений[271]. В итоге они решают не совершать те же ошибки снова. (Будет их попытка исправить ситуацию успешной или нет и запомнят ли эти предприниматели на будущее неприятный опыт, приобретенный на стадии спада, — отдельный вопрос, который мы рассмотрим в следующей главе.).

Итак, мы видели, что банковская система с частичным резервированием может сжимать и резко уменьшать денежную массу так же легко, как она расширяет кредит и увеличивает денежное предложение. Иными словами, система производит эластичный и крайне хрупкий запас денег, подверженный резким судорожным изменениям, смягчить или остановить которые очень тяжело, если вообще возможно. Такая денежно-кредитная и банковская система контрастирует с неэластичными системами (например, той, что сочетает классический золотой стандарт с требованием 100 %-ного резервирования), которые не допускают непропорционального расширения денежной массы: ведь ежегодный рост мирового производства золота в последние века составлял 1–2 % в год. Более того, они предлагают следующие преимущества: неэластичность системы (ведь золото не подвержено разрушению и на протяжении истории в мире накоплен крайне негибкий запас этого металла) не допускает ни резкого спада, ни, что логично, кредитного или денежного сжатия, истощающих экономику, в противоположность сегодняшней ситуации, за которую в ответе существующая банковская система[272].

Глава 5. Кредитная экспансия банков и ее влияние на экономическую систему.

В предыдущей главе мы выяснили, каким образом договор денежного банковского вклада с частичным резервированием приводит к созданию новых денег (депозитов), и как они вливаются в экономическую систему в форме новых кредитов, не обеспеченных естественным увеличением добровольных сбережений, т. е. в форме кредитной экспансии. В этой главе мы сосредоточимся на воздействии кредитной экспансии на экономическую систему. Мы проанализируем искажения, возникающие в ходе экспансии: ошибки инвестирования, сжатие кредита, банковские кризисы и, в конечном итоге, безработицу и экономические спады. Однако прежде всего необходимо подробно исследовать теорию капитала и производственную структуру реальной экономики, так как их ясное понимание весьма существенно для постижения процессов, запускаемых на рынке банковскими кредитами, не обеспеченными предварительным увеличением добровольных сбережений. Наш анализ покажет, что интересующая нас правовая концепция (договор денежного банковского депозита с частичным резервированием) наносит огромный ущерб множеству субъектов рынка и обществу в целом, поскольку именно в ней коренится причина периодических экономических спадов. Кроме того, будет показано, что поскольку кредитная экспансия ведет к экономическому и банковскому кризису, она делает «закон больших чисел» неприменимым в банковском деле, что приводит к технической невозможности гарантировать завершение банками операций с частичным резервированием [т. е. выплату вкладчикам депозитов, принятых на хранение банком. — Науч. ред]. Этот факт приобретает большое значение в свете неизбежного возникновения центрального банка как кредитора последней инстанции, что будет подробно описано в следующей главе. Мы начнем с объяснения процессов, которые стихийно запускаются внутри экономической системы, когда новые кредиты возникают из добровольного увеличения реальных сбережений в обществе. После этого будет проще понять — по контрасту и в сравнении с этим процессом, — что происходит, когда в ходе кредитной экспансии банки создают кредиты из ничего.

1. Основы теории капитала.

В этом разделе будут рассмотрены основные положения теории капитала, существенные для понимания влияния, оказываемого кредитной экспансией на экономическую систему[273]. Начнем с рассмотрения субъективистской концепции человеческой деятельности как последовательности производственных стадий, предназначенных для достижения цели.

Человеческая деятельность как последовательность субъективных этапов.

Начнем с определения человеческой деятельности как любого обдуманного поведения[274]. Человек действует, чтобы достичь неких целей, которые, по его мнению, важны. Термин ценность указывает на степень интенсивности субъективной оценки, которую субъект деятельности приписывает своей цели, а термин средства обозначает все, что он субъективно считает пригодным для их достижения. Полезность представляет собой производимую субъектом деятельности субъективную оценку средств относительно ценности цели, которой, как он полагает, эти средства помогут достичь. Средства по определению должны характеризоваться относительной редкостью: если действующий субъект не рассматривает их как таковые в свете своих целей, то при планировании деятельности он вообще не будет учитывать их в своих расчетах. Цели и средства не «даны» (т. е. не являются исходными данными), а представляют собой результат фундаментальной предпринимательской деятельности людей — деятельности, заключающейся в создании, открытии или просто осознании того, какие цели и средства имеют значение для действующего субъекта в каждом из наборов конкретных обстоятельств времени и места, в которых он оказывается. Когда действующий субъект решает, что обнаружил цели, которых стоит добиваться, он вырабатывает идею о доступных для него средствах достижения этих целей. Затем он (как правило, неявным образом) включает их в план деятельности, реализация которого представляет собой волевой акт.

Следовательно, план — это представляемая человеком мысленная картина различных будущих стадий, элементов и обстоятельств, из которых может состоять деятельность. План — это личная оценка человеком практической информации, которой он владеет и которую постепенно открывает в контексте каждого из видов деятельности. Более того, любое действие подразумевает непрерывный процесс индивидуального, или личного, планирования, в ходе которого человек непрерывно задумывает, пересматривает и изменяет свои планы по мере того, как он открывает и создает новую субъективную информацию о целях, которые он перед собой ставит, и о средствах, которые, как он полагает, имеются в его распоряжении и помогают ему в достижении этих целей[275].

Вся человеческая деятельность направлена на достижение цели, или потребительского блага, которое можно определить как благо, непосредственно и субъективно удовлетворяющее потребности действующего субъекта. Термин экономические блага первого порядка традиционно обозначает те потребительские блага, которые в особом, субъективном контексте каждого действия составляли цель, преследуемую субъектом действия в ходе его деятельности[276]. Достижение этих целей, т. е. потребительских благ, неизбежно предваряется рядом промежуточных стадий, представленных «экономическими благами более высокого порядка» (второго, третьего, четвертого и т. д.). Чем выше порядковый номер каждой стадии, тем дальше находится это благо от конечного потребительского блага.

Кроме того, вся человеческая деятельность совершается во времени, и здесь мы имеем в виду не детерминистский или ньютоновский смысл этого слова (т. е. просто физический или аналогичный ему), а употребляем его в субъективном смысле — т. е. мы имеем в виду субъективное восприятие времени действующим субъектом в контексте его деятельности. Согласно субъективистской концепции действующий субъект ощущает ход времени в своей деятельности — иными словами, в процессе осознания новых целей и новых средств, построения новых планов деятельности и выполнения различных стадий, из которых состоит каждое действие.

Действуя, люди на основании воспоминаний о прошлом неизбежно синтезируют новые представления и мысленные образы будущего относительно различных стадий процесса деятельности, которым они будут следовать. Будущее никогда не предопределено: действующий субъект представляет, создает и строит его шаг за шагом. Поэтому будущее всегда неопределенно, поскольку его лишь предстоит построить, и единственная его часть, находящаяся в распоряжении действующего субъекта, состоит из отдельных идей, мысленных образов или представлений. Последние он надеется реализовать путем выполнения стадий, которые, как он представляет, составят его личный процесс деятельности. Будущее открыто для любой творческой потенции человека, и в любой момент действующий субъект может изменить свои цели или разнообразить, перестроить, пересмотреть стадии тех процессов деятельности, в которые он вовлечен.

Следовательно, в экономической теории время неотделимо от человеческой деятельности. Невозможно представить деятельность, которая протекает вне времени, т. е. не занимает времени. Более того, субъект воспринимает ход времени в процессе деятельности, по мере того, как проходит через различные этапы. Человеческая деятельность, которая всегда направлена на достижение цели или на смягчение неудобства, неизменно занимает время в том смысле, что она требует реализации и выполнения ряда последовательных этапов. Поэтому действующего субъекта от достижения его цели отделяет временной период, соответствующий прохождению ряда последовательных этапов, составляющих процесс его деятельности[277].

Относительно субъективного взгляда действующего индивида на будущее всегда существует следующая тенденция: результат, или цель деятельности, становится более ценным при увеличении периода времени, требующегося для деятельности (т. е. при увеличении числа и сложности последовательных этапов, составляющих деятельность). Деятельность может приобрести большую субъективную ценность — по числу, продолжительности и сложности включенных в нее этапов — двумя способами: позволяя действующему субъекту достичь результатов, которые для него субъективно более ценны и которых он не может достичь посредством более коротких и менее сложных процессов, либо обеспечивая достижение большего количества результатов[278]. Легко понять экономический принцип, состоящий в том, что чем дольше длятся процессы человеческой деятельности, тем более ценные цели они преследуют. Действительно, в противном случае, т. е. если бы действующий субъект не присваивал более высокую ценность результатам более продолжительных действий, он никогда бы их не предпринял и выбрал бы вместо них более краткосрочные действия. Другими словами, действующий субъект отделен от цели некоторым временным отрезком (т. е. временем, необходимым для завершения набора этапов процесса деятельности). Таким образом, при прочих равных очевидно, что люди всегда будут стараться достигнуть своих целей как можно скорее и будут согласны отложить их достижение только в том случае, если субъективно полагают, что это будет способствовать достижению целей, имеющих большую ценность[279].

Теперь мы готовы обсудить логическое понятие временного предпочтения, которое устанавливает, что при прочих равных условиях действующий субъект предпочитает удовлетворять свои потребности или достигать своих целей как можно раньше. Иными словами, когда действующий субъект стоит перед двумя целями, имеющими для него одинаковую субъективную ценность, он всегда предпочтет ту, которая потребует меньше времени. Или, если сказать короче, при прочих равных «настоящие блага» всегда предпочтительней «будущих благ». Закон временного предпочтения — всего лишь иной способ выразить следующий важнейший принцип: в ходе своей деятельности любой действующий субъект старается достичь результатов деятельности как можно скорее, и от преследуемых целей его отделяет ряд промежуточных этапов, занимающих определенный отрезок времени. Следовательно, временное предпочтение — понятие не психологическое или физиологическое, а с необходимостью вытекает из присущей разуму всех людей логической структуры деятельности. Короче говоря, человеческая деятельность направлена на определенные цели, и для их достижения действующий субъект выбирает средства. Цель любого действия — это намерение действующего субъекта, а время есть то, что в любом действии отделяет действующего субъекта от его цели. Поэтому чем ближе по времени действующий субъект к своей цели, тем он ближе к тому, что представляет для него ценность. Описанная выше тенденция и только что объясненное нами временное предпочтение — просто два разных способа выразить одну и ту же реальность. Согласно первому из них, действующие субъекты осуществляют деятельность, требующую много времени, потому что таким образом ожидают достичь более ценных результатов, а в соответствии со вторым при прочих равных условиях действующие субъекты всегда предпочитают те блага, что ближе к ним по времени[280].

Следовательно, невозможно представить себе человеческое действие, к которому принцип временного предпочтения неприменим. Мир без временного предпочтения немыслим и абсурден: это означало бы, что люди будут предпочитать будущее настоящему, и цели, одна за другой, будут откладываться непосредственно перед самым их достижением, и потому никогда не будут достигнуты, а человеческая деятельность лишится смысла[281].

Капитал и капитальные блага.

Для определения промежуточных этапов любого процесса деятельности, которые действующее лицо субъективно рассматривает в качестве таковых, можно использовать термин капитальные блага. Иными словами, каждая промежуточная стадия процесса производства, в котором занят действующий субъект, является капитальным благом. Следовательно, такое определение капитальных благ полностью соответствует представленной выше субъективистской концепции экономической науки. Экономическая природа капитальных благ зависит не от их физических свойств, а от мнения действующего субъекта, полагающего, что это благо позволит ему достичь некоего этапа процесса деятельности или завершить его. Поэтому капитальные блага — просто промежуточная стадия, которую действующему субъекту, по его мнению, следует пройти, перед тем как достичь цели деятельности. Капитальные блага всегда следует помещать в телеологический контекст, важнейшими определяющими элементами которого являются цель, преследуемая действующим индивидом, и его субъективный взгляд на этапы, требующиеся для ее достижения[282].

Поэтому капитальные блага суть «экономические блага более высоких порядков», или факторы производства, которые субъективно материализуются на каждом промежуточном этапе конкретного процесса деятельности. Более того, капитальные блага возникают из слияния трех важнейших элементов: природных ресурсов, труда и времени, которые соединяются в предпринимательской деятельности, задуманной и осуществляемой людьми[283].

Необходимое условие производства капитальных благ — сбережение, т. е. отказ от немедленного потребления или его отсрочка. Действительно, в ходе деятельности действующий субъект может достигать последовательных и требующих все больше времени промежуточных стадий только в том случае, если вначале он пожертвовал возможностью предпринять действия, которые принесли бы непосредственный результат. Иными словами, он должен отказаться от потребления, т. е. от достижения непосредственных результатов, которые удовлетворяют текущие человеческие потребности. Чтобы проиллюстрировать эту важную концепцию, воспользуемся примером, с помощью которого Бём-Баверк объяснял процесс сбережений и инвестиций в капитальные блага, осуществляемый отдельным действующим субъектом в изолированной ситуации, подобно Робинзону Крузо на его острове[284].

Представим себе, что Робинзон Крузо только что прибыл на свой остров и проводит время, вручную собирая ягоды, свое единственное средство пропитания. Каждый день он посвящает все свои усилия собиранию ягод и ежедневно собирает достаточно, чтобы выжить, и еще чуть-чуть сверх этого. После нескольких недель такой диеты Робинзон Крузо делает предпринимательское открытие: при помощи деревянной палки длиной в несколько метров он сможет доставать выше и дальше, сильно бить по кустам и значительно быстрее собирать нужные ему ягоды. Проблема лишь в том, что, по его оценкам, понадобится пять полных дней, чтобы найти подходящее дерево, из которого получится такая палка, и затем изготовить ее, обрезав ветви, листья и сучки. На все это время он будет вынужден прервать сбор ягод. Если он решит сделать палку, он должен на время уменьшить потребление ягод и складывать остаток в корзину, пока не накопится достаточно для того, чтобы он мог прожить пять дней, т. е. расчетную длительность процесса изготовления деревянной палки. После планирования деятельности Робинзон Крузо решает осуществить ее, и, следовательно, вначале должен осуществить сбережение, накопив ягоды, которые он ежедневно собирает вручную, соответственно уменьшив свое потребление. Это явно означает, что он должен неизбежно пойти на жертву, которая, по его мнению, стоит усилий по сравнению с преследуемой им целью. Поэтому он решает на несколько недель уменьшить свое потребление, складывая остаток в корзину (иными словами, сберегать) до тех пор, пока не накопит столько, сколько, по его мнению, будет достаточно, чтобы прокормиться, пока он изготавливает палку.

Этот пример показывает, что всякий процесс инвестирования в капитальные блага требует предшествующих сбережений, т. е. уменьшения потребления, которое должно упасть ниже своего потенциального уровня[285]. Как только Робинзон Крузо накопит достаточно ягод, он затратит пять дней на поиски ветки и изготовление из нее деревянной палки. Что же он будет есть в те пять дней, которые займет изготовление палки, т. е. производственный процесс, заставляющий его оторваться от ежедневного сбора ягод? Он просто потребляет ягоды, накопившиеся в корзине за предыдущие несколько недель, когда он откладывал необходимую часть собранных ягод и испытывал некоторый голод. Таким образом, если расчеты Робинзона Крузо верны, то по прошествии пяти дней у него будет палка — капитальное благо, которое представляет собой промежуточную стадию, удаленную по времени (пятидневное сбережение) от непосредственного процесса производства ягод (вручную), которым он был занят до этого. Закончив изготовление палки, Робинзон Крузо может добраться до мест, недоступных для сбора ягод вручную, или сильнее трясти кусты, увеличив производство ягод в десять раз. В результате палка позволит ему тратить на сбор количества ягод, необходимого для выживания, 1/10 часть дня а остальное время отдыхать или начать преследовать следующие цели, которые для него значительно важнее досуга (построить хижину или охотиться на животных, чтобы разнообразить свою диету, или изготовить одежду).

Производственный процесс Робинзона Крузо, как и любой другой, определенно является результатом акта предпринимательского творчества, осознания действующим субъектом своей выгоды, т. е. того факта, что он может достичь более ценных целей посредством процессов, требующих более продолжительного времени (потому что они включают в себя больше стадий). Так деятельность, или производственные процессы, создает капитальные блага, которые суть лишь промежуточные экономические блага, появляющиеся в процессе деятельности, цель которой еще не достигнута. Действующий субъект пожелает пожертвовать непосредственным потреблением (т. е. делать сбережения) лишь в том случае, если будет считать, что тем самым он достигнет более ценимых им целей (в нашем случае это сбор в 10 раз большего количества ягод, чем он мог бы собрать вручную). Кроме того, Робинзон Крузо должен пытаться как можно лучше координировать свое поведение в настоящем с поведением в обозримом будущем. Точнее, он должен избегать приступать к процессу деятельности, который слишком продолжителен по сравнению с его сбережениями: для него будет настоящей трагедией, если ягоды закончатся (т. е. если он потребит все, что сберег) на полпути процесса создания капитального блага, а цель еще не будет достигнута. Он должен также воздержаться от сбережений, избыточных по отношению к его будущим инвестициям, потому что тем самым он без необходимости пожертвует своим непосредственным потреблением. Субъективная оценка Робинзоном Крузо его временного предпочтения в точности такова, что позволяет ему адекватно координировать или приспосабливать свое поведение в настоящем относительно будущих потребностей и будущего поведения. С одной стороны, тот факт, что его временное предпочтение не абсолютно, позволяет ему лишиться некоторой части текущего потребления на несколько недель с надеждой тем самым получить возможность изготовить палку. С другой стороны, то, что у него имеется временное предпочтение, объясняет тот факт, что он посвящает свои усилия лишь созданию такого капитального блага, на производство которого требуется ограниченное время и которое требует жертв и сбережений в течение ограниченного числа дней. Если бы у Робинзона Крузо не было временного предпочтения, ничто не удержало бы его от того, чтобы посвятить все силы постройке сразу же (что заняло бы у него, к примеру, самое меньшее месяц), план, который он не смог бы воплотить, не накопив сначала большого количества ягод. Поэтому он погиб бы голодной смертью, или его проект, не соответствующий сбережениям, был бы прерван. Во всяком случае важно понять, что именно реально сбереженные ресурсы (ягоды в корзине) позволяют Робинзону Крузо выжить в то время, которое он тратит на производства капитального блага и в течение которого он не собирает ягод. Даже при том что Робинзон Крузо, безусловно, при помощи деревянной палки собирает ягоды гораздо производительней, чем голыми руками, нет сомнений и в том, что процесс сбора ягод с помощью палки более длителен по времени, чем сбор ягод вручную. В результате сбережений и предпринимательской деятельности людей производственный процесс имеет тенденцию к увеличению по длине и продолжительности (т. е. усложняется и включает больше стадий). Чем длиннее и продолжительней становятся такие процессы, тем они более производительны.

В современной экономике, где множество экономических агентов одновременно исполняют различные функции, мы используем термин капиталист для обозначения экономического агента, чья функция состоит именно в сбережении, т. е. в потреблении меньшем, чем он создает или производит, и в предоставлении рабочим тех ресурсов, которые нужны им, чтобы жить, пока продолжается производственный процесс. (Робинзон Крузо тоже поступал подобно капиталисту, когда сберегал ягоды, позднее позволившие ему выжить в то время, пока он изготовлял деревянную палку.) Таким образом, делая сбережение, капиталист высвобождает ресурсы (потребительские блага), которые могут быть использованы для содержания работников, направляющих свои силы на производственные стадии, еще более отдаленные от конечного потребления, т. е. на производство капитальных благ. В отличие от примера с Робинзоном Крузо, в современной экономике процессы производства чрезвычайно сложны и крайне продолжительны по времени. Они включают в себя множество стадий, переплетенных друг с другом и разделенных на множество вторичных процессов, которые люди используют в постоянно предпринимаемых ими бесчисленных действиях.

Например, процесс производства автомобиля состоит из сотен и даже тысяч производственных стадий, требующих весьма продолжительного времени (вплоть до нескольких лет) от момента, когда автомобильная компания начинает проектировать транспортное средство (стадия, находящаяся дальше всех от конечного потребления), заказывает у поставщиков соответствующие материалы, пропускает эти материалы через сборочные линии, заказывает различные детали двигателя и отделки, и т. д., пока не придет к стадии, самой близкой к потреблению, т. е. к перевозке и к распределению по дилерам, разработке рекламных кампаний и к представлению и продажам автомобиля публике. Посещая завод, мы видим, что готовые автомобили появляются ежеминутно, но не следует ошибочно полагать, будто производственный процесс длится всего минуту. Следует понимать, что каждый автомобиль требует производственного процесса длиной в несколько лет — процесса, включающего множество стадий, начиная с придумывания и разработки модели и заканчивая моментом, когда автомобиль будет предложен его будущему гордому владельцу как потребительское благо. Кроме того, люди в современном обществе тяготеют к специализации на различных стадиях производственного процесса. Углубление разделения труда (или, точнее, знаний), как по горизонтали, так и по вертикали, приводит к тому, что по мере того, как распространяется и углубляется знание, стадии производственного процесса непрерывно делятся на другие стадии. На выполнении каждой из этих стадий специализируются отдельные компании и экономические агенты. Кроме постадийного анализа, производственный процесс можно также исследовать, рассмотрев множество его фаз, происходящих одновременно. В любой момент времени каждая фаза сосуществует с другими, и потому некоторые люди все время проектируют автомобили (те, что будут доступны публике через десять лет), а другие в это время заказывают у поставщиков материалы, третьи работают на сборочных конвейерах, четвертые тратят силы в области торговли (что весьма близко к конечному потреблению), продавая уже произведенные автомобили[286].

Поэтому понятно, что разница между «богатым» Робинзоном Крузо, вооруженным палкой, и «бедным» Робинзоном, не имеющем таковой, состоит в капитальном благе, полученном им благодаря предшествующим сбережениям. Соответственно важнейшее различие между богатыми и бедными обществами нельзя объяснить ни их большими усилиями, которое богатое общество посвящает труду, ни большим объемом технических знаний, которыми оно обладает. Различие проистекает из того, что богатые страны обладают более обширной сетью капитальных благ, которые, с предпринимательской точки зрения, были мудро инвестированы. Эти блага состоят из машин, инструментов, компьютеров, зданий, полуфабрикатов, программного обеспечения и т. п., и существуют они благодаря предшествующим сбережениям граждан этой страны. Иными словами, сравнительно богатые общества богаты оттого, что они обладают большим временем, накопленным в форме капитальных благ, благодаря чему они находятся ближе во времени к достижению гораздо более ценных целей. Мы видим, что американский рабочий зарабатывает значительно больше, чем индийский, но так происходит главным образом потому, что в распоряжении американца имеется (и используется им) гораздо больше капитальных благ (тракторов, компьютеров, машин и т. п.), чем у индийца, и используемые им блага обладают более высоким качеством. Иначе говоря, как мы уже видели, чем длиннее производственный процесс, тем более производительным он является. Современный трактор пашет землю более производительно, чем древнеримский плуг. Однако трактор — это капитальное благо, производство которого требует набора стадий, гораздо более многочисленных, сложных и продолжительных, чем нужно для изготовления древнеримского плуга.

Крайне сложная сеть капитальных благ, составляющая реальную производственную структуру современной экономики, не вечна, но всегда временна в том смысле, что в ходе производственного процесса эти блага физически изнашиваются (потребляются) или устаревают. Другими словами, износ капитального оборудования бывает не только физическим, но и технологическим и экономическим (устаревание). Следовательно, капитальные блага следует сохранять и обслуживать (Робинзон Крузо должен был заботиться о своей палке и защищать ее от износа). Это означает, что предприниматели должны ремонтировать существующие капитальные блага и, что еще важнее, постоянно производить новые капитальные блага, чтобы заместить старые, находящиеся в процессе потребления. Термин амортизация означает износ, которому капитальные блага подвергаются в ходе производственного процесса. Для компенсации амортизации путем производства капитальных благ, необходимых для замены изношенных и самортизированных, требуется определенный минимальный уровень сбережений. Для действующего субъекта это единственный способ поддержать в неприкосновенности его производительную способность. Более того, если он желает и в дальнейшем увеличивать число стадий, удлинять процессы и делать их более производительными, то он должен аккумулировать объем сбережений, превышающий минимум, который требуется для того, чтобы компенсировать жесткие нормы амортизации, — таков бухгалтерский термин для износа капитальных благ. Чтобы делать сбережения, действующий субъект должен снизить потребление относительно производства. Если его выпуск постоянен, то он должен сократить физическое потребление. Однако, если выпуск растет, он сможет делать сбережения (т. е. накапливать капитальные блага) при относительно постоянном уровне потребления. Однако даже в последнем случае сбережение требует пожертвовать (как всегда) увеличением объемов потенциального потребления, который допускал бы растущий объем производства.

В каждом производственном процессе, т. е. в каждом ряде последовательных стадий, или капитальных благ, можно провести различие между стадиями, которые находятся относительно ближе по времени к конечному потребительскому благу, и стадиями, которые находятся относительно дальше от него. Как правило, капитальные блага трудно адаптировать к другому производственному процессу, и чем ближе они к конечной стадии потребления, тем такая адаптация труднее. Тем не менее трудность адаптации капитальных благ не исключает того, что в процессе деятельности действующий субъект часто бывает вынужден изменять ее цели и, следовательно, пересматривать и изменять уже пройденные им стадии (т. е. трансформировать капитальные блага настолько, насколько это возможно). В любом случае, если меняются обстоятельства или намерения действующего субъекта относительно цели его деятельности, произведенные им к этому времени капитальные блага могут стать совершенно бесполезными или потребуют значительных затрат на приведение в полезное состояние. Действующий субъект все же может найти способ использования этих благ, однако будь ему заранее известно, что эти блага в конце концов потребуются в другом производственном процессе, он изготовил бы их иначе. Наконец, крайне редки обстоятельства, когда капитальные блага, изымаемые из потребления, будут полностью полезны в любом альтернативном проекте.

Таким образом, мы видим влияние прошлого на сегодняшнюю деятельность. Деятельность всегда направлена в будущее и никогда — в прошлое, а действующий субъект рассматривает некое благо как капитальное благо, исходя из планируемой будущей деятельности, а не исходя из материальных свойств данного блага или на основе прошлой деятельности[287]. Однако прошлое, несомненно, влияет на будущую деятельность в той степени, в которой оно определяет текущий отправной пункт. Люди совершают бесчисленные предпринимательские ошибки, задумывая, начиная и завершая свою деятельность, и поэтому начинают последующие действия с существующего положения, которое они попытались бы сделать иным, если бы знали об этом заранее. Однако, если уж события повернулись определенным образом, то люди всегда стремятся максимально воспользоваться сложившимися обстоятельствами для достижения своих будущих целей. Капитальные блага трудно адаптировать к новым производственным процессам, но инвесторам удается наделить их немалой «мобильностью» с помощью юридических институтов собственности и договорного права, регулирующих различные формы передачи таких благ. Тем самым (крайне сложная и протяженная) производственная структура допускает постоянную мобильность инвесторов посредством обмена и продажи капитальных благ на рынке[288].

Теперь мы готовы к рассмотрению понятия капитала, которое с экономической точки зрения отличается от понятия капитальных благ. Мы определим термин «капитал» как рыночную ценность капитальных благ, — ценность, определяемую индивидуальными действующими субъектами, покупающими и продающими капитальные блага на свободном рынке[289]. Таким образом можно видеть, что капитал — просто абстрактное понятие, или инструмент экономического расчета. Другими словами, это субъективная оценка, или суждение о рыночной ценности, которую предприниматели приписывают капитальным благам и на основе которой они их постоянно покупают и продают, пытаясь извлечь из каждой такой сделки чистую предпринимательскую прибыль. Поэтому в социалистической экономике, где нет ни свободного рынка, ни рыночных цен, можно говорить о капитальных благах, но не о капитале: последний всегда требует рынка и цен, свободно определяемых экономическими агентами, действующими на рынке. В отсутствие рыночных цен и субъективных оценок капитальной ценности благ, составляющих промежуточные стадии производственного процесса, в современном обществе было бы невозможно оценить или рассчитать, замещает ли конечная ценность товаров, произведенных с использованием капитальных благ, издержки производственных процессов, и было бы невозможно координировано направлять усилия людей, вносящих вклад в различные виды деятельности[290].

В другом месте мы попытались показать, что любое систематическое принуждение, препятствующее свободному предпринимательству, мешает людям открывать информацию, которая нужна им для их деятельности[291]. Принуждение также не позволяет им стихийно передавать эту информацию и координировать свое поведение относительно потребностей других людей. Это означает, что насильственное вмешательство, характеризующее социализм, вторжение государства в экономику и предоставление привилегий определенным группам (в нарушение традиционных принципов права), в большей или меньшей степени препятствует предпринимательской деятельности и, следовательно, скоординированной деятельности людей. Оно также порождает систематические рассогласования в рамках общества. Систематическая рассогласованность может быть интратемпоральной (внутривременной) или, как в случае человеческой деятельности, связанной с различными стадиями производственного процесса или капитальными благами, интертемпоральной (межвременной), когда люди, не имеющие возможности действовать свободно, начинают ошибаться при согласовании своего текущего поведения со своим будущим поведением и потребностями.

На примере изолированного производственного процесса Робинзона Крузо мы видели, что межвременная координация играет огромную роль во всякой человеческой деятельности, поскольку она всегда занимает какое-то время, а в особенности в деятельности, связанной с капитальными благами. Таким образом, огромное значение приобретает свобода проявления предпринимательства именно в этой сфере. Предприниматели постоянно открывают на рынке возможности получения прибыли, считая, что видят новые возможные комбинации капитальных благ, и полагая, что эти комбинации недооценены относительно рыночной цены, которую они смогут в будущем получить за производимые ими потребительские блага. Короче говоря, речь идет о процессе непрерывной купли-продажи, «рекомбинации» и производства новых видов капитальных благ — процессе, порождающем динамическую и очень сложную производственную структуру, которая всегда имеет тенденцию к расширению по горизонтали и по вертикали[292]. Без свободы предпринимательства, без свободных рынков капитальных благ и денег невозможно выполнять необходимые экономические расчеты относительно горизонтальной и вертикальной протяженности различных стадий производственного процесса, что ведет к широкому распространению рассогласованного поведения, которое выводит общество из равновесия и препятствует его гармоничному развитию. В ходе предпринимательской межвременной координации ведущая роль отводится важной рыночной цене — цене настоящих благ относительно будущих благ, более известной как ставка процента, которая в современном обществе регулирует отношения между потреблением, сбережениями и инвестициями и которая будет подробно рассмотрена в следующем разделе.

Ставка процента.

Как мы видели, при прочих равных условиях люди на своей шкале ценности всегда ставят настоящие блага выше будущих благ. Однако относительная интенсивность этой разницы в субъективных оценках существенно различается у разных людей и может различаться еще больше на протяжении жизни одного человека в зависимости от изменений в его жизненных обстоятельствах. Некоторые люди имеют высокие временные предпочтения и ценят настоящее намного сильнее по сравнению с будущим; поэтому они пожертвуют непосредственным достижением своих целей только в том случае, если ожидают или полагают, что в будущем достигнут целей, которые субъективно оценивают очень высоко. Временное предпочтение других людей более ограниченно, и, точно так же ценя настоящие блага выше будущих, они более расположены к отказу от непосредственного достижения своих целей в обмен на цели, которые они оценивают лишь немногим выше и которые будут достигнуты завтра. Различие в психической интенсивности субъективной оценки настоящих благ относительно будущих благ, отражающееся на шкале ценностей каждого действующего субъекта, означает, что на рынке, включающем множество экономических агентов, каждый из которых имеет свое собственное особое и непостоянное временное предпочтение, возникает множество возможностей для взаимовыгодного обмена.

Следовательно, люди с низким временным предпочтением, желая отказаться от настоящих благ в обмен на будущие, оцененные лишь ненамного выше, предпримут обмены, в ходе которых передадут имеющиеся у них настоящие блага людям с более высоким временным предпочтением, т. е. тем, кто ценит настоящее выше, чем они сами. Творческий характер и бдительность{26}, присущие предпринимательству, запускают рыночный процесс, в ходе которого устанавливается рыночная цена настоящих благ относительно будущих благ. Для обозначения рыночной цены настоящих благ относительно будущих благ мы будем использовать термин «ставка процента». Учитывая то, что множество действий на рынке выполняется с использованием денег как общепринятого средства обмена, ставка процента — это цена, которую требуется заплатить для немедленного получения определенного числа денежных единиц. Она отражает число единиц, которые нужно будет вернуть в конце определенного срока или периода времени. Традиционно эта цена выражается в форме определенного годового процента. Например, ставка процента в 9 % указывает, что рыночные сделки проводятся таким образом, что можно получить 100 д.е. немедленно (настоящее благо) в обмен на обещание вернуть 109 д.е. через один год (будущее благо)[293].

Поэтому ставка процента — это цена, установленная на рынке, где поставщиками, или продавцами, настоящих благ являются как раз те, кто делает сбережения, т. е. те, кто относительно более склонен к отказу от немедленного потребления в обмен на будущие блага большей ценности. Покупателями настоящих благ выступают те, кто немедленно потребляет товары и услуги (будь то рабочие, собственники природных ресурсов или капитальных благ или их комбинации). Рынок настоящих и будущих благ, на котором определяется процентная ставка, состоит из всей структуры производственных стадий общества, где держатели сбережений, или капиталисты, отказываются от немедленного потребления и предлагают настоящие блага собственникам первичных факторов производства (рабочим и владельцам природных ресурсов) и собственникам капитальных благ в обмен на полную собственность на потребительские (или капитальные) блага предположительно более высокой ценности, которую приобретут эти блага, когда они будут произведены в будущем. Исключив положительное (или отрицательное) влияние чистой предпринимательской прибыли (или убытка), можно увидеть, что разница в ценности имеет тенденцию к совпадению со ставкой процента.

С юридической точки зрения обмен настоящих благ на будущие может принимать самые разнообразные формы. К примеру, в кооперативе рабочие одновременно действуют как капиталисты, ожидая завершения производственного процесса, чтобы приобрести собственность на конечное благо и удержать его полную ценность. Однако в большинстве случаев рабочие не желают ни ждать завершения производственного процесса, ни принимать на себя связанные с этим риски и неопределенность. Таким образом, вместо того, чтобы организовать кооператив, они предпочитают продавать услуги своих производительных усилий в обмен на немедленное предоставление настоящих благ. Рабочие заключают трудовое соглашение (договор найма), в соответствии с которым лицо, авансирующее их настоящими благами (капиталист, лицо, осуществляющее сбережения, или поставщик настоящих благ), получает полную собственность на конечное благо, когда оно будет произведено. Возможны комбинации этих двух видов договора. Здесь мы не станем анализировать различные юридические формы, которые в современном обществе принимает обмен настоящих благ на будущие. Кроме того, эти формы не затрагивают фундаментального аргумента, обосновываемого в данной книге, хотя они, несомненно, представляют огромный интерес с теоретической и практической точек зрения.

Стоит отметить, что «ссудный рынок», на котором каждый может получить кредит, согласившись уплатить соответствующую процентную ставку, составляет относительно малую часть всего рынка, на котором настоящие блага обмениваются на будущие, полностью охватывающие всю производственную структуру общества. Здесь владельцы первичных средств производства (труда и природных ресурсов) и капитальных благ выступают в качестве покупателей настоящих благ, а лица, делающие сбережения, — в качестве их поставщиков. Поэтому рынок кратко-, средне-и долгосрочных кредитов — просто часть более широкого рынка, на котором настоящие блага обмениваются на будущие и по отношению к которому он играет вторичную и подчиненную роль, несмотря на то что рынок кредитов составляет его наиболее бросающуюся в глаза и очевидную для публики часть[294]. В действительности вполне представимо общество, в котором ссудного рынка не существует и все экономические агенты инвестируют свои сбережения в производство напрямую, через внутреннее финансирование и нераспределенную прибыль посредством партнерства, корпораций и кооперативов. Несмотря на то что в этом случае на (несуществующем) ссудном рынке не будет никакой ставки процента, ставка процента все равно будет определяться соотношением, в котором настоящие блага обмениваются на будущие на различных промежуточных стадиях производственного процесса. В этих условиях ставка процента определяется «нормой прибыли», которая в тенденции будет уравнивать чистый доход на каждой стадии процесса производства на единицу стоимости и времени. При том что на рынке ставка процента непосредственно ненаблюдаема, и даже при том что для каждой компании и для каждого отдельного производственного процесса она включает в себя важные внешние факторы (такие как компоненты чистой предпринимательской прибыли или убытка и премии за риск), прибыль, создаваемая на каждой стадии всей экономической системы, тяготела бы к совпадению с процентной ставкой благодаря типично предпринимательскому процессу выравнивания бухгалтерской прибыли на различных стадиях производственной структуры, при условии, что не произойдет дальнейших изменений и все творческие возможности и благоприятные случаи для получения предпринимательской прибыли уже обнаружены и используются[295].

Во внешнем мире единственные непосредственно наблюдаемые данные — это то, что можно назвать валовой, или рыночной, ставкой процента, совпадающей со ставкой процента на кредитном рынке, а также валовая бухгалтерская прибыль, создаваемая в каждом виде производственной деятельности (т. е. чистый доход). Первая состоит из процентной ставки в том виде, как мы ее определили (она также иногда называется первоначальной, или естественной, процентной ставкой), плюс премия за риск, соответствующая рассматриваемому действию, плюс или минус премия за ожидаемую инфляцию или дефляцию, т. е. за ожидаемое уменьшение или увеличение покупательной способности денежных единиц, используемых в обмене настоящих благ на будущие и в расчетах по таким сделкам.

Вторая величина, непосредственно наблюдаемая на рынке, представляет собой валовую бухгалтерскую прибыль (т. е. чистый доход), получаемую из конкретной производительной деятельности, выполняемой на каждой стадии производственного процесса. Эта прибыль в тенденции совпадает с валовой ставкой процента (или рыночной ставкой процента) в том виде, как она определена в предыдущем абзаце, плюс или минус чистая предпринимательская прибыль или убыток[296]. Как и на всех рынках, предпринимательские прибыли и убытки в результате конкуренции предпринимателей стремятся к нулю. Бухгалтерские прибыли каждой производственной деятельности также с течением времени в тенденции совпадают с валовой рыночной ставкой процента. В сущности, бухгалтерские прибыли, сообщаемые каждой компанией в конце финансового года, содержат в качестве неявного компонента процент на ресурсы, сбереженные и инвестированные капиталистами — владельцами компании. Этот неявный компонент, в сочетании с фактором риска и предпринимательскими прибылями или убытками, проистекающими из чистой предпринимательской деятельности, составляет бухгалтерскую прибыль. С этой точки зрения компания может показать бухгалтерскую прибыль (т. е. чистый доход), в то время как на самом деле она понесла предпринимательские убытки, что происходит, когда бухгалтерская прибыль оказывается меньше неявной валовой рыночной ставки процента, которую капиталисты вменяют ресурсам, инвестированным в свое предприятие в течение финансового года.

В любом случае, безотносительно внешней формы, в которой предстает ставка процента, самое главное — помнить, что в качестве рыночной цены, или нормы временного предпочтения в обществе, процент в современном обществе играет жизненно важную роль в деле координации поведения потребителей, сберегателей, инвесторов и производителей. Подобно тому как для Робинзона Крузо было жизненно важно координировать свои действия и воздерживаться от посвящения будущим целям непропорционально больших усилий по сравнению с его запасами сбережений настоящих благ, та же самая проблема межвременной координации постоянно возникает и в обществе.

В современной экономике настоящее и будущее поведение согласовываются посредством предпринимательской деятельности на рынке, где настоящие блага обмениваются на будущие и устанавливается ставка процента, т. е. рыночная цена одного вида благ в пересчете на другой вид благ. Таким образом, чем обильнее сбережения, т. е. чем больше количество настоящих благ, проданных или предложенных к продаже, тем при прочих равных ниже их цена в пересчете на будущие блага и, следовательно, тем ниже рыночная ставка процента. Это указывает предпринимателям на то, что в наличии имеется больше настоящих благ, которые позволяют им увеличивать продолжительность и сложность стадий их производственных процессов, делая эти стадии производительнее. И, наоборот, чем сбережений меньше, т. е. чем менее при прочих равных экономические агенты склонны отказываться от немедленного потребления настоящих благ, тем выше рыночная ставка процента. Таким образом, высокая рыночная ставка процента указывает на сравнительную редкость сбережений, являясь безошибочным сигналом, который предприниматель должен учесть во избежание чрезмерного удлинения различных стадий производственного процесса и, следовательно, создания рассогласования или диспропорций, представляющих большую опасность для устойчивого, здорового и гармоничного развития общества[297]. Короче говоря, ставка процента сообщает предпринимателям, какие новые стадии производства или инвестиционные проекты они могут и должны предпринять, а какие — нет, чтобы поддерживать скоординированное, насколько это в человеческих силах, поведение сберегателей, потребителей и инвесторов и не допустить, чтобы стадии производственного процесса ни оставались слишком короткими, ни становились слишком длинными.

И, наконец, необходимо отметить, что рыночная ставка процента имеет тенденцию быть одинаковой на всем рынке времени, или, иначе говоря, по всей производственной структуре общества, не только интратемпорально, т. е. в различных областях рынка, но и интертемпорально, т. е. как в производственных стадиях, относительно близких к потреблению, так и в других производственных стадиях, далеких от него. Действительно, если ставка процента, которую может получить тот, кто авансирует настоящие блага, на одних стадиях (например, на тех, что ближе к потреблению) выше, чем та, которую можно получить на других (например, на тех, что дальше от потребления), то сама предпринимательская активность, направляемая стремлением к прибыли, приведет людей к постепенному изъятию инвестиций из стадий, в которых ставка процента, или «норма прибыли», относительно ниже, и к инвестированию в те стадии, где ожидаемая ставка процента, или «норма прибыли», выше.

Производственная структура.

Хотя графически проиллюстрировать крайнюю сложность структуры производственных стадий, составляющих современную экономику, почти невозможно, диаграмма на рис. 5–1 представляет упрощенную версию такой структуры. Мы включили в книгу эту диаграмму для того, чтобы пояснить теоретические аргументы, которые будут сформулированы ниже.

Более того, хотя для объяснения важнейших теоретических положений в этой диаграмме нет особой необходимости и автор этой концепции, Людвиг фон Мизес, никогда не использовал ее в ходе изложения своих теорий капитала и экономических циклов[298], многие теоретики для пояснения своих доводов по традиции считают полезным использовать упрощенные диаграммы стадий реальных производственных процессов, подобные рис. 5–1[299].

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–1. Схема производственной структуры.

Стадии производственной структуры, отраженные на рис. 5–1, представляют собой не производство капитальных и потребительских благ в физическом смысле, а их ценность в денежных единицах (д.е.). В левой части диаграммы мы предполагаем, что производственная структура состоит из пяти стадий, «номер порядка» которых в соответствии с классической схемой Менгера растет с удалением от конечной стадии, т. е. потребления. Таким образом, первая стадия включает в себя «экономические блага первого порядка», или потребительские блага, которые на нашей диаграмме обмениваются на ценность в 100 д.е. Вторая стадия состоит из «экономических благ второго порядка», или из капитальных благ, наиболее близких в потреблению. Третья, четвертая и пятая стадии продолжают эту схему, причем пятая стадия находится дальше всего от потребления. Чтобы упростить объяснение, предположим, что каждая стадия требует периода времени в один год, а производственный процесс, схематично изображенный на рис. 5–1, будет продолжаться пять лет, начиная с пятой стадии (наиболее далекой от потребления) и заканчивая конечными потребительскими благами, производимыми на первой стадии. Существует два способа рассмотрения стадий производства: можно считать их последовательными, т. е. набором производственных стадий, которые должны быть пройдены, прежде чем достичь конечного потребительского блага (диахроническая точка зрения), или рассматривать их как одновременные, наподобие «моментальной фотографии» стадий, имеющих место одновременно в течение финансового года (синхроническая точка зрения). Как указывает Бём-Баверк, вторая интерпретация диаграммы (как репрезентации процесса производства в форме набора синхронизированных стадий) весьма похожа на возрастную пирамиду, построенную по данным переписи населения. Такие пирамиды представляют возрастное распределение реального населения, классифицированного по возрасту. По ним можно также видеть изменение численности дожившего населения каждого возраста (таблицы смертности). Вторая интерпретация означает, что стадии рассматриваются как последовательные[300].

Стрелки на диаграмме обозначают потоки денежных доходов, которые на каждой стадии производственного процесса доходят до владельцев первичных средств производства (рабочей силы и природных ресурсов) в форме заработной платы или ренты и до собственников капитальных благ (капиталистов и сберегателей) в форме процента (или бухгалтерской прибыли). Действительно, если начать с первой стадии нашего примера, то потребители тратят 100 д.е. на потребительские блага, и эти деньги становятся собственностью капиталистов, владеющих производством потребительских благ. Годом ранее эти капиталисты ссудили из своих сбережений 80 д.е. соответственно на услуги основного и оборотного капитала — капитальных благ, произведенных другими капиталистами на второй стадии производственного процесса. Первые капиталисты также платят 10 д.е. владельцам первичных средств производства (рабочей силы и природных ресурсов), которые арендуют на последней стадии, соответствующей производству потребительских благ (плата собственникам первичных средств производства представлена на нашей диаграмме вертикальной стрелкой, начинающейся в правой части последней стадии (100 д.е.) и доходящей до верхнего квадрата, отмеченного как 10 д.е.). Поскольку капиталисты на стадии производства потребительских благ ссудили 80 д.е. владельцам капитальных благ второй стадии и 10 д.е. рабочим и владельцам природных ресурсов (всего получается 90 д.е.), то к концу срока в один год, когда эти капиталисты продадут потребительских благ на 100 д.е., они получат бухгалтерскую прибыль, или процент, полученную от сделанного годом ранее авансирования 90 д.е. из своих сбережений. Разница между общей суммой аванса в размере 90 д.е. (которые они могли бы направить на потребление, но вместо этого сберегли и инвестировали) и суммой, полученной ими по прошествии года, т. е. 100 д.е., равна ставке процента в размере приблизительно 11 % в год (10: 90 = 0,11). С бухгалтерской точки зрения в отчете о прибылях и убытках эта сумма появляется в виде прибыли, отражающей предпринимательскую деятельность капиталистов на стадии производства потребительских благ (она представлена в квадрате в правой нижней части рис. 5–1).

Относительно остальных стадий можно следовать той же линии рассуждений. К примеру, капиталисты, владеющие промежуточными благами третьей стадии, авансировали в начале периода 40 д.е. в оплату капитальных благ, произведенных на четвертой стадии, и 14 д.е. владельцам первичных средства производства (рабочей силы и природных ресурсов). В обмен на авансированные ими 54 д.е. капиталисты становятся владельцами продукта, который, когда он будет готов, они продают капиталистам второй стадии за 60 д.е., тем самым заработав разницу в 6 д.е., т. е. бухгалтерскую прибыль или процент. Он тоже близок к 11 %. Эта схема повторяется на каждой стадии.

Верхняя часть диаграммы показывает суммы, авансируемые капиталистами на каждой стадии на оплату первичных средств производства (рабочим и владельцам природных ресурсов), которые в сумме составляют 18 + 16 + 14+12 + 10 = 70 д.е. В колонке с правой стороны показаны денежные суммы, соответствующие полученной на каждой стадии бухгалтерской прибыли. Эти цифры отражают бухгалтерскую разницу между суммой, авансированной капиталистами на каждой стадии, и суммой, полученной ими за продажу своего продукта на следующей стадии. Как нам известно, бухгалтерская прибыль в тенденции совпадает с процентом на суммы, сберегаемые капиталистами на каждой стадии и ссужаемые капиталистам более ранних стадий и владельцам первичных средств производства. Сумма бухгалтерских сальдо между доходами и расходами на каждой стадии составляет 30 д.е., которые, будучи добавлены к 70 д.е., полученным владельцами первичных средств производства, дают сумму 100 д.е. чистого дохода, в точности совпадающего с суммой, потраченной за этот период на конечные потребительские блага.

Некоторые дополнительные соображения.

Теперь необходимо обсудить несколько важных дополнительных соображений касательно нашей схемы стадий производственного процесса.

1. Произвольный выбор временного периода, занимаемого каждой стадией.

Прежде всего следует заявить, что решение приравнять продолжительность каждой стадии к одному году было совершенно произвольным и можно было выбрать любой другой период. Мы остановились на одном годе, так как именно этот период наиболее часто используется в деловой и учетной практике, что облегчает понимание предложенной иллюстративной схемы стадий производства.

2. Предотвращение ошибочного понимания термина «средний период производства».

Следует отметить, что пятилетняя длительность производственного процесса в нашем примере тоже совершенно произвольна. Современные процессы производства, как нам известно, весьма сложны, а число и длительность их стадий изменяются в широких пределах в зависимости от отрасли или предприятия. В любом случае излишне и бессмысленно говорить о «среднем периоде производства», так как априорные оценки длительности любого отдельного производственного процесса зависят от самого конкретного процесса. Нам известно, что в действительности капитальные блага являются промежуточной стадией производственного процесса, начатого предпринимателем. С субъективной точки зрения процесс производства всегда имеет начало — определенный момент времени, который действующий субъект прежде всего воспринимает как особую цель, представляющую для него интерес, — и конкретный набор промежуточных стадий, которые он задумывает заранее и затем пытается выполнить в ходе своей деятельности. Следовательно, наш анализ не основывается на понятии «среднего периода производства» и потому защищен от критиков этой концепции[301]. Все периоды производства возникают в совершенно конкретный момент времени, и их нельзя прослеживать в прошлое до бесконечности; отсчет в прошлое прекращается в то самое мгновение, когда конкретный предприниматель задумывает цель, представляющую собой воображаемую конечную стадию его процесса производства[302]. Таким образом, первая стадия производства начинается в тот момент, когда предприниматель обдумывает заключительную стадию этого процесса — потребительское или капитальное благо. В определении начала первой стадии абсолютно не имеет значения, включает ли рассматриваемый производственный процесс использование капитальных благ или факторов производства, уже созданных до начала производства, которые пока что никто и не думал использовать в данном процессе. Более того, концепция ряда стадий производственного процесса вовсе не требует непрерывно отслеживать во времени ретроспективу производственных этапов, потому что любое капитальное благо, произведенное заранее и оставшееся неиспользованным для конкретной цели какой-либо временной продолжительности, в конце концов становится одним из «первичных» ресурсов, так сказать, аналогичным в этом отношении всем другим природным ресурсам, приносящим доход, с тем лишь отличием, что именно его действующий субъект рассматривает как начальный фактор его курса действий[303]. Короче говоря, все производственные процессы неизменно направлены в будущее, они имеют явно выраженное начало в не очень отдаленном прошлом и конец в обозримом будущем, а их продолжительность никогда не является ни бесконечной, ни неопределимой. Поэтому ретроспективное вычисление воображаемых, фантасмагорических средних периодов производства бессмысленно.

3. Основные и оборотные капитальные блага.

Третье наблюдение относительно представления производственных стадий состоит в том, что они включают в себя не только основные, но и оборотные капитальные блага, а также потребительские блага длительного пользования. С точки зрения действующего человека разграничение между основными и оборотными капитальными благами не относится к делу, так как оно базируется преимущественно на физических характеристиках рассматриваемых благ и в особенности зависит от того, считаются эти блага «готовыми» или нет. Действительно, когда основные капитальные блага включаются в производственный процесс, они рассматриваются как «готовые», в то время как оборотные капитальные блага считаются полуфабрикатами, или «промежуточным» производственным процессом. Однако в соответствии с субъективистским взглядом на производственные процессы, нацеленные на потребление, и основные и оборотные капитальные блага представляют собой промежуточные этапы в процессе деятельности, который завершается лишь тогда, когда конечное потребительское благо удовлетворяет желания потребителей. Поэтому, говоря экономическим языком, проведение различия между этими двумя видами капитальных благ бессмысленно. То же самое можно сказать о незавершенном производстве, т. е. запасах промежуточных благ, имеющихся на каждой стадии производства. Эти запасы, рассматривающиеся как часть оборотного капитала, составляют один из наиболее значимых элементов ценности каждой стадии производственного процесса. Кроме того, было показано, что по мере развития экономики эти запасы приобретают все большее значение, так как позволяют предприятиям минимизировать скрытый риск неожиданного дефицита или «узких мест», вызывающих задержки с поставками. Таким образом полуфабрикаты позволяют клиентам всех уровней (не только на уровне потребления, но и на уровне промежуточных благ) иметь в своем распоряжении растущее разнообразие изделий, из которых можно выбирать и которые можно немедленно приобрести. Следовательно, удлинение производственных процессов проявляется среди прочего именно в непрерывном росте запасов промежуточных благ.

4. Роль потребительских благ длительного пользования.

В-четвертых, потребительские блага длительного пользования удовлетворяют человеческие потребности на протяжении весьма продолжительного промежутка времени. Поэтому они одновременно являются частью сразу нескольких стадий: конечного этапа потребления и нескольких предшествующих ему стадий в соответствии с их продолжительностью. В любом случае для наших целей не важно, должен ли потребитель ожидать в течении определенного числа лет или стадий перед тем, как воспользоваться преимуществами последних услуг, оказываемых его благом длительного пользования. Мы достигаем последней стадии диаграммы 5–1, т. е. стадии потребления, только тогда, когда эти услуги непосредственно получены. Годы, которые владелец тратит на заботу о своем благе длительного пользования и на его обслуживание, чтобы оно и в будущем продолжало служить ему как потребителю, соответствуют стадиям, упомянутым выше, и все более и более удаляющимся от потребления — стадии вторая, третья, четвертая и т. д.[304] Таким образом, одно из проявлений удлинения производственных процессов и увеличения их числа состоит именно в производстве все большего количества потребительских благ более высокого качества и более длительного срока службы[305].

5. Тенденция к выравниванию ставки бухгалтерской прибыли, или ставки процента, на всех стадиях.

Пятый основной момент, на который следует обратить внимание, состоит в следующем: на рынке существует тенденция (приводимая в движение силой предпринимательства) к выравниванию «нормы прибыли» во всех видах экономической деятельности. Эта тенденция распространяется не только по горизонтали, в пределах каждой стадии производства, но и по вертикали, охватывая все стадии. Действительно, когда имеются различия в прибыли, предприниматели направят все свои силы, творческие способности и инвестиции на те виды деятельности, которые приносят относительно более высокую прибыль, за счет видов деятельности, приносящих меньше прибыли. Интересно, что в примере из рис. 5–1 норма бухгалтерской прибыли, или относительная разница между доходами и расходами, одинакова на всех стадиях и составляет около 11 % в год. В противном случае, т. е. если бы на каких-то стадиях норма бухгалтерской прибыли была выше, инвестиции и производительные ресурсы были бы изъяты из стадий с более низкой нормой прибыли и направлены на стадии с более высокой нормой бухгалтерской прибыли. Такое перенаправление ресурсов происходило бы до тех пор, пока более высокий спрос на капитальные блага и первичные средства производства на этой стадии не вылился бы в увеличение затрат на эти компоненты; больший приток конечных благ, производимых на этой стадии, вызовет снижение цен на них до тех пор, пока разница между доходами и расходами не сократится, ведя к выравниванию нормы прибыли, получаемой на этой стадии, с другими производственными стадиями. Данное микроэкономическое рассуждение имеет ключевое значение для понимания изменений в числе и длительности производственных стадий. Эти изменения будут рассмотрены ниже.

6. Валовые и чистые инвестиции и сбережения.

При том что на рис. 5–1 общий чистый доход, полученный владельцами первичных средств производства и капиталистами в форме прибыли или процента (100 д.е.), в точности совпадает с суммой, потраченной за этот же период на потребительские блага (т. е. чистые сбережения равны нулю), все же существует значительный объем валовых сбережений и инвестиций. Валовые сбережения и инвестиции отражены в табл. 5–1, где на левой стороне для каждой стадии указан запас настоящих благ, предлагаемых сберегателями в обмен на будущие блага. В правой части таблицы отражен соответствующий спрос на настоящие блага, предъявляемый поставщиками будущих благ, главным образом владельцами первичных средств производства (труда и природных ресурсов) и капиталистами ранних стадий. Из таблицы видно, что валовые сбережения, или совокупное предложение настоящих благ, равняются 270 д.е.: это совокупные валовые сбережения экономической системы, которые в 2,7 раза превышают суммы, потраченные за год на конечные потребительские блага. Валовые сбережения тождественны валовым инвестициям финансового года в форме расходов капиталистов на природные ресурсы, труд и капитальные блага предшествующих стадий производственного процесса[306].

7. Валовой и чистый годовой доход.

На наш рис. 5–1 можно смотреть как на схему различных стадий производственного процесса, иллюстрирующую потоки как капитальных благ, так и денег. Действительно, капитальные блага «стекают вниз», т. е. от стадий, далеких от потребления, к стадиям, близким к потреблению, а деньги «текут» в противоположном направлении. Иными словами, денежные единицы сначала используются для оплаты конечных потребительских благ, и затем постепенно движутся вверх по шкале производственных стадий, пока не достигают стадий, наиболее далеких от потребления. Поэтому для получения валового денежного дохода подсчитаем снизу вверх все сделки (в денежных единицах), проведенные за этот период. Подробности представлены в табл. 5–2.

Таблица 5–1 Предложение настоящих благ и спрос на них.

Поставщики существующих благ (владельцы накоплений, или потребители будущих благ) Потребители существующих товаров (поставщики будущих товаров)
Капиталист 1-й стадии = 80+10 = 90  80 капиталистам 2-й стадии + 10 на первичные средства производства
Капиталист 2-й стадии = 60 +12 = 72  60 капиталистам 2-й стадии + 12 на первичные средства производства
Капиталист 3-й стадии = 40 + 14 = 54  40 капиталистам 2-й стадии + 14 на первичные средства производства
Капиталист 4-й стадии = 20 +16 = 36  20 капиталистам 2-й стадии + 16 на первичные средства производства
Капиталист 5-й стадии = 0 + 18 = 18   18 на первичные средства производства
200 спрос со стороны владельцев капитальных благ, всего 70 спрос со стороны владельцев первичных средств производства, всего
Предложение настоящих благ, всего 270 д.е. = ВАЛОВЫЕ СБЕРЕЖЕНИЯ И ВАЛОВЫЕ ИНВЕСТИЦИИ = 270 д.е. общий спрос на настоящие блага, всего

Таблица 5–2 Валовой доход и чистый доход за год.

Валовой доход за год
100 д.е. конечного потребления + 270 д.е. общих запасов настоящих благ (Валовые сбережения и инвестиции подробно показаны в табл. 5–1) Всего, валовой доход: 370 д.е.
Чистый доход за год
А) Чистый доход, полученный капиталистами (бухгалтерская прибыль, или процент на каждой из стадий) Капиталисты 1-й стадии: 100–90 = 10
Капиталисты 2-й стадии: 80–72 = 8
Капиталисты 3-й стадии: 60–54 = 6
Капиталисты 4-й стадии: 40–36 = 4
Капиталисты 5-й стадии: 20–18 = 2
Бухгалтерская прибыль, или чистый доход, полученный капиталистами на всех стадиях, всего 30 д.е.
Б) Чистый доход, полученный владельцами первичных средств производства На стадии 1 10
На стадии 2 12
На стадии 3 14
На стадии 4 16
На стадии 5 18
Чистый доход, полученный владельцами первичных средств производства, всего 70 д.е.
Чистый доход, всего: 100 д.е.

Вывод: валовой доход за год в 3,7 раза больше чистого дохода.

Из таблицы видно, что валовой доход за период равен 370 д.е. Из этой суммы 100 д.е. соответствуют чистому доходу, полностью потраченному на конечные потребительские блага, а 270 д.е. — общему предложению настоящих благ, или валовым сбережениям, совпадающим с общим валовым спросом на настоящие блага за данный период. Между валовым и чистым доходом за период, согласно расчету, приведенному в Табл. 5–2, существует следующее отношение: валовой доход в 3,7 раза превышает чистый доход. То есть число денежных единиц, потраченных на потребительские блага, и гораздо большее число этих единиц, потраченных на капитальные блага, находятся в определенном отношении между собой. Эта пропорция представлена на рис. 5–1 соотношением незаштрихованной области, соответствующей конечной стадии, т. е. стадии конечных благ, и заштрихованных областей, относящихся к другим стадиям, включая чистый денежный доход факторов производства, показанный в верхней части. Следовательно, неоспоримым фактом является то, что денежная сумма, потраченная на промежуточные блага в течение любого отрезка времени, намного больше всех тех сумм, что за тот же период потрачены на потребительские товары и услуги. Интересно, что даже такие блестящие умы, как Адам Смит, совершали прискорбные ошибки, как только дело доходило до признания этого фундаментального экономического факта. Действительно, согласно Адаму Смиту, «стоимость товаров, обращающихся между различными торговцами, никогда не может превысить стоимость товаров, обращающихся между торговцами и потребителями, поскольку все, что покупается торговцами, в конечном счете предназначается для продажи потребителям»[307].

Критика показателей, используемых в системе национальных счетов.

Сумма валового дохода, в том виде, как мы его определили и исчислили, наряду с распределением между различными стадиями производственного процесса важна для правильного понимания экономического процесса, происходящего в обществе. В действительности структура стадий капитальных благ и их стоимость в денежных единицах не являются величинами, которые, будучи однажды достигнуты, могут автоматически и неограниченно долго сохраняться независимо от человеческих решений предпринимателей, которые должны обдуманно и постоянно выбирать, какие из предпринятых в прошлом стадий производства расширять, сокращать или поддерживать на постоянном уровне. Иными словами, изменяется структура производственных стадий или остается прежней, сужается она или расширяется, зависит лишь от того, сочтут ли предприниматели на каждой стадии оправданным реинвестировать ту же долю полученного ими денежного дохода или, напротив, найдут более выгодным изменить это соотношение, увеличив его или уменьшив. Говоря словами Хайека, «денежный поток, который предприниматель, представляющий любой из этапов, получает в любой данный момент времени, всегда состоит из чистого дохода, который он может использовать для потребления без помех для существующего способа производства, и из частей, которые он должен постоянно реинвестировать. Но лишь от него самого зависит, перераспределять ли общие денежные поступления в той же пропорции, как и прежде. И главным фактором, влияющим на его решения, будет та величина прибыли, которую он надеется получить из производства своего промежуточного продукта»[308].

Поэтому никакой закон природы не заставляет предпринимателей реинвестировать свой доход в той же пропорции, в какой они инвестировали в капитальные блага в прошлом. Напротив, эта пропорция зависит от конкретных обстоятельств каждого из моментов и, в частности, от ожиданий предпринимателей относительно прибыли, которую они надеются получить на каждой из стадий производственного процесса. Это означает, что с аналитической точки зрения чрезвычайно важно сосредоточиться на изменении объемов валового дохода, отраженных нашей диаграммой, и избегать традиционной концентрации внимания исключительно на чистом доходе. Так что мы видим, что даже если чистые сбережения равны нулю, производственная структура поддерживается значительными валовыми сбережениями и инвестициями, сумма которых в несколько раз превышает ту, что потрачена на потребительские блага и услуги в течение каждого производственного периода. Поэтому ключевое значение имеет изучение валовых сбережений и инвестиций, т. е. совокупной ценности (в денежном выражении), израсходованной на стадиях промежуточных благ, предшествующих конечному потреблению, сумма, которая остается скрытой, пока мы концентрируемся на изменении чисто бухгалтерских цифр.

Именно поэтому необходимо особенно критично подходить к традиционным показателям системы национальных счетов. К примеру, традиционное определение «валового национального продукта» (ВНП) содержит слово «валовой», хотя никоим образом не отражает истинного валового дохода, потраченного за год во всей производственной структуре. С одной стороны, цифры ВНП скрывают существование различных стадий производственного процесса. С другой стороны, куда серьезнее и важнее то, что валовой национальный продукт, несмотря на слово «валовой», не отражает совокупных валовых денежных расходов, которые осуществляются на всех производственных стадиях и во всех секторах экономики. Так происходит потому, что этот показатель основан лишь на производстве товаров и услуг для конечных потребителей. Он основан на узком бухгалтерском критерии добавленной стоимости, чуждом фундаментальным истинам экономики: он лишь складывает стоимость потребительских благ и услуг и конечных капитальных благ, завершенных производством за год, и не включает других промежуточных продуктов, из которых состоят стадии производственного процесса, и которые в течение финансового года переходят с одной стадии на другую[309]. Следовательно, данные валового национального продукта включают лишь малую долю совокупного производства капитальных благ. Действительно, ВНП включает объем продаж основных капитальных благ или капитальных благ длительного пользования, наподобие недвижимости, средств транспорта, станков, инструментов, компьютеров и т. д., которые завершены и проданы конечным пользователям в течение года и поэтому считаются конечными благами. Однако этот показатель никоим образом не включает ни оборотных капитальных благ и промежуточных продуктов краткосрочного пользования, ни незавершенных капитальных благ, переходящих в процессе производства с одной стадии на другую. Промежуточные продукты очевидным образом отличаются от своих аналогов, являющихся частью конечных продуктов (например, карбюратор, произведенный в качестве промежуточного продукта, это не тот же самый карбюратор, который установлен в автомобиле, который продается как конечный продукт). В отличие от этого наш показатель валового дохода из табл. 5–2 охватывает валовой продукт всех капитальных благ, завершенных и незавершенных, основных, длительного пользования или оборотных, а также потребительских благ и услуг, произведенных за финансовый год.

Короче говоря, валовой национальный продукт — это агрегат, отражающий добавленную стоимость и исключающий промежуточные блага. Единственная причина использования этого показателя, предлагаемая теоретиками системы национальных счетов, состоит в том, что такой критерий позволяет избегать проблем «двойного счета». И все же, с точки зрения макроэкономической теории, этот аргумент покоится на узкой бухгалтерской концепции, применимой к индивидуальным компаниям и весьма опасной, поскольку она исключает из расчетов гигантский объем предпринимательских усилий, ежегодно посвящаемых производству промежуточных капитальных благ, — огромную часть экономической деятельности, которая, судя по цифрам ВНП, не стоит внимания. Чтобы представить себе ее объемы, достаточно упомянуть, что валовой выпуск (рассчитанный в соответствии с нашим критерием) такой большой страны, как США, превышает ВНП более чем вдвое[310].

Поэтому традиционные цифры системы национальных счетов имеют тенденцию одним махом уничтожать главенствующую роль промежуточных стадий в процессе производства, и в особенности эти показатели игнорируют неоспоримый факт, состоящий в том, что постоянное существование промежуточных стадий не гарантируется, а вытекает из непрерывного, неопределенного ряда конкретных предпринимательских решений, зависящих от ожидаемой бухгалтерской прибыли и общественной нормы временного предпочтения, другими словами — ставки процента. Использование показателя ВНП в системе национальных счетов почти неизбежно подразумевает, что производство носит мгновенный характер и не требует времени, т. е. что в производственном процессе нет промежуточных стадий и временные предпочтения не связаны со ставкой процента. Короче говоря, стандартные показатели системы национальных счетов полностью ликвидируют огромную и наиболее значительную часть производственного процесса. Более того, они делают это скрытно, потому что, парадоксальным образом и несмотря на слово «валовой», они заставляют неспециалистов (и даже специалистов) не замечать наиболее существенной части производительной структуры каждой страны[311].

Если изменить показатели системы национальных счетов таким образом, чтобы сделать их действительно «валовыми», тогда они будут включать все промежуточные продукты, что позволит корректнее отражать пропорции между величиной расходов на потребительские блага и услуги, и величиной расходов на промежуточных стадиях, осуществляемых в течение года. Это соотношение в конечном счете определяется сложившейся в обществе нормой временного предпочтения, которая устанавливает соотношение валовых сбережений и инвестиций, с одной стороны, и конечного потребления — с другой. В то же время высокое временное предпочтение означает высокий уровень ставки процента, и уменьшение отношения валовых сбережений и инвестиций к потреблению. Адекватная межвременная координация решений экономических агентов в современном обществе требует быстрого и эффективного приспособления производственной структуры к различным уровням временного предпочтения, складывающимся в обществе, — то, что стремится гарантировать сам дух предпринимательства, направляемый поиском прибыли, когда предприниматели пытаются выровнять прибыль на всех стадиях. Чтобы найти статистический показатель, который не скрывает, а проливает максимум света на этот важный процесс межвременной координации, необходимо заменить нынешнюю оценку валового национального продукта другой, подобной определенному выше валовому национальному выпуску[312].

2. Воздействие на производственную структуру увеличения кредита, финансируемого предшествующим увеличением добровольных сбережений.

Три проявления процесса добровольного сбережения.

В этом разделе мы рассмотрим, какие изменения происходят в производственной структуре, когда по каким-то причинам норма временного предпочтения экономических агентов снижается, т. е. когда они решают увеличить свои сбережения, т. е. предложение настоящих благ другим людям. Это может произойти любым из трех способов.

Во-первых, начиная с определенного момента капиталисты, действующие на различных стадиях производственной структуры, могут решить изменить соотношение, в котором они реинвестируют валовой доход, получаемый в результате производственной деятельности. Другими словами, ничто не гарантирует постоянства (от одного периода к другому) соотношения, в котором капиталисты одной производственной стадии расходуют полученный от этой стадии доход на закупку капитальных благ от более ранних стадий, а также на труд и природные ресурсы. Вполне возможно, что капиталисты решат увеличить предложение настоящих благ другим людям. То есть они могут решить реинвестировать больший процент дохода, полученного за данный период, приобретая капитальные блага и услуги, а также первичные средства производства (труд и природные ресурсы). В этом случае размер их бухгалтерской прибыли в краткосрочном периоде уменьшится, что эквивалентно тенденции к понижению рыночной процентной ставки. В результате увеличения денежных издержек относительно дохода снизится величина прибыли. Капиталисты готовы временно принять такое снижение бухгалтерской прибыли, так как ожидают в результате произвести в более или менее отдаленном будущем больший объем прибыли по сравнению с тем, что они заработали бы, не изменив своего поведения[313]. В условиях, когда рынок, на котором настоящие блага обмениваются на будущие, охватывает всю структуру производственных стадий общества целиком, такое увеличение сбережений и его проявление в виде новых инвестиций зачастую крайне важно для общества.

Во-вторых, владельцы первичных средств производства (рабочие и собственники природных ресурсов) могут принять решение не потреблять, как в прошлом, свой общественный чистый доход полностью (на рис. 5–1 этот доход равен 70 д.е.). Вместо этого начиная с определенного момента, они могут решить уменьшить свое потребление и те денежные единицы, которые больше не тратятся на конечные потребительские блага и услуги, инвестировать в производственные стадии. Они начинают действовать непосредственно как капиталисты (категория, в которую входят и члены кооперативов). Хотя такой тип инвесторов на рынке встречается, в реальной жизни объем подобных сбережений, как правило, не слишком велик.

В-третьих, может случиться, что владельцы первичных средств производства (работники и собственники природных ресурсов) и капиталисты (если они получают чистый доход в форме бухгалтерской прибыли или рыночного процента) с определенного момента решают не потреблять свой доход полностью, а часть его ссужать капиталистам, действующим на различных стадиях производственного процесса, тем самым позволяя последним расширять свою деятельность путем покупки большего количества капитальных благ от предыдущих стадий и большего количества природных ресурсов, а также путем найма большего количества работников. Данный метод приводится в действие посредством кредитного рынка, который, будучи наиболее наблюдаем и заметен, в реальной экономической жизни занимает подчиненное место и играет вторичную роль относительно более общего рынка, где настоящие блага обмениваются на будущие через самофинансирование или прямое реинвестирование настоящих благ капиталистами в свои производственные стадии (упомянутые выше первый и второй методы сбережений-инвестиций). При всей важности третьей системы сбережения она, как правило, вторична относительно первых двух способов увеличения сбережений. Однако между потоками сбережений и инвестиций обоих секторов существует весьма сильная связь, и на деле оба сектора «рынка времени» — общий сектор производственной структуры и частный сектор кредитного рынка — ведут себя как сообщающиеся сосуды.

Бухгалтерские записи сбережений, направленных на кредиты.

С экономической точки зрения все три способа увеличения сбережений неизбежно влекут за собой следующее: увеличение предложения настоящих благ со стороны сберегателей, передающих настоящие блага владельцам первичных ресурсов и материальных средств производства (капитальных благ) предыдущих производственных стадий. Например, если следовать бухгалтерскому примеру из главы 4, который иллюстрирует описанный выше третий способ, в регистрах будут сделаны следующие записи:

(72).

Дебет Кредит
1 000 000 Выданный кредит Денежные средства 1 000 000

Эта запись явно представляет собой бухгалтерское отражение того, что сберегатель предлагает 1 000 000 д.е. настоящих благ, от которых он отказывается. При этом он теряет полный доступ к товарам и передает их третьему лицу, — например, предпринимателю определенной производственной стадии. Предприниматель получает эти денежные единицы в качестве займа, который он проводит по своей бухгалтерии записью:

(73).

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства 1 000 000 Полученный кредит

Предприниматель, получивший настоящие блага, использует их для приобретения:

1. капитальных благ от предыдущих производственных стадий;

2. услуг труда;

3. природных ресурсов.

Посредством третьего способа владельцы сбережений, не желающие непосредственно заниматься производственной деятельностью ни на одной из стадий, могут делать сбережения и инвестиции через кредитный рынок путем заключения договора займа. Несмотря на то что этот способ имеет косвенный характер, в конечном счете он производит результат, полностью идентичный тому, что получается посредством первых двух методов добровольного увеличения сбережений.

Проблема потребительских кредитов.

Следует отметить, что не всегда кредиты предоставляются предпринимателям производственных стадий, с тем чтобы посредством инвестиций позволить им удлинить производственные процессы. Зачастую они предоставляются потребителям, приобретающим конечные блага. Во-первых, следует обратить внимание на то, что сама природа описанных выше двух первых способов сбережений препятствует использованию сбереженных ресурсов для потребления. Потребительский кредит мыслим лишь на кредитном рынке, который, как нам известно, играет подчиненную роль и вторичен по отношению к общему рынку, на котором настоящие блага предлагаются и покупаются в обмен на будущие. Во-вторых, в большинстве случаев потребительские кредиты предоставляются для финансирования покупки потребительских благ длительного пользования, которые, как мы видели в предыдущих разделах[314], в конечном счете сопоставимы с капитальными благами, участвующими в ряде последовательных стадий производства, — ведь способность потребительских товаров длительного пользования служить своему владельцу также длительна по времени. В этих обстоятельствах, ныне весьма обычных, экономическое воздействие потребительских кредитов относительно поощрения инвестиций и удлинения производственного процесса идентично воздействию (и неотличимо от него) всякого увеличения сбережений, непосредственно вкладываемых в капитальные блага на любой стадии производственной структуры. Поэтому только гипотетический потребительский кредит, выданный для финансирования текущих затрат домохозяйства на потребительские товары недлительного пользования, окажет влияние в виде прямого и немедленного увеличения конечного потребления. Однако, несмотря на то что относительно малая доля кредитов предназначена для конечного текущего потребления, существование таких потребительских кредитов на рынке указывает на конкретный скрытый потребительский спрос на подобные кредиты. Поскольку существует связь между всеми секторами рынка настоящих и будущих благ, после удовлетворения остаточного спроса на кредиты для текущего потребления большая часть сбереженных реальных ресурсов высвобождается для того, чтобы быть инвестированной в производственные стадии, наиболее далекие от потребления.

Влияние добровольных сбережений на производственную структуру.

Теперь объясним, каким образом на свободном рынке система цен и координирующая роль предпринимателей стихийно преобразуют уменьшение сложившейся в обществе нормы временного предпочтения и проистекающее из этого увеличение сбережений в изменения структуры производственных стадий общества, делая ее более сложной и продолжительной и в долгосрочной перспективе значительно более продуктивной. Короче говоря, мы объясним один из важнейших координирующих процессов, имеющий место в любой экономике. К сожалению, в результате доминирования монетаристской и кейнсианской экономических теорий (которые будут критически рассмотрены в главе 7) на протяжении жизни по меньшей мере двух поколений экономистов подавляющее большинство учебников экономической теории и учебных программ почти полностью игнорировали этот процесс. Соответственно большинство сегодняшних экономистов незнакомы с функционированием одного из самых важных процессов координации, представленного во всех рыночных экономиках[315].

В аналитических целях мы начнем с рассмотрения крайней ситуации, которая, однако, позволит дать наглядную графическую иллюстрацию и поможет лучше понять затрагиваемые процессы. Предположим, что экономические агенты вдруг решают сберегать 25 % своего чистого дохода. Нашей отправной точкой будут численные примеры последнего раздела, где мы предположили чистый доход равным 100 д.е., что соответствует первичным средствам производства и проценту, получаемому капиталистами, причем этот доход полностью тратится на потребительские блага. Теперь предположим, что в результате снижения временного предпочтения экономические агенты решают отказаться от 25 % (т. е. четверти) своего потребления и сберегать соответствующие ресурсы, предлагая возникающий избыток настоящих благ тем, кто предъявляет на них спрос. Такое увеличение добровольных сбережений произведет троякий эффект. Учитывая их огромную важность, рассмотрим эти три последствия по отдельности[316].

Первое: влияние, оказываемое новым диспаритетом прибыли на разных производственных стадиях.

При увеличении общественных сбережений до четверти чистого дохода в той же пропорции уменьшается общий денежный спрос на потребительские блага. Рис. 5–2 иллюстрирует, какое влияние этот факт оказывает на конечную стадию, т. е. стадию потребления, а также на бухгалтерскую прибыль компаний, вовлеченных в эту стадию.

Из рис. 5–2 видно, что до увеличения сбережений 100 д.е. чистого дохода расходовались на конечные потребительские блага, произведенные компаниями, которые вначале понесли затраты в размере 90 д.е. Из этой суммы 80 д.е. соответствуют закупке капитальных благ от непосредственно предшествующей стадии и 10 д.е. уплачены за первичные средства производства (труд и природные ресурсы). Это принесло бухгалтерскую прибыль в размере 10 д.е., примерно равную ставке процента 11 %, что, как мы видели в последнем разделе, было рыночной ставкой процента, которой в тенденции соответствует бухгалтерская прибыль на всех производственных стадиях — как самых близких, так и самых далеких от конечного потребления.

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–2.

Если предположить, что увеличение сбережений равно 25 % чистого дохода, то на рис. 5–2 ситуации, возникшей на конечной стадии (потребление), будет соответствовать период времени t + 1. Видно, что сразу после роста сбережений денежный спрос на конечные потребительские блага снижается со 100 до 75 д.е. в каждом временном интервале. Однако снижение затрат происходит отнюдь не сразу после падения денежного дохода, испытываемого предприятиями, занятыми на последней стадии производства. Напротив, эти компании отражают в своих бухгалтерских регистрах всё те же затраты в размере 90 д.е. Как и в предыдущем случае, из этой суммы 80 д.е. потрачены на капитальные блага, произведенные на предыдущей стадии (машины, поставщики, промежуточные продукты, и т. д.), и 10 д.е. уплачены владельцам первичных средств производства (работникам и собственникам природных ресурсов). В результате увеличения сбережений компании, занятые на конечной стадии потребления, несут бухгалтерские убытки в размере 15 д.е. Эта сумма возрастает до 25 д.е., когда мы рассматриваем альтернативные издержки (ценность упущенных возможностей), связанные с тем, что предприниматели не только несут описанные выше убытки, но и не в состоянии заработать 10 д.е., которые капитал, инвестированный в другие производственные стадии, приносит в виде процента. Поэтому можно заключить, что всякое увеличение сбережений причиняет значительные относительные убытки или уменьшает бухгалтерские прибыли компаний, действующих ближе всего к конечному потреблению.

Однако вспомним теперь, что сектор потребления занимает лишь относительно малую часть полной производственной структуры общества и суммы денежных единиц, потраченные на конечное потребление, составляют лишь часть стоимости валового национального продукта, производимого на всех стадиях производственного процесса. Поэтому бухгалтерские убытки последних стадий не оказывают немедленного влияния на стадии, предшествующие потреблению, где разница между доходами и расходами все еще остается положительной — разница, подобная той, что существовала перед увеличением сбережений. Лишь после продолжительного периода времени депрессивный эффект, вызванный на конечной стадии (стадии производства потребительских благ) ростом сбережений, начнет ощущаться на стадиях, ближайших к нему, и негативное влияние будет все больше и больше ослабевать по мере удаления от стадий, близких к конечному потреблению. В любом случае бухгалтерская прибыль на самых далеких от потребления стадиях в тенденции будет оставаться постоянной, как показывает пятая стадия в период времени t на рис. 5–2. Здесь мы наблюдаем, что на этой стадии деятельность продолжает приносить бухгалтерскую прибыль 11 % — разница между общим доходом в 20 д.е. и общими затратами в 18 д.е. Следовательно, увеличение сбережений очевидным образом приводит к огромному несоответствию между бухгалтерскими прибылями компаний первой стадии — стадии потребительских благ — и прибылями, которые зарабатывают компании на стадиях, наиболее отдаленных от конечного потребления (пятая стадия нашего примера производственной структуры). В секторе потребительских благ бухгалтерские убытки возникают из роста сбережений, и в то же время отрасли наиболее далекой от потребления пятой стадии (т. е. произведенные ею потребительские блага будут доступны только спустя пять лет) продолжают получать прибыль, примерно равную 11 % инвестированного капитала (текущее сокращение потребления не оказывает влияния на потребление через пять лет).

Диспаритет прибыли служит предупредительным сигналом и стимулом для предпринимателей, чтобы те ограничили свои инвестиции в стадии, близкие к потреблению, и направили эти ресурсы на другие стадии, которые по-прежнему обещают относительно высокую прибыль, но, с учетом обстоятельств, находятся дальше всего от конечного потребления. Поэтому предприниматели будут склонны перемещать часть своего спроса на производственные ресурсы в форме капитальных благ и первичных средств производства от конечной стадии (потребления) и близких к ней стадий к тем, что наиболее далеки от потребления, где они обнаружат возможности по-прежнему получать сравнительно более высокие прибыли. Возросшие инвестиции, или спрос на более производительные ресурсы на стадиях, наиболее далеких от потребления, вызывает эффект, показанный на рис. 5–2 для пятой стадии в период времени t+1. Действительно, предприниматели пятой стадии увеличивают свои инвестиции в первичные факторы и производственные ресурсы с 18 до 31,71 д.е., т. е. почти удваивают свои начальные вложения. (Из этой суммы 21,5 д.е. потрачены на производственные услуги капитальных благ, а 10,21 д.е. — на труд и природные ресурсы[317].) Это ведет к росту производства благ на пятой стадии, которое в денежном выражении увеличивается с 20 до 32,35 д.е., принося бухгалтерскую прибыль в размере 0, 54 д.е. Хотя в процентном выражении эта прибыль меньше, чем прежде (1,70 % против прежних 11 %), она намного выше той, что получает отрасль, производящая конечные потребительские блага, которая, как мы видели, несет абсолютные убытки в размере 15 д.е.

Следовательно, рост сбережений вызывает диспаритет норм прибыли на разных стадиях производственной структуры. Это приводит предпринимателей к необходимости снижения непосредственного производства потребительских благ и увеличения производства на самых далеких от потребления стадиях. Эта тенденция ведет к временному удлинению производственного процесса, которое продолжается до тех пор, пока новая норма общественных временных предпочтений или новая ставка процента в форме разности бухгалтерского дохода и затрат на каждой стадии, теперь заметно понизившаяся в результате существенного увеличения сбережений, не станет однородной для производственной структуры в целом.

Предприниматели пятой стадии смогли увеличить предложение настоящих благ с 18 д.е. в течение периода t до 31,71 в период t+1. Это стало возможным благодаря росту общественных сбережений, т. е. благодаря увеличению предложения настоящих благ в обществе. Рост объема инвестиций предприниматели финансируют частично посредством увеличения своих собственных сбережений, т. е. инвестируя часть денег, заработанных в прошлом в виде процента и тратившихся на потребление, а частично с помощью новых сбережений, которые они получают через ссудный рынок в форме кредитов, полностью обеспеченных предшествующим ростом добровольных сбережений. Иными словами, увеличение инвестиций в пятую стадию обеспечивается всеми тремя способами, описанными выше.

Сверх того, вопреки ожиданиям, вовсе не обязательно происходит увеличение цены факторов производства (капитальных благ, труда и природных ресурсов) вследствие роста спроса на них на пятой стадии, но для очень специфических средств производства такое не исключено. На деле каждое увеличение спроса на производственные ресурсы на самых дальних от потребления стадиях в значительной степени или даже полностью нейтрализуется или компенсируется параллельным увеличением их предложения, которое происходит постепенно, по мере высвобождения этих ресурсов из стадий, близких к потреблению, на которых предприниматели несут значительные убытки и, следовательно, обязаны ограничить свои инвестиционные затраты на эти факторы. Значит, для существования предпринимательской координации между стадиями производственной структуры общества, переживающего процесс расширения сбережений и экономического роста, особенно важно, чтобы рынки соответствующих факторов, прежде всего рынки первичных средств производства (труда и природных ресурсов), были очень гибкими и допускали постепенную передачу этих факторов с определенных стадий производства на другие стадии с минимальными социально-экономическими издержками.

Наконец, снижение инвестиций в сектор потребительских благ, вызванное бухгалтерскими убытками, возникающими вследствие роста добровольных сбережений, обычно объясняется определенным замедлением в поставках на рынок новых потребительских благ (несмотря на увеличение их запасов). Это замедление продолжается до тех пор, пока рост сложности и числа стадий производственного процесса не сделает очевидным повышение производительности, что, в свою очередь, принесет на рынок значительно большее количество потребительских благ. Можно было бы ожидать, что временное сокращение предложения потребительских благ при прочих равных поднимет их цену. Однако такой рост цен не происходит именно потому, что с самого начала сокращение предложения с лихвой компенсируется параллельным падением спроса на потребительские блага в результате предварительного увеличения добровольных сбережений.

Итак, прирост добровольных сбережений инвестируется в производственную структуру — либо через прямые инвестиции, либо через кредиты, предоставляемые предпринимателям производственных стадий, относительно далеких от потребления. Эти кредиты обеспечены реальными добровольными сбережениями и вызывают увеличение денежного спроса на первичные средства производства и капитальные блага, используемые на этих стадиях. Как мы видели в начале этой главы, производственные процессы тем производительнее, чем дальше отстоят от потребления и чем сложнее составляющие их стадии. Поэтому, как только завершатся вновь инициированные процессы, получившаяся более капиталоемкая структура в конечном счете приведет к значительному увеличению конечного производства потребительских благ. Следовательно, рост сбережений и свобода предпринимательства — необходимые условия и мотор, движущий всеми процессами экономического роста и развития.

Второе: влияние снижения ставки процента на рыночную цену капитальных благ.

При прочих равных условиях увеличение добровольных сбережений, т. е. предложения настоящих благ, ведет к снижению рыночной ставки процента. Как нам известно, рыночная ставка процента в тенденции проявляется как бухгалтерская разница между доходом и затратами на различных производственных стадиях, а также предстает перед нами в виде ставки процента, по которой предоставляются кредиты на ссудном рынке. Важно обратить внимание на то, что падение ставки процента, вызываемое всяким увеличением добровольных сбережений, оказывает огромное влияние на ценность капитальных благ, особенно тех, что используются на производственных стадиях, наиболее удаленных от конечного потребления, — благ, которые имеют относительно долгую жизнь и вносят большой вклад в процесс производства.

Рассмотрим капитальное благо с длинным сроком жизни, подобное офисному зданию, заводу, судну или самолету, используемым для перевозок, доменной печи, компьютеру или высокотехнологичному коммуникационному устройству и т. д., — которое произведено и служит на различных стадиях производственной структуры, относительно удаленных от потребления. Рыночная стоимость этого капитального блага в тенденции равняется ожидаемому будущему потоку рентных платежей, дисконтированных по ставке процента. Текущая (дисконтированная) стоимость и ставка процента связаны обратно пропорциональной зависимостью. Например, вызванное ростом сбережений уменьшение процентной ставки с 11 до 5 % ведет к увеличению текущей стоимости капитального блага с очень длинным сроком службы более чем вдвое (текущая стоимость вечной консолидированной ренты при ставке 11 % составляет 1: 0,11 = 9,09; а текущая стоимость вечной пятипроцентной ренты равна 1: 0,05 = 20). Если капитальное благо служит, скажем, 20 лет, то снижение ставки процента с 11 до 5 % увеличит его рыночную, или капитализированную, стоимость на 56 %[318].

Поэтому, когда люди начинают оценивать настоящие блага относительно ниже, рыночная цена капитальных благ и потребительских товаров длительного пользования демонстрирует тенденцию к росту. Более того, в тенденции рост будет пропорционален сроку службы блага, т. е. числу производственных стадий, в которых это благо используется, и удаленности этих стадий от потребления. В результате снижения ставки процента значительно вырастет цена капитальных благ, которые уже используются, и они будут производиться в больших количествах, вызывая горизонтальное расширение структуры капитальных благ, т. е. рост производства капитальных благ, существовавших ранее. В то же время падение ставки процента указывает на то, что многие процессы производства капитальных благ, прежде не считавшиеся прибыльными, становятся прибыльными, и, следовательно, предприниматели станут их внедрять. В прошлом предприниматели воздерживались от внедрения множества технологических новшеств и не начинали новых проектов, предполагая, что сопряженные с этим издержки будут выше их рыночной стоимости (которая тяготеет к уравниванию со стоимостью ожидаемой будущей ренты каждого капитального блага, дисконтированной по ставке процента). Однако при падении процентной ставки рыночная стоимость проектов, направленных на удлинение производственной структуры за счет новых, более современных стадий, удаленных от потребления, начинает расти и даже может превысить издержки производства, что делает эти проекты заслуживающими внимания. Следовательно, второе воздействие снижения процентной ставки, вызванное ростом добровольных сбережений, состоит в углублении структуры инвестиционных благ в форме вертикального удлинения, включающего новые стадии капитальных благ, все более удаленных от потребления[319].

Расширение и углубление структуры капитальных благ — результат деятельности предпринимателей и их коллективной способности к творчеству и координации. Они способны распознавать деловую возможность и потенциальную прибыль при возникновении разницы между рыночной ценой капитальных благ (представляющей собой текущую стоимость их ожидаемой будущей ренты, которая заметно растет с падением процентной ставки) и затратами на их производство (которые постоянны или даже снижаются в условиях роста предложения (которое предварительно, с ростом сбережений, сократилось) на рынке первичных средств производства, приходящих со стадии конечного потребления).

Таким образом, второе воздействие также влечет за собой удлинение структуры капитальных благ — ив точности то же самое мы видели в случае первого воздействия.

Колебания ценности капитальных благ, возникающие вследствие изменений в сбережениях и ставке процента, распространяются на представляющие эти капитальные блага ценные бумаги, а тем самым и на фондовые рынки, где ими торгуют. Следовательно, рост добровольных сбережений, приводящий к падению ставки процента, и далее будет повышать как цены акций компаний, действующих на стадиях капитальных благ, наиболее далеких от потребления, так и в целом цены всех ценных бумаг, представляющих капитальные блага. Лишь те ценные бумаги, которые представляют имущество компаний, близких к потреблению, испытают временное, относительное снижение цены в результате непосредственного негативного воздействия снижения спроса на потребительские товары, порожденного ростом сбережений. Поэтому ясно, что, в отличие от распространенного мнения, в отсутствие иных кредитно-финансовых искажений, которых мы еще не касались, фондовый рынок вовсе не обязательно отражает в основном прибыли компаний. На деле, относительно инвестированного капитала бухгалтерская прибыль, заработанная компаниями различных стадий, в тенденции совпадает со ставкой процента. Таким образом, высокие сбережения и относительно низкие прибыли (т. е. низкая ставка процента) создают условия для огромного роста рыночной стоимости ценных бумаг, представляющих капитальные блага. Более того, чем дальше эти капитальные блага от конечного потребления, тем выше рыночная цена соответствующих ценных бумаг[320]. Напротив, рост относительных бухгалтерских прибылей по всей производственной структуре и соответственно рост рыночной ставки процента, при прочих равных условиях, будет проявляться в снижении ценности ценных бумаг и последующем падении их рыночной стоимости. Это теоретическое объяснение проливает свет на множество общих реакций фондового рынка, которые совершенно непостижимы не только для обычных людей, но и для многих финансовых «экспертов», исходящих из наивной теории, согласно которой фондовый рынок должен просто автоматически и правдиво отражать уровень бухгалтерских прибылей, зарабатываемых компаниями — участниками производственного процесса, не учитывая при этом ни стадий, на которых зарабатываются прибыли, ни изменения общественного временного предпочтения (ставки процента).

Третье: эффект Рикардо.

Любое увеличение добровольных сбережений сразу оказывает значительное воздействие на уровень реальной заработной платы. Рис. 5–2 показывает, как вследствие роста сбережений денежный спрос на потребительские блага падает на четверть (со 100 до 75 д.е.). Следовательно, легко понять, почему за ростом сбережений, как правило, следует снижение цен на конечные потребительские блага[321]. Если, как это обычно происходит, заработная плата, или арендная плата за использование труда — первичного фактора производства, — вначале держится на одном номинальном уровне, то снижение цен на конечные потребительские блага будет сопровождаться ростом реальной заработной платы рабочих, занятых на всех стадиях производственной структуры. Располагая тем же самым номинальным доходом, рабочие смогут приобрести большее количество конечных потребительских товаров и услуг лучшего качества по новым, более низким ценам на потребительские блага.

Рост реальной заработной платы, вызываемый ростом добровольных сбережений, означает, что на всех стадиях производственного процесса у предпринимателей возникает стимул заменить труд капитальными благами. Или, другими словами, в результате роста добровольных сбережений, посредством увеличения реальных ставок заработной платы во всей экономической системе формируется тенденция к внедрению более продолжительных и капиталоемких производственных стадий. Иначе говоря, предприниматели находят более привлекательным использовать больше капитальных благ, а не рабочей силы. В этом заключается третий важный дополнительный эффект, способствующий удлинению стадий производственной структуры. Он добавляется в двум влияниям, описанным ранее, и усиливает их.

Этот эффект первым явно сформулировал Давид Рикардо в своем сочинении «Начала политической экономии и налогового обложения», первое издание которого вышло в 1817 г. Рикардо пишет:

«…всякое повышение заработной платы, или, что одно и то же, всякое падение прибыли, понизит относительную стоимость товаров, которые производятся с помощью более долговечного капитала, и соответствующим образом повысит стоимость тех, которые производятся с помощью капитала, более быстро изнашивающегося. Падение заработной платы будет иметь в этих двух случаях диаметрально противоположное действие»[322].

В известном приложении «О машинах», добавленном в третьем издании, вышедшем в 1821 г., Рикардо заключает, что.

«машины и труд находятся в постоянном соперничестве между собой, и первые часто могут быть применены только тогда, когда поднимается цена труда»[323].

К той же мысли позднее обращается Ф. А. Хайек, который, начиная с 1939 г., в значительной степени применял ее в своих сочинениях по экономическим циклам. Здесь мы впервые используем ее в сочетании с двумя предыдущими воздействиями, чтобы объяснить влияние дополнительного увеличения сбережений на производственную структуру и показать несостоятельность теорий, обосновывающих так называемый «парадокс бережливости» и якобы негативное влияние сбережений на эффективный спрос. Хайек предлагает очень сжатое объяснение «эффекта Рикардо»:

«Высокая реальная заработная плата и низкая норма прибыли на инвестиции принимает резко капиталистические формы: предприниматели пытаются отреагировать на высокую стоимость труда вводом трудосберегающего оборудования — таких машин, использование которых будет прибыльным лишь при очень низкой норме прибыли и процента»[324].

Следовательно, «эффект Рикардо» — третье микроэкономическое объяснение поведения предпринимателей, реагирующих на рост добровольных сбережений повышением спроса на капитальные блага и инвестированием в новые стадии, все дальше отстоящие от конечного потребления.

Важно помнить, что всякое увеличение добровольных сбережений и инвестиций первоначально вызывает снижение производства новых потребительских товаров и услуг относительно краткосрочного максимума, который мог бы быть достигнут, если бы ресурсы, требующиеся для их производства, не были выведены со стадий, близких к конечному потреблению. Тем самым происходит высвобождение факторов производства, требующихся для удлинения стадий капитальных благ, дальше всего отстоящих от потребления[325]. Кроме того, потребительские блага и услуги, оставшиеся непроданными в результате роста добровольных сбережений, играют роль, весьма сходную с ролью ягод, скопленных Робинзоном Крузо в нашем примере. Ягоды позволили Робинзону прожить несколько дней, потребовавшихся для производства капитального оборудования (деревянной палки): ведь все это время он не мог заниматься «ручным» сбором ягод. В современной экономике потребительское товары и услуги, остающиеся непроданными при увеличении добровольных сбережений, выполняют важную функцию, позволяя различным экономическим агентам (рабочим, владельцам природных ресурсов и капиталистам) пережить последующий временной период. В это время только что начатое удлинение производственной структуры вызывает неизбежное замедление поставки на рынок новых потребительских товаров и услуг. Такое «замедление» длится до завершения всех начатых новых, более капиталоемких процессов. Не будь этих потребительских товаров и услуг, оставшихся непроданными из-за сбережений, временный дефицит предложения новых потребительских благ вызвал бы существенный рост их относительной цены и значительные трудности в снабжении этими товарами[326].

Заключение: появление новой, более капиталоемкой производственной структуры.

Три рассмотренные выше эффекта вызываются предпринимательским процессом поиска прибыли, и их сочетание в тенденции ведет к возникновению новой, более узкой и более протяженной структуры стадий капитальных благ. Более того, на всех стадиях новой производственной структуры разница между доходом и издержками каждой стадии, т. е. бухгалтерская прибыль, или ставка процента, имеют тенденцию уравниваться на более низком уровне (что естественным образом соответствует большему объему сбережений и более низкому общественному уровню временного предпочтения). Поэтому форма производственной структуры начинает весьма напоминать ту, что изображена на рис. 5–3.

Рис. 5–1 показывает, что конечное потребление упало до 75 д.е. Это сокращение также затронуло стоимость продукции второй стадии (т. е. ближайшей к потреблению предыдущей стадии), сократившейся с 80 д.е. на рис. 5–1 до 64,25 д.е. на рис. 5–3. Подобное же сокращение (с 60 до 53,5 д.е.) происходит и на третьей стадии, хотя на сей раз оно относительно меньше. Однако, начиная с четвертой стадии (и далее по мере удаления каждой стадии от потребления), спрос в денежном выражении растет. Вначале увеличение идет постепенно. На четвертой стадии цифры растут с 40 до 42,75 д.е. Они делаются относительно существеннее на пятой стадии, где стоимость продукции вырастает с 20 до 32,25 д.е., как мы видим на рис. 5–2. Кроме того, в области, наиболее далекой от потребления, появляются две новые стадии — шестая и седьмая. Прежде этих стадий не существовало.

После того, как сделаны все необходимые корректировки, норма прибыли на различных стадиях имеет тенденцию выравниваться на значительно более низком уровне, чем тот, что отражен на рис. 5–1. Данное явление объясняется тем, что рост добровольных сбережений порождает гораздо меньшую рыночную ставку процента, а норма бухгалтерской прибыли для каждой стадии (в нашем примере она составляет приблизительно 1,7 % в годовом исчислении) приближается к этой цифре. Получаемый на каждой из стадий владельцами первичных средств производства (рабочими и владельцами природных ресурсов) и капиталистами чистый доход, соответствующий чистой процентной ставке, или разнице [между выручкой и издержками], составляет 75 д.е., что совпадает с денежным доходом, потраченным на потребительские товары и услуги. Важно отметить, что даже если на потребительские товары и услуги потрачено всего 75 д.е., т. е. на 25 д.е. меньше, чем на рис. 5–1, то, как только будут завершены все новые производственные процессы, производство новых потребительских товаров и услуг в реальном выражении существенно вырастет. Это происходит потому, что по мере того, как производственные процессы делаются более окольными и капиталоемкими, они становятся более производительными. Кроме того, большее количество (в реальном выражении) произведенных потребительских товаров и услуг может быть продано лишь за меньшую сумму денежных единиц (в нашем примере 75 д.е.). Поэтому цена за единицу поставляемых на рынок новых потребительских товаров и услуг значительно понижается и соответственно резко увеличивается реальный доход, получаемый владельцами первичных средств производства (в особенности ставки заработной платы наемных рабочих и, следовательно, их уровень жизни).

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–3. Схема производственной структуры (после чистых добровольных сбережений в размере 25 д.е.).

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–4. Влияние добровольных чистых сбережений на производственную структуру (получено путем наложения рис. 5–1 (контуры) на рис. 5–3 (полосы)).

Таблица 5–3 Предложение и спрос на настоящие блага (исходя из денежных сбережений 25 д.е.).

Поставщики настоящих благ (владельцы сбережений или потребители будущих благ) На первичные средства производств Потребители настоящих благ (поставщики будущих благ)
Капиталисты 1-й стадии = 64,25 + 9.50 = 73,75  + 64,25 9,50 капиталисты 2-й стадии
Капиталисты 2-й стадии = 53,50 + 9,68 = 63,18  + 53,50 9,68 капиталисты 3-й стадии
Капиталисты 3-й стадии = 42,75 + 9.86 = 52,61  + 42,75 9,66 капиталисты 4-й стадии
Капиталисты 4-й стадии = 32,25 + 9,79 = 42,04  + 32,25 9,79 капиталисты 5-й стадии
Капиталисты 5-й стадии = 21,50+10,21=31,71  + 21,50 10,21 капиталисты 6-й стадии
Капиталисты 6-й стадии = 10,75 + 10,39 = 21,14  + 10,75 10,39 капиталисты 7-й стадии
Капиталисты 7-й стадии = 0 + 10,57 = 10,57  + 10,57
Общий спрос владельцев владельцев капитальных благ 225,00 Общий спрос владельцев первичных средств производства 70 д.е.
Всего, предложение настоящих благ 295,00 д.е. = СБЕРЕЖЕНИЯ И ИНВЕСТИЦИИ (валовые), всего = 295 д.е. Спрос на настоящие блага

Таблица 5–4 Валовой доход и чистый доход за год (исходя из чистых добровольных сбережений 25 д.е.).

Валовой доход за год.

Конечное потребление + Общее предложение настоящих благ = Совокупный валовой доход
75 д.е. 295 д.е. 370 д.е.

Общее предложение настоящих благ, равное валовым сбережениям и инвестициям, подробно расписано в табл. 5–3.).

(Примечание: валовые сбережения и инвестиции выросли на 25 д.е., т. е. с 270 до 295 д.е., а потребление снизилось на 25 д.е., т. е. со 100 до 75 д.е.).

Чистый доход за год.

А) Чистый доход, полученный капиталистами (прибыль или процент с каждой стадии) Капиталист 1-й стадии 75,00–73,75 = 1,25
Капиталист 2-й стадии 64,25–63,18 = 1,07
Капиталист 3-й стадии 53,50–52,61 = 0,89
Капиталист 4-й стадии 42,75–42,04 = 0,71
Капиталист 5-й стадии 32,25–31,71 = 0,54
Капиталист 6-й стадии 21,50–21,14 = 0,36
Капиталист 7-й стадии 10,75–10,57 = 0,18
Чистый доход капиталистов со всех стадий, всего 5,00 д.е.
Б) Чистый доход владельцев первичных средств производства (труд и природные ресурсы) 1-я стадия 9,50
2-я стадия 9,68
3-я стадия 9,86
4-я стадия 9,79
5-я стадия 10,21
6-я стадия 10,39
7-я стадия 10,59
Чистый доход владельцев первичных средств производства, всего: 70,00 д.е.
Совокупный чистый доход = совокупное потребление: 75,00 д.е.

Вывод: годовой валовой доход превышает чистый доход в 4,9 раза.

Табл. 5–3 и 5–4 отражают спрос на настоящие блага, и их предложение, а также состав годового валового национального выпуска после всех корректировок, вызванных увеличением добровольных сбережений. Мы видим, что спрос на настоящие блага и их предложение составляют 295 д.е., т. е. на 25 д.е. больше, чем в табл. 5–1. Так происходит потому, что валовые сбережения и инвестиции выросли именно на эти 25 д.е. дополнительных чистых сбережений. Однако, как показывает табл. 5–4, годовой валовой национальный выпуск не изменился и составляет ту же сумму — 370 д.е., из которых 75 д.е. соответствуют спросу на конечные потребительские блага, и 295 д.е. — общему предложению настоящих благ. Иными словами, даже при том что валовой национальный выпуск в денежном выражении равен показанному в последнем примере, теперь он распределен совершенно иначе: по более узкой и более протяженной производственной структуре (т. е. по более капиталоемкой структуре с возросшим числом стадий).

Особенности распределения одного и того же валового национального выпуска (в денежном выражении) по каждой из двух производственных структур более очевидны на рис. 5–4. Рис. 5–4 — результат простого наложения рис. 5–1 на рис. 5–3 — показывает воздействие на производственную структуру роста чистых добровольных сбережений на 25 д.е. Отсюда вы видим, что добровольное увеличение сбережений вызывает следующие эффекты:

• Первый: углубление структуры капитальных благ. Этот результат проявляется в вертикальном «удлинении» производственной структуры путем добавления новых стадий (в нашем примере это не существовавшие прежде стадии 6 и 7).

• Второй: расширение структуры капитальных благ, воплощенное в расширении существующих стадий (стадии 4 и 5).

• Третий: относительное сужение стадий капитальных благ, близких к потреблению.

• Четвертый: на конечной стадии — потребительских товаров и услуг — скачок добровольных сбережений непременно вызывает первоначальное снижение потребления (в денежном выражении). Однако такое удлинение производственной структуры сопровождается существенным реальным увеличением (по количеству и качеству) производства потребительских товаров и услуг. Учитывая, что денежный спрос на все без исключений подобные товары снизился и что эти два эффекта (снижение потребления и рост производства потребительских благ) оказывают сходное влияние, увеличение производства вызывает резкое снижение рыночных цен на потребительские блага[327].

Таким образом, в нашем примере не было ни сокращения денежной массы (и потому, строго говоря, не было внешней дефляции), ни роста спроса на деньги. Поэтому если предположить постоянство обоих названных факторов, то общее падение цен на потребительские товары и услуги возникает исключительно вследствие роста сбережений и увеличения производительности, которое, в свою очередь, является следствием большей капиталоемкости производственной структуры. Кроме того, это вызывает отмеченный нами рост заработной платы (в реальном выражении), которая, номинально оставаясь неизменной или даже несколько снижаясь, позволяет работнику приобретать больше потребительских товаров и услуг все более и более высокого качества: цены на товары падают в большей пропорции, чем (вероятно) сокращаются ставки заработной платы. Короче говоря, это наиболее здоровый, наиболее устойчивый процесс экономического роста и развития, какой только можно представить. Другими словами, он приводит к наименьшему числу экономических и социальных диспропорций, напряжений и конфликтов и неоднократно имел место, как показывают наиболее достоверные исторические исследования[328].

Теоретическое разрешение «парадокса бережливости»[329].

Наш анализ также позволяет разрешить проблемы, поставленные мнимой дилеммой парадокса бережливости, или парадокса сбережений. Этот «парадокс» основан на концепции, согласно которой, хотя индивидуальные сбережения позитивны, так как позволяют индивидам увеличить свой доход, но, с точки зрения всего общества, сокращение совокупного спроса на потребительские блага в конечном счете оказывает негативное влияние на инвестиции и производство[330]. В противовес этому мы представили теоретические аргументы, показывающие ошибочность такого толкования, основанного на старом мифе недопотребления. Действительно, даже предполагая, что валовой национальный выпуск в денежном выражении остается постоянным, мы показали, как растет и развивается общество через механизм увеличения реальных ставок заработной платы даже при снижении денежного спроса на потребительские блага. Мы также показали, как в отсутствие государственного вмешательства и увеличения денежной массы мощные силы рынка, управляемые предпринимательским поиском прибыли, ведут к удлинению и усложнению производственной структуры. Короче говоря, несмотря на проистекающее из роста сбережений первоначальное относительное снижение спроса на потребительские блага, производительность экономической системы повышается, так же как и конечное производство товаров и услуг, и реальная заработная плата[331].

Случай регрессирующей экономики.

Рассуждение, изложенное выше, можно развернуть в противоположном направлении (с соответствующими изменениями), чтобы проследить последствия гипотетического уменьшения добровольных сбережений в обществе. Для начала предположим, что производственная структура аналогична той, что отражена на рис. 5–3. Если общество в целом решает сберегать меньше, то последует увеличение, — скажем, на 25 д.е., — денежного спроса на потребительские товары и услуги. Следовательно, денежный спрос возрастет с 75 до 100 д.е., а в отраслях и компаниях стадии, ближайшей к потреблению, начнется период стремительного роста, который вызовет увеличение их бухгалтерской прибыли. На первый взгляд, эти события могут вызвать потребительский бум, но в долгосрочной перспективе они ведут к «уплощению» производственной структуры, так как производительные ресурсы будут выводиться со стадий, далеких от потребления, и вкладываться в более близкие. Увеличение бухгалтерской прибыли на стадиях, близких к потреблению, будет относительно дестимулировать производство на наиболее отдаленных стадиях, где начнет формироваться тенденция к сокращению инвестиций. Более того, сокращение сбережений подтолкнет вверх рыночную ставку процента и снизит соответствующую текущую стоимость капитальных благ с длительным сроком службы, сдерживая инвестиции в эти блага. В конце концов начнет проявляться обратный «эффект Рикардо»: рост цен на потребительские товары и услуги будет сопровождаться немедленным снижением заработной платы и ренты других первичных факторов, что станет поощрять капиталистов замещать капитальное оборудование трудом, который теперь сделается относительно дешевле.

Комбинированный результат всех этих влияний проявляется в уплощении производственной структуры, которая становится похожей на изображенную на рис. 5–1 и, отражая более высокий спрос на потребительские товары и услуги в денежном выражении, в то же время показывает обеднение общества в целом в реальном выражении: эта менее капиталоемкая производственная структура в итоге дает меньше потребительских товаров и услуг на последней стадии, которая, однако, сопровождается значительным увеличением денежного спроса. Следовательно, мы имеем сокращение производства потребительских товаров и услуг, а также существенный рост их цен, — комбинированное следствие двух предыдущих воздействий. Результат — обеднение общества в целом, особенно рабочих, чья заработная плата сокращается в реальном выражении, поскольку, несмотря на то что в денежном выражении она может оставаться прежней или даже расти, такой рост никогда не достигает уровня роста денежных цен на потребительские товары и услуги.

Согласно Джону Хиксу, живописуя влияние Великой чумы XIV столетия на флорентийцев, Джованни Боккаччо во «Введении» к «Декамерону», сочиненному около 1360 г., дает первое описание процесса, весьма напоминающего тот, что мы только что разобрали. Эпидемия заставила людей ожидать смерти, и вместо того, чтобы делать сбережения и «удлинять» стадии своего производственного процесса, обрабатывая землю и присматривая за домашним скотом, предприниматели и работники занялись увеличением потребления в настоящем[332]. После Боккаччо первым экономистом, серьезно рассмотревшим последствия сокращения сбережений и вытекающего из этого экономического регресса, был Бём-Баверк с его книгой «Капитал и процент»[333], где он подробно объясняет, что общее решение индивидов потреблять больше и сберегать меньше вызывает к жизни феномен проедания капитала, который в конечном итоге снижает производственную мощность и производство потребительских товаров и услуг, вызывая обеднение общества в целом[334].

3. Последствия банковской кредитной экспансии, Не обеспеченной увеличением сбережений: австрийская теория, или теория экономических циклов, основанная на фидуциарном кредите.

В этом разделе мы рассмотрим воздействие, оказываемое банками на производственную структуру, когда они создают кредиты, не обеспеченные предварительным увеличением добровольных сбережений. Эти обстоятельства радикально отличаются от рассмотренных в предыдущем разделе, где кредиты полностью обеспечивались соответствующим ростом добровольных сбережений. Согласуясь с процессом кредитной экспансии, запускаемым в банковской системе с частичным резервированием (этот процесс был рассмотрен в главе 4), создание кредита банком завершится бухгалтерской записью, самая простая форма которой будет выглядеть следующим образом:

(73).

Дебет Кредит
1 000 000 Денежные средства 1 000 000 Депозиты до востребования

(74).

Дебет Кредит
900 000 Выданные кредиты 900 000 Депозиты до востребования

Цифры этих бухгалтерских проводок, идентичные цифрам проводок (17) и (18) главы 4, упрощенно и наглядно регистрируют тот неоспоримый факт, что банк способен производить из ничего новые денежные единицы в форме депозитов, или фидуциарных средств обращения, которые предоставляются публике в виде кредитов, даже когда публика перед этим не приняла решения увеличить сбережения[335]. Сейчас мы рассмотрим, какое воздействие это важное событие оказывает на социальные процессы координации и экономического взаимодействия.

Воздействие кредитной экспансии на производственную структуру.

Создание денег банковской системой в форме кредитов вызывает несколько реальных эффектов в производственной структуре экономики, причем следует проводить четкое различие между этими эффектами и теми, которые были исследованы в предыдущем разделе, в связи с кредитами, обеспеченными сбережениями. Точнее, создание кредитов из ничего (т. е. в отсутствие роста сбережений) увеличивает предложение кредита в экономике, особенно направляемого в различные стадии производственной структуры, производящие капитальные блага. С этой точки зрения увеличение предложения кредитов за счет банковской кредитной экспансии вначале оказывает воздействие, весьма сходное с тем, что производит поток новых кредитов из сбережений: формируется тенденция к удлинению и расширению стадий производственной структуры.

«Расширение» различных стадий понять несложно, поскольку кредиты в основном предоставляются для производственных процессов, из которых состоят эти стадии. Финансирование покупок потребительских благ длительного пользования за счет расширения кредита также приводит к расширению и удлинению производственной структуры, потому что (как мы видели) на протяжении периода времени, в котором они пригодны для предоставления своих услуг, потребительские блага длительного пользования экономически аналогичны капитальным благам. Поэтому даже в случае потребительских кредитов (на приобретение потребительских благ длительного пользования) большой приток кредитов будет способствовать увеличению количества и качества таких благ.

«Удлинение» производственной структуры происходит в результате того, что единственный способ, которым банки могут ввести в экономику новые деньги, созданные ими из ничего, — это на время искусственно понизить процентную ставку на кредитном рынке и упростить другие экономические и договорные требования, предъявляемые к клиентам. Снижение процентной ставки на кредитном рынке не обязательно проявляется в абсолютных цифрах. Достаточно ее относительного снижения, т. е. снижения по сравнению с процентной ставкой, которая преобладала бы на кредитном рынке в отсутствие кредитной экспансии[336]. Следовательно, такое снижение даже совместимо с номинальным увеличением ставки процента, если бы в отсутствие кредитной экспансии ставка процента выросла еще сильнее (к примеру, в том случае, когда кредитная экспансия совпадает с общим снижением покупательной способности денег). Аналогичным образом такое снижение совместимо с уменьшением ставки процента, если ставка падает ниже той, которая установилась бы в отсутствие кредитной экспансии (к примеру, когда покупательная способность денег, напротив, растет). Поэтому подобное снижение ставки процента объясняется теорией, и его необходимо истолковывать исторически, рассматривая обстоятельства каждого конкретного случая.

Вызываемое кредитной экспансией относительное снижение ставки процента приводит к резкому повышению текущей стоимости капитальных благ, так как когда дисконтирование производится по более низкой рыночной ставке процента, ценность производимого капитальными благами ожидаемого потока ренты возрастает. К тому же снижение ставки процента делает прибыльными инвестиционные проекты, которые до этого момента были неприбыльными, тем самым давая начало новым стадиям, удаленным от потребления. Процесс, в результате которого возникают эти стадии, весьма напоминает тот, что происходит при увеличении в обществе добровольных сбережений. Однако следует подчеркнуть, что, хотя первоначальные последствия, как мы видели, могут быть похожи на те, что следуют за ростом добровольных сбережений, в этом случае производственные стадии удлиняются и расширяются[337] лишь как следствие более легких условий кредита, предлагаемого банками по относительно низкой процентной ставке, но без предварительного роста добровольных сбережений. Как нам известно, устойчивое удлинение производственной структуры возможно только тогда, когда предварительно сделаны необходимые сбережения в форме уменьшения конечного спроса на потребительские блага, что позволяет различным производственным агентам с помощью непроданных потребительских товаров и услуг дожить до того момента, когда завершится внедрение новых технологических процессов и результаты их более высокой производительности начнут появляться на рынке в форме потребительских благ[338].

Короче говоря, предприниматели решают запустить новые инвестиционные проекты, расширяя и удлиняя стадии капитальных благ производственной структуры, т. е. они действуют так, как если бы добровольные сбережения общества возросли, тогда как на деле этого не произошло. В случае роста добровольных сбережений, рассмотренном в предыдущем разделе, индивидуальное поведение различных экономических агентов в тенденции становится совместимым, так что сбереженные и непотребленные реальные ресурсы позволяют сохранить и удлинить производственную структуру. В отличие от этого то, что предприниматели реагируют на кредитную экспансию таким поведением, как будто произошло увеличение сбережений, вызывает несоответствие или рассогласованность поведения различных экономических агентов. Действительно, предприниматели спешат инвестировать в реальную производственную структуру, расширять и удлинять ее, даже при том что экономические агенты не приняли решения увеличить свои сбережения до объема, необходимого для финансирования новых инвестиций. Словом, это типичный пример стимулирования массовых предпринимательских ошибок в экономическом расчете или в оценке результата различных действий, совершаемых предпринимателями. Ошибка в экономическом расчете вызвана тем фактом, что банки искусственно занижают ставку процента. Таким образом, один из основных показателей, на которые предприниматели обращают внимание перед тем, как начать действовать в процессе кредитной экспансии временно становится объектом манипулирования[339]. Говоря словами Людвига фон Мизеса, «…в данный момент снижение процентных ставок искажает расчеты предпринимателя. Хотя количество капитальных благ в его распоряжении не увеличилось, в расчетах используются цифры, которые использовались бы только в том случае, если такое увеличение имело бы место. Поэтому результат расчетов обманчив. Некоторые проекты кажутся прибыльными и осуществимыми, в то время как корректный расчет, основывающийся на процентной ставке, не искаженной кредитной экспансией, показал бы их неосуществимость. Предприниматели приступают к реализации этих проектов. Стимулируется деловая активность. Начинается бум»[340].

Вначале рассогласованность выражается в наступлении периода преувеличенного и непомерного оптимизма, вызванного тем, что экономические агенты ощущают возможность расширения производственной структуры без одновременного принесения жертв в виде сокращения своего потребления для осуществления сбережений. В предыдущем разделе было показано, что удлинение производственной структуры стало возможным именно благодаря предварительной жертве, на которую пришлось пойти, чтобы увеличить сбережения. Далее, мы видим, что эти предприниматели торопятся удлинять и расширять стадии производственной структуры в отсутствие предварительных сбережений. То, что кажется возможным начать более долгие производственные процессы безо всяких жертв или предварительного накопления капитала, делает эту рассогласованность как нельзя более очевидной, а оптимизм — как нельзя более обоснованным. Короче говоря, те предприниматели, которые выбирают производственные процессы, представляющиеся им прибыльными, но не являющиеся таковыми в действительности, совершают массовую ошибку. Эта ошибка питает всеобщий оптимизм, основанный на вере в возможность расширять и удлинять производственные процессы без того, чтобы кто-то делал сбережения. Межвременная рассогласованность растет все более и более: предприниматели инвестируют, как если бы общественные сбережения все время росли; потребители продолжают потреблять в том же или даже в растущем темпе и не заботятся об увеличении сбережений[341].

Чтобы проиллюстрировать начальное воздействие, оказываемое кредитной экспансией на реальную производственную структуру, мы воспользуемся системой, примененной в последнем разделе для представления различных рисунков и таблиц, отражающих воздействие кредитной экспансии на производственную структуру. Здесь, однако, следует сделать оговорку: таким способом практически невозможно представить сложные эффекты, вызываемые кредитной экспансией, запускающей описанные нами процессы общей рассогласованности. Поэтому важно проявлять осторожность в интерпретации нижеследующих таблиц и рисунков: они ценны лишь постольку, поскольку иллюстрируют и облегчают понимание фундаментального экономического аргумента. Рисунки позволяют отразить лишь статическую ситуацию, а потому неизменно скрывают динамические процессы, развивающиеся между ситуациями. Тем не менее таблицы и графики, с помощью которых мы попытаемся представить стадии производственной структуры, могут оказать немалую помощь в иллюстрировании важнейших теоретических аргументов и значительно облегчают их понимание[342].

На рис. 5–5 представлена упрощенная иллюстрация воздействия, оказываемого на структуру производственных стадий банковской кредитной экспансией, не подкрепленной необходимым увеличением общественных сбережений. При сравнении рис. 5–5 с рис. 5–1 видно, что конечное потребление остается неизменным и составляет 100 д.е., соответствуя нашему предположению о том, что чистые сбережения не увеличиваются. Несмотря на это посредством кредитной экспансии создаются и направляются в систему новые деньги (депозиты или фидуциарные средства обращения), для чего производится относительное снижение процентной ставки (как правило на фоне облегчения контрактных условий и требований к получателям кредитов), поскольку иначе трудно убедить экономических агентов взять вновь созданные кредиты. Соответственно норма прибыли на различных производственных стадиях, которая, как нам известно, тяготеет к совпадению с процентной ставкой, устанавливающейся на каждой из стадий посредством предоставления настоящих благ в обмен на будущие блага, теперь падает с 11 %, показанных на рис. 5–1, до чуть выше 4 % годовых{27}. Более того, новые кредиты позволяют предпринимателям каждой производственной стадии платить больше за соответствующие первичные средства производства, а также за капитальные блага, производимые на более ранних стадиях, которые эти предприниматели получают для своего собственного процесса производства.

Табл. 5–5 отражает спрос и предложение настоящих благ, складывающиеся под влиянием банковской кредитной экспансии, не обеспеченной сбережениями. Мы видим, что предложение настоящих благ увеличилось с 270 д.е., показанных в табл. 5–1, до чуть более 380 д.е., которые, в свою очередь, состоят из 270 д.е. из прошлого примера (происходящих из реально сбереженных ресурсов), плюс более 113 д.е., созданных банками путем кредитной экспансии без обеспечения сбережениями. Таким образом, кредитная экспансия искусственно повышает предложение настоящих благ, спрос на которые при более низкой процентной ставке предъявляют владельцы первичных средств производства и капиталисты на более ранних стадиях, более далеких от потребления. Кроме того, табл. 5–5 показывает, что валовой доход за год составил более 483 д.е., т. е. стал на 113 д.е. больше валового дохода за год, предшествующий кредитной экспансии (см. табл. 5–2).

Первичные средства производства (труд и природные ресурсы).

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Конечное потребление = 100 д.е. чистого дохода.

Рис. 5–5. Схема производственной структуры (не обеспеченной добровольными сбережениями).

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–6. Искусственное удлинение и расширение производственной структуры, вызванное кредитной экспансией (не обеспеченной добровольными сбережениями).

Таблица 5–5 Предложение настоящих товаров и спрос на них (в условиях кредитной экспансии).

Предложение настоящих благ (270 д.е., пришедшие из сбережений, и 113,75 д.е., созданные из ничего через банковский кредит) Спрос на настоящие блага (предложение будущих благ)
Капиталисты 1-й стадии 85,75 + 10,25 = 96,00 85,75 капиталистам 2-й стадии + 10,25 первичных средств
Капиталисты 2-й стадии 71,50 + 10,85 = 82,35 71,50 капиталистам 3-й стадии + 10,85 первичных средств
Капиталисты 3-й стадии 57,00 + 11,64 = 68,64 57,00 капиталистам 4-й стадии + 11,64 первичных средств
Капиталисты 4-й стадии 42,75 + 11,97 = 54,72 42,75 капиталистам 5-й стадии + 11,97 первичных средств
Капиталисты 5-й стадии 28,50 + 12,54 = 41,04 28,50 капиталистам 6-й стадии + 12,54 первичных средств
Капиталисты 6-й стадии 14,25 + 13,10 = 27,35 14,25 капиталистам 7-й стадии + 13,10 первичных средств
Капиталисты 7-й стадии 0 + 13,65 = 13,65 13,65 на первичные средства
Общий спрос владельцев капитальных благ 299 75 Общий спрос владельцев первичных средств 84,00
Предложение настоящих благ, всего 383,75 д.е Спрос на настоящие блага, всего 383,75 д.е.
Из них:
1) 270,00 д.е. поступили из реально сбереженных ресурсов (реальные валовые сбережения, показанные в табл. 5–1) 383,75 д.е.
2) 113,75 д.е. поступили от кредитной экспансии (не обеспечены сбережениями)
Валовой доход за год (включая 100 д.е. чистого дохода){28} 483,75 д.е.
Номинальное увеличение валового дохода, вызванное кредитной экспансией 113,75 д.е.

На рис. 5–6 в упрощенном виде изображено влияние, оказанное кредитной экспансией (т. е. расширением кредита, не обеспеченным предварительным ростом добровольных сбережений) на производственную структуру. В нашем примере это влияние выражается в удлинении производственной структуры в результате появления двух новых стадий — шестой и седьмой. До расширения кредита этих стадий — наиболее отдаленных от потребления — не существовало. Кроме того, расширились существовавшие ранее производственные стадии (со второй по пятую). Сумма, представляющая денежный спрос, воплощенный в каждом новом расширении или удлинении производственных стадий и отраженная на рисунке заштрихованной областью, равна 113,75 д.е., что в точности равно годовому росту валового денежного дохода. Это увеличение проистекает исключительно из создания новых денег посредством проведенной банками кредитной экспансии.

Табл. 5–5 не должна вводить нас в заблуждение: изображенная на ней новая структура производственных стадий покоится на всеобщем межвременном рассогласовании, что, в свою очередь, является результатом массовой предпринимательской ошибки, вызванной вводом большого объема новых кредитов, предоставленных под искусственно заниженные процентные ставки и не обеспеченных реальными предварительными сбережениями. Такое аномальное нарушение координации долго поддерживать невозможно, и в следующем разделе будет дано подробное объяснение неизбежной реакции рынка на кредитную экспансию. Иными словами, с точки зрения чистой микроэкономической теории, будут рассмотрены факторы, вызывающие обращение вспять обнаруженной нами «макроэкономической» рассогласованности.

Будут исследованы причины, по которым процесс межвременного рассогласования, изначально приводимый в действие кредитной экспансией, неизбежно разворачивается в противоположном направлении. Любое посягательство на социальный процесс — будь то государственное вмешательство, систематическое принуждение, манипуляция важнейшими индикаторами (такими как цена на настоящие блага в пересчете на будущие блага, т. е. рыночная ставка процента) или предоставление привилегий в нарушение традиционных принципов права — стихийно запускает определенные процессы социального взаимодействия, которые, будучи направляемы исключительно предпринимательством и его способностью к координации, останавливают и исправляют ошибки и рассогласование. Необходимо отдать должное Людвигу фон Мизесу, который первым в 1912 г. открыл, что кредитная экспансия вызывает бум и оптимизм, которые рано или поздно неизменно проходят. Приведем его собственные слова: «Возросшая производительная деятельность, которая возникает, когда банки прибегают к политике предоставления кредитов за меньшую, чем естественная, процентную ставку, вначале приводит к росту цен на производительные блага и в меньшей степени к росту цен на потребительские блага, а именно лишь постольку, поскольку растет заработная плата. Таким образом, тенденция к падению процентной ставки на займы, происходящая из политики банков, вначале усиливается. Но вскоре начинается движение вспять: цены на потребительские блага растут, а на производительные блага — падают. Значит, процентная ставка по займам снова возрастает и снова достигает естественного уровня»[343].

Ниже мы узнаем, что и до Мизеса некоторые представители Саламанкской школы (к примеру, Саравиа-де-ла-Калье), а также экономисты XIX столетия, принадлежавшие к денежной школе (Генри Торнтон, Конди Раге, Гейер и т. д.), догадывались о том, что бумы, вызванные кредитной экспансией, в конечном счете стихийно разворачиваются вспять, вызывая экономические кризисы. Тем не менее Мизес первым корректно сформулировал и объяснил с точки зрения экономической теории, почему это неизбежно. Несмотря на важнейший начальный вклад Мизеса, наиболее полный анализ различных экономических эффектов, составляющих реакцию рынка на кредитную экспансию, впервые появился в трудах его самого блестящего ученика Ф. А. Хайека[344]. В следующем разделе мы подробно рассмотрим эти эффекты[345].

Стихийная реакция рынка на кредитную экспансию.

Рассмотрим теперь микроэкономические факторы, обрывающие проявления неумеренного оптимизма и неустойчивой экономической экспансии, которые следуют за предоставлением банками кредитов, не обеспеченных предшествующих увеличением добровольных сбережений. Мы сможем полностью понять типично макроэкономические феномены (экономические кризисы, депрессию и безработицу), вернувшись к их микроэкономическим истокам. Сейчас мы исследуем, одну за другой, шесть микроэкономических причин обращения вспять бума, неизбежно провоцируемого кредитной экспансией.

1. Рост цены первичных средств производства.

Первый временный эффект кредитной экспансии состоит в увеличении относительной цены первичных средств производства (труда и природных ресурсов). Этот рост цен порождается двумя обособленными причинами, каждая из которых усиливает другую. С одной стороны, капиталисты различных стадий производственного процесса предъявляют повышенный спрос на первичные ресурсы, причем рост спроса стал возможен благодаря новым кредитам, предоставляемым банковской системой. С другой стороны, в том, что касается предложения, следует иметь в виду следующее: в отличие от процесса, изученного выше, который начался с реального роста добровольных сбережений, в условиях кредитной экспансии, не обеспеченной увеличением предшествующих сбережений, из стадий, близких к потреблению, не высвобождается никаких первичных средств производства. Поэтому в отсутствие соответствующего увеличения предложения рост спроса на первичные средства производства на стадиях, наиболее отдаленных от потребления, неизбежно ведет к постепенному увеличению рыночной цены на факторы производства. В конце концов ввиду конкуренции предпринимателей, действующих на различных стадиях производственного процесса, темпы этого увеличения имеют тенденцию ускоряться. Желание предпринимателей привлечь к своим проектам первичные ресурсы заставляет соглашаться на более высокие цены, которые они способны заплатить благодаря тому, что только что получили от банков новую ликвидность в форме кредитов, созданных банками из ничего. Вследствие роста относительных цен на первичные факторы производства затраты на недавно запущенные инвестиционные проекты начинают превышать выделенные на них бюджеты. Однако одного этого оказывается недостаточно, чтобы погасить волну оптимизма, и предприниматели, все еще чувствующие себя уверенно и поддерживаемые банками, обычно ни на секунду не задумываясь, продолжают развивать свои инвестиционные проекты[346].

1. Последующее повышение цен на потребительские блага.

Рано или поздно цены на потребительские блага постепенно начинают повышаться, а темп роста цен на услуги первичных факторов производства начинает замедляться. Иными словами, начинается относительное падение цен [на первичные факторы производства]. Это явление объясняется сочетанием следующих трех факторов:

А. Во-первых, ростом денежных доходов владельцев первичных факторов производства. Действительно, поскольку, как мы предполагаем, уровень временного предпочтения экономических субъектов остается стабильным, они продолжают сберегать ту же долю своего дохода, и в результате увеличения денежного дохода, получаемого собственниками первичных факторов производства, денежный спрос на потребительские блага будет расти. Тем не менее сам по себе этот эффект объяснял бы лишь ограниченное повышение цены потребительских благ, если бы он не выступал в сочетании с эффектами (б) и (в).

B. Во-вторых, замедлением производства новых потребительских товаров и услуг в кратко- и среднесрочной перспективе, являющимся следствием удлинения производственных процессов и увеличения спроса на первичные средства производства на стадиях, наиболее отдаленных от потребления. Скорость, с которой новые потребительские блага прибывают к конечной стадии производственного процесса, снижается из-за того, что первичные факторы производства изымаются из стадий, ближайших к потреблению, что создает их относительную нехватку на этих стадиях. Последнее отрицательно сказывается на непосредственном производстве и поставке конечных потребительских товаров и услуг. Помимо этого, как гласит теория капитала, конспективно изложенная в начале главы, всеобщее удлинение производственных процессов и включение в них большего числа стадий, далеких от потребления, неизбежно ведет к краткосрочному снижению уровня производства новых потребительских благ. Это замедление длится в течение периода времени, необходимого для того, чтобы вновь начатые инвестиционные проекты достигли завершения. Ясно, что чем длиннее производственные процессы, т. е. чем больше стадий они содержат, тем они более производительны. Однако ясно и то, что до своего завершения новые инвестиционные процессы не позволят достичь конечной стадии большему количеству потребительских благ. Таким образом, тот факт, что цены на потребительские блага в конце концов начинают расти опережающими темпами, т. е. быстрее, чем увеличивается денежный доход владельцев первичных средства производства, объясняется тем, что рост дохода владельцев первичных средств производства, а следовательно, и увеличение денежного спроса на потребительские блага сочетается с краткосрочным замедлением в прибытии на рынок новых потребительских благ.

C. В-третьих, ростом денежного спроса на потребительские товары, вызванным искусственными предпринимательскими прибылями, порожденными процессом кредитной экспансии. Создание банками кредитов в конце концов влечет за собой увеличение денежной массы и рост цен на факторы производства и потребительские блага, в итоге искажая оценки предпринимателями полученных прибылей и убытков. Предприниматели обыкновенно рассчитывают свои затраты в исторических ценах и на основе покупательной способности денежных единиц, предшествующей инфляционному процессу. Однако свой доход они вычисляют на основе выручки в денежных единицах меньшей покупательной способности. Подобные расчеты показывают значительную и чисто фиктивную прибыль, появление которой создает иллюзию предпринимательского процветания и объясняет, почему предприниматели начинают тратить на потребление прибыли, которые фактически не произведены, что еще больше усиливает давление денежного спроса на конечные потребительские блага[347].

Важно подчеркнуть воздействие опережающего роста цен на потребительские блага относительно роста цен на первичные факторы производства. Ускользнув от внимания многих экономистов, это явление не получило того теоретического осмысления, которого оно заслуживает. Не уяснив полностью теорию капитала, такие теоретики в своих исследованиях не учитывают того факта, что, когда в процессы, далекие от потребления, которые начинают приносить результаты только спустя длительный период времени, направляется больше производственных ресурсов, то скорость, с которой новые потребительские блага достигают последней стадии производственного процесса, замедляется. Более того, это одна из важнейших отличительных характеристик рассматриваемого нами случая (где удлинение производственного процесса финансируется кредитами, создаваемыми банками из ничего) по сравнению с процессом, начатым ростом добровольных сбережений (что по определению ведет к увеличению запасов потребительских благ, оставшихся непроданными, которые и поддерживают владельцев первичных средств производства до завершения новых производственных процессов). При отсутствии предварительного роста сбережений потребительские товары и услуги не высвобождаются, чтобы поддержать общество на время удлинения производственных стадий и переноса первичных факторов производства со стадий, наиболее близких к потреблению, на те, что отстоят от него дальше, и потому относительные цены потребительских благ неизбежно повышаются[348].

1. Существенный относительный рост бухгалтерских прибылей компаний, действующих на стадиях, близких к конечному потреблению.

Цены на потребительские товары растут быстрее цен на первичные факторы производства, что выливается в относительный рост бухгалтерской прибыли компаний, действующих на ближайших к потреблению стадиях, по сравнению с бухгалтерской прибылью компаний, работающих на более далеких от потребления стадиях. Действительно, относительные цены на товары и услуги, проданные на близких к потреблению стадиях, увеличиваются очень быстро, а издержки хоть и растут, но не так быстро, как цены. Следовательно, на конечных стадиях повышаются бухгалтерские прибыли, т. е. разница между выручкой и затратами. Напротив, на наиболее отдаленных от потребления стадиях цены на промежуточные блага, произведенные на каждой из этих стадий, не показывают больших изменений, в то время как затраты на первичные факторы производства, используемые на каждой стадии, непрерывно растут вследствие большего денежного спроса на эти факторы, который, в свою очередь, порожден непосредственно кредитной экспансией. Поэтому компании, действующие на удаленных от потребления стадиях, начинают приносить меньше прибыли из-за того, что затраты растут быстрее, чем увеличиваются доходы. Эти два фактора совместно производят комбинированный эффект: по всей производственной структуре постепенно становится очевидным, что бухгалтерские прибыли, произведенные на близких к потреблению стадиях, относительно выше, чем бухгалтерские прибыли, заработанные на наиболее удаленных от потребления стадиях. Это побуждает предпринимателей заново обдумать свои инвестиции и даже усомниться в их целесообразности. Они вынуждены снова рассмотреть возможность дать задний ход своим начальным инвестициям, изъяв их из более капиталоемких проектов, реализация которых только-только началась, и вернуться на стадии, наиболее близкие к потреблению[349].

2. «Эффект Рикардо».

Ко всему прочему, более быстрый по сравнению с доходом первичных факторов, рост цен на потребительские блага начинает снижать реальный доход этих факторов, прежде всего ставок заработной платы. Реальное сокращение ставок заработной платы вызывает «эффект Рикардо», подробно рассмотренный выше, только теперь он воздействует в направлении, противоположном тому, что мы рассматривали в нашем последнем примере, где происходил реальный рост добровольных сбережений. В случае добровольных сбережений временное снижение спроса на потребительские блага вызывает реальный рост ставок заработной платы, который инициирует процесс замены ручного труда машинным и поэтому удлиняет производственные стадии, удаляя их от потребления и делая более капиталоемкими. Однако теперь эффект прямо противоположен: рост цен на потребительские блага, более быстрый по сравнению с доходом первичных факторов, ведет к реальному снижению этих доходов, особенно заработной платы, обеспечивая предпринимателей мощным финансовым стимулом к замене машин, или капитального оборудования, трудом в соответствии с «эффектом Рикардо». В результате происходит относительное падение спроса на капитальные блага и промежуточные продукты стадий, отдаленных от потребления, что, в свою очередь, еще более обостряет основную проблему — падение бухгалтерских прибылей (и даже возникновение убытков), которую начинают испытывать стадии, отдаленные от потребления[350].

Короче говоря, «эффект Рикардо» действует в направлении, противоположном тому, которое имело место при росте добровольных сбережений[351].

Тогда мы видели, что увеличение сбережений ведет к краткосрочному снижению спроса на потребительские блага и их цен, и, таким образом, растут реальные ставки заработной платы, что поощряет замену рабочих машинами, рост спроса на капитальные блага и удлинение производственных процессов. Теперь же мы видим, что относительный рост цен на потребительские блага вызывает снижение реальных ставок заработной платы, побуждая предпринимателей заменять машины трудом, что уменьшает спрос на капитальные блага и еще больше сокращает прибыли компаний, действующих на отдаленных от потребления стадиях[352].

3. Повышение процентных ставок по кредитам. Ставки даже превышают уровень, существовавший до начала кредитной экспансии.

Последний временный эффект заключается в повышении ставки процента на кредитном рынке. Рано или поздно это неизбежно происходит, когда темп кредитной экспансии, не обеспеченной реальными сбережениями, перестает расти. Когда это случается, ставка процента имеет тенденцию достигать уровня, превышающего существовавший до начала кредитной экспансии.

Фактически, если, например, перед кредитной экспансией ставка процента составляет около 10 %, а новые кредиты, создаваемые банковской системой из ничего, размещаются в производственных секторах посредством снижения процентной ставки (скажем, до 4 %) и облегчения оставшихся «второстепенных» требований для предоставления кредита (договорные гарантии и т. п.), то ясно, что когда кредитная экспансия прекратится и если, как мы предполагаем, не произойдет увеличения добровольных сбережений, то процентные ставки поднимутся до прежнего уровня (в нашем примере они возрастут с 4 до 10 %). Они даже превысят уровень, предшествующий кредитной экспансии (т. е. вырастут выше первоначального уровня в 10 %) в результате сочетания действия двух явлений:

A. при прочих равных условиях кредитная экспансия и сопутствующее ей увеличение денежной массы вызывают повышение цен на потребительские блага, т. е. снижение покупательной способности денежной единицы. Следовательно, если кредиторы желают установить те же процентные ставки в реальном выражении, то к процентной ставке, преобладающей до начала процесса кредитной экспансии, они должны добавить премию «на инфляцию», или, иными словами, на ожидаемое падение покупательной способности денежной единицы[353];

B. есть и другая важная причина повышения процентных ставок до предыдущего уровня и даже выше него: предприниматели, пошедшие на удлинение производственного процесса несмотря на рост процентной ставки, пожелают — в той мере, в какой они уже потратили существенные ресурсы на новые инвестиционные проекты — платить очень высокие процентные ставки, если они обеспечены средствами, необходимыми для завершения новых ошибочно запущенных проектов. Это важный аспект, который оставался полностью незамеченным до тех пор, пока Хайек не исследовал его подробно в 1937 г.[354] Хайек показал, что процесс инвестиций в капитальные блага производит автономный спрос на последующие капитальные блага, а если точнее — на те, что являются комплементарными по отношению к уже произведенным. Кроме того, это явление будет длиться до тех пор, пока существует убеждение в том, что производственный процесс может быть завершен. Таким образом, прежде чем предприниматели будут вынуждены признать свой промах и, рискуя своей репутацией, полностью отказаться от инвестиционных проектов, в которые вложили весьма значительные ресурсы, они ринутся предъявлять спрос на новые кредиты вне зависимости от их цены. Таким образом, рост ставки процента, происходящий на кредитном рынке в конце бума, не является чисто денежным феноменом, как прежде полагал Хайек, а вызван в том числе и реальными факторами, оказывающими влияние на спрос на новые кредиты[355]. Короче говоря, предприниматели, настроенные на завершение начатых ими новых стадий производства капитальных благ, которые, как они начинают понимать, оказались под угрозой, обращаются к банкам и предъявляют спрос на дополнительные кредиты, предлагая все более и более высокую ставку процента. Тем самым они вступают в «смертельную схватку» за дополнительное финансирование[356].

1. Появление бухгалтерских убытков в компаниях, действующих на стадиях, относительно более отдаленных от потребления: неизбежное пришествие кризиса.

Пять перечисленных выше факторов вызывают следующий комбинированный эффект: рано или поздно компании, действующие на стадиях, относительно более отдаленных от потребления, начинают нести большие бухгалтерские убытки. При сравнении этих убытков с относительными прибылями, создаваемыми на стадиях, наиболее близких к потреблению, факт совершения предпринимательских ошибок и насущная необходимость их исправления путем остановки и ликвидации ошибочно запущенных инвестиционных проектов, а также изъятия производительных ресурсов со стадий, наиболее далеких от потребления, и передачи их на стадии, ближайшие к потреблению, становятся окончательно и бесспорно очевидными для всех.

Короче говоря, предприниматели начинают осознавать необходимость масштабной реорганизации производственной структуры. Путем «реструктуризации», когда [инвестиции] изымаются из проектов, начатых в отраслях, производящих капитальные блага, которые не могут быть успешно завершены, они переводят остаток своих ресурсов в отрасли, ближайшие к потреблению. Теперь становится очевидно, что определенные инвестиционные проекты убыточны. Предприниматели должны отказаться от них и осуществить крупномасштабный перевод соответствующих производственных ресурсов, особенно рабочей силы, на стадии, наиболее близкие к потреблению. Кризис и экономический спад происходят исключительно из-за недостатка реально сбереженных ресурсов для завершения инвестиционных проектов, которые, как становится очевидным, были чрезмерно амбициозны. Кризис вызывают чрезмерные инвестиции (или «переинвестирование») в наиболее отдаленные от потребления стадии, т. е. в отрасли капитальных благ (компьютерное аппаратное и программное обеспечение, высокотехнологичные коммуникационные устройства, доменные печи, верфи, строительство и т. д.), и в другие стадии с расширенной структурой капитальных благ. Он вырывается на поверхность еще и из-за параллельной относительной нехватки инвестиций в отрасли, наиболее близкие к потреблению. Комбинированное воздействие двух этих ошибок создает генерализованное ошибочное инвестирование производственных ресурсов, т. е. инвестиции такого рода, качества, количества, а также географического и предпринимательского размещения, которые характерны для ситуации, где осуществляется гораздо больше добровольных сбережений. Короче говоря, предприниматели инвестировали слишком много, неправильным способом и не в те области производственной структуры, потому что у них создалось ложное впечатление о размере общественных сбережений, внушенное банковской кредитной экспансией. Экономические агенты направили усилия на удлинение наиболее капиталоемких стадий в надежде, что, когда со временем процесс новых инвестиций будет завершен, конечный поток потребительских товаров и услуг значительно возрастет. Но процесс удлинения производительной структуры требует очень много времени. Пока он не завершится общество не может получить выгоду от роста производства потребительских товаров и услуг. Однако экономические агенты не желают ждать конца этого продолжительного периода. Напротив, они выражают свои предпочтения посредством деятельности, предъявляя спрос на потребительские товары и услуги сейчас, т. е. гораздо скорее, чем нужно для завершения процессов удлинения производственной структуры[357].

Сбережения общества можно инвестировать либо мудро, либо безрассудно. Кредитная экспансия, вызванная банковской системой ex nihilo, поощряет предпринимателей действовать так, как если бы общественные сбережения существенно возросли, а именно на ту сумму, которую банк создал в форме новых кредитов или фидуциарных средств. Рассмотренные выше микроэкономические процессы неизбежно и стихийным образом вытаскивают совершенную ошибку на свет божий. Эта ошибка проистекает из того факта, что экономические агенты на протяжении длительного периода времени полагают, что доступные сбережения куда значительнее, чем они есть на самом деле. Эта ситуация очень похожа на ту, в какой оказался бы Робинзон Крузо из раздела 1, который сберег бы корзину ягод, позволяющую ему потратить на производство капитального блага максимум пять дней и, полагая из-за ошибки в расчетах[358], что у него нет нужды в большем количестве ягод, решил бы, что эти сбережения позволят ему предпринять строительство хижины. После пяти дней, потраченных на рытье котлована и сбор строительных материалов, он съел бы все свои ягоды и оказался неспособен завершить свой иллюзорный инвестиционный проект. Мизес уподобляет общую ошибку ошибке строителя, неправильно оценившего объем имеющихся у него стройматериалов: израсходовав все материалы на закладку фундамента, строитель вынужден оставить здание недостроенным[359]. По Хайеку, здесь мы имеем дело с кризисом избыточного потребления, или, иными словами, недостаточности сбережений. Очевидно, что сбережения недостаточны и не позволяют завершить более капиталоемкие инвестиции, сделанные по ошибке. Ситуация напоминает ту, в которой оказались бы жители воображаемого острова, которые, предприняв строительство громадной машины, способной полностью удовлетворить их нужды, истощили все свои сбережения и капитал до окончания работ и не имеют иного выбора, кроме как оставить этот проект и направить всю свою энергию на ежедневные поиски пищи для прокормления, т. е. без помощи каких бы то ни было капитальных средств[360]. В нашем обществе такой недостаток сбережений приводит к следующему: закрывается множество заводов, особенно тех, что действуют на самой отдаленной от потребления стадии, парализуется множество начатых по ошибке инвестиционных проектов, увольняется огромное число рабочих. Помимо этого, всем обществом овладевает пессимизм, а осознание того, что необъяснимый экономический кризис разразился вскоре после того, как люди начали верить в то, что бум и оптимизм еще далеко не достигли своего пика и будут длиться бесконечно долго, деморализует даже самых сильных духом[361].

Рис. 5–7 отражает состояние производственной структуры в момент, когда вызванные кредитной экспансией (не обеспеченной предыдущим увеличением добровольных сбережений) кризис и экономический спад становятся очевидными и должны быть сделаны необходимые корректировки. Как видно из рисунка, новая производственная структура — более плоская и содержит лишь пять стадий, так как исчезли две стадии, наиболее далекие от потребления. Как показывают рис. 5–5 и 5–6, начало кредитной экспансии позволило предпринимателям ошибочно приступить [к реализации] этих двух стадий. Кроме того, табл. 5–6 показывает, что, хотя годовой валовой доход равен тому, что отражен в табл. 5–5 (483,8 д.е.), распределение части, отведенной для спроса на промежуточные продукты и для прямого спроса на потребительские товары и услуги, изменилось в пользу последних. Фактически теперь денежный спрос на потребительские блага составляет 132 д.е., что на треть больше 100 д.е. денежного спроса в примере из рис. 5–5 и табл. 5–5. Тем временем общий денежный спрос на промежуточные блага снизился с 383 до 351 д.е. Короче говоря, мы имеем дело с «плоской» структурой, которая менее капиталоемка и потому обеспечивает производство меньшего количества потребительских товаров и услуг, хотя эти товары и услуги являются объектом большего денежного спроса, что и вызывает резкий скачок цен на потребительские товары и услуги, а также общее обеднение общества. Данный факт обнаруживает себя в падении цен на первичные факторы производства в реальном исчислении. Хотя номинально получаемый ими денежный доход существенно вырос, еще более стремительный рост цен на потребительские товары ставит владельцев первичных средств производства в значительно менее благоприятные условия в реальном выражении. Кроме того, ставка процента, или норма бухгалтерской прибыли, достигаемая на каждой из стадий, возросла до 13,5 %, т. е. до уровня, который даже превышает уровень ставки процента на кредитном рынке до начала кредитной экспансии (11 % в год). Более высокая ставка отражает премию, компенсирующую снижение покупательной способности денег, более острую конкуренцию среди предпринимателей, страстно желающих получить новые кредиты, а также увеличение компонентов риска и предпринимательской неопределенности, которые влияют на ставку процента в атмосфере глубокого пессимизма и экономических сомнений.

Деньги, банковский кредит и экономичские циклы

Рис. 5–7. Схема производственной структуры после кризиса и экономического спада, вызванных кредитной экспансией (не обеспеченной сбережениями).

Предложение и спрос на настоящие блага (после экономического кризиса, вызванного кредитной экспансией, не обеспеченной сбережениями).

Поставщики настоящих благ Покупатели настоящих благ
Капиталисты 1-й стадии = 106,50 + 10,20 = 116,70 106,50 капиталистам 2-й стадии +10,20 на первичные средства
Капиталисты 2-й стадии = 80,00 +13,70 = 93,72 80,00 капиталистам 3-й стадии +13,72 на первичные средства
Капиталисты 3-й стадии = 53,25 +17,15 = 70,40 53,25 капиталистам 4-й стадии +17,15 на первичные средства
Капиталисты 4-й стадии = 26,50 +20,36 = 46,86 26,50 капиталистам 5-й стадии +20,36 на первичные средства
Капиталисты 5-й стадии 0 +23,32 = 23,32 23,32 на первичные средства
266,25 84,75

Предложение настоящих благ, всего = 351,00 д.е. = СБЕРЕЖЕНИЯ И ИНВЕСТИЦИИ ВАЛОВЫЕ = 351,00 д.е. (общий спрос на настоящие блага).

Валовой доход за год = 483,7 д.е. (идентичен валовому доходу в табл. 5–5).

132,7 д.е. конечного потребления + 351 д.е. предложения и спроса на настоящие блага (валовые сбережения и инвестиции = 483,7 д.е.).

Следует подчеркнуть, что показанная на рис. 5–7 производственная структура, сложившаяся после необходимой реорганизации, не может соответствовать структуре, существовавшей до кредитной экспансии. Так происходит ввиду существенно изменившихся обстоятельств. В той степени, в какой редкие ресурсы общества были направлены в инвестиции, которые теперь не поддаются реструктурированию и поэтому потеряли всякую экономическую ценность, произошли крупномасштабные и неизбежные потери специфических капитальных благ. Это вызывает общее обеднение общества — состояние, проявляющееся через снижение доли капитального оборудования на душу населения, что ведет к снижению производительности труда и, следовательно, дальнейшему сокращению реальных ставок заработной платы. Помимо этого, имели место сдвиг в распределении дохода между различными факторами производства и перестройка инвестиционных процессов, которые, будучи запущены по ошибке, все же имеют некоторую пользу и экономическое значение. Таким образом, новые обстоятельства делают производственную структуру очень непохожей на ту, что существовала до того, как банки развернули кредитную экспансию, и количественно более плоской и бедной[362].

Подведем итоги. Мы описали микроэкономическую основу стихийной реакции рынка, которая следует за кредитной экспансией. Эта реакция вызывает последовательные циклы бума и спада, регулярно мучающие западные экономики уже почти два столетия (и даже дольше, как мы видели в главе 2). Мы также показали теоретическую невозможность того, что увеличение банковских кредитов — за исключением случая, когда оно поддерживается соответствующим предварительным ростом добровольных сбережений, — способно позволить обществу снизить необходимые жертвы, требуемые всеми процессами экономического роста, а также способствовать устойчивому росту и ускорять его в отсутствие добровольного решения граждан жертвовать и делать сбережения[363]. С учетом этих крайне важных выводов в следующей главе будет исследовано их значение для банковского сектора и, в частности, тот способ, которым они объясняют, что этот сектор не может действовать независимо (т. е. без центрального банка), если основан на частичном резервировании. Тем самым мы завершим теоретическое изложение, начатое в главе 3, цель которого показать на основе экономической теории, что банковская система не может гарантировать себя от приостановок платежей и банкротств с помощью нормативов обязательного резервирования (частичного), поскольку предполагаемая гарантия (норматив обязательного резервирования (частичного)) и есть то, что запускает процессы кредитной экспансии, бума, кризиса и экономического спада, которые неизбежно подрывают платежеспособность банков.

4. Банки, нормативы частичного резервирования и закон больших чисел.

Проделанный анализ позволяет прокомментировать утверждения некоторых ученых о том, что с помощью закона больших чисел якобы можно застраховать банковскую практику частичного резервирования. В сущности, мы будет отвечать на довод, будто согласно закону больших чисел банкам для удовлетворения нормального потока клиентских запросов на ликвидность достаточно иметь на руках (в форме наличного резерва) лишь часть депонированных у них наличных денег. Данный аргумент составляет ядро правовой доктрины, направленной на оправдание договора денежного иррегулярного банковского депозита с частичным резервированием. (Критическое рассмотрение этого договора см. в главе 3).

В этой области ссылка на закон больших чисел эквивалентна попытке применить принципы методов страхования к защите против риска изъятия депозитов — риска, который заранее предполагается измеримым и тем самым технически страхуемым. Однако это мнение ошибочно. Как мы увидим, оно основано на неверных представлениях о природе рассматриваемого феномена. Действительно, будучи далекими от типа событий, характерного для мира природы и символизирующего собой страхуемый риск, явления, связанные с банковским делом, относятся к сфере человеческой деятельности и потому подвержены неопределенности (но не риску), которая по своей природе страхованию не поддается.

Поскольку в сфере человеческой деятельности будущее всегда неопределенно, в том смысле, что оно еще только должно наступить, и действующие субъекты, которые станут его главными героями и движущей силой, располагают лишь частью этого будущего — определенными идеями, ментальными образами и ожиданиями, которые они надеются реализовать через их собственную деятельность и взаимодействие с другими действующими субъектами. Более того, будущее открыто для любой творческой возможности человека — и, следовательно, для каждого действующего субъекта будущее связано с перманентной неопределенностью, которую можно снизить посредством стереотипного [patterned] поведения действующего человека и других людей (институты) и проявления бдительности к возникающим деловым возможностям (т. е. демонстрируя предпринимательство). Тем не менее действующий человек не может полностью устранить эту неопределенность[364]. Открытая и перманентная природа неопределенности, с которой мы здесь имеем дело, делает неприменимыми в области человеческой деятельности как традиционные понятия объективной и субъективной вероятности, так и байесовскую концепцию последней. Теорема Байеса требует устойчивой базовой стохастической структуры, несовместимой со способностью человека к предпринимательскому творчеству[365]. Тому есть две причины: во-первых, невозможно даже знать все потенциальные варианты или случаи и, во-вторых, действующий человек обладает лишь определенными субъективными верованиями или убеждениями — по терминологии Мизеса вероятности события (уникальные события)[366] — которые, изменяясь и расширяясь, имеют тенденцию внезапно, т. е. резко и кардинальным образом, менять весь ментальный план действующего человека, все его убеждения и познания. Таким образом, человек непрерывно открывает абсолютно новые ситуации, которых прежде не мог даже себе представить.

Таблица 5–7 Область естественных наук и область человеческой деятельности.

Область естественных наук Область человеческой деятельности
1. Вероятность класса. Поведение класса известно или познаваемо, а поведение индивидуального элемента этого класса — нет. 1. «Вероятность» уникального случая или события. Класс не существует, и в то время как известны некоторые факторы, воздействующие на уникальное событие, другие факторы неизвестны. Действие само может вызывать или создавать событие.
2. Для класса в целом существует ситуация страхуемого риска. 2. Существует перманентная неопределенность, обусловленная творческой природой человеческой деятельности. Таким образом, неопределенность не подлежит страхованию.
3. Вероятность может быть выражена математически.. 3. Вероятность не может быть выражена математически.
4. Вероятность поверяется логикой и эмпирическим исследованием. При появлении новой информации теорема Байеса позволяет оценить вероятность класса. 4. Открывается через озарение, понимание и предпринимательскую оценку. Каждый новый бит информации модифицирует ex novo всю карту убеждений и ожиданий (концепция удивления).
5. Это объект исследования естествоиспытателя. 5. Концепция обычно используется действующим субъектом — предпринимателем и историком.

Эта концепция неопределенности, которая соответствует единичному событию в области человеческой деятельности и, следовательно, экономической теории, коренным образом отличается от понятия риска, применимого в физике и других естественных науках. Итоги подведены в табл. 5–7.

Понятно, что события, связанные с более или менее массовым и неожиданным изъятием клиентами средств со своих депозитов из какого-либо банка, представляют собой сферу человеческой деятельности и протекают в условиях неопределенности, которая по самой своей природе технически не подлежит страхованию. Технико-экономическая причина невозможности застраховать неопределенность связана с тем, что человеческая деятельность сама создает или вызывает события, которые пытаются застраховать. Иными словами, само существование страховки неизбежно влияет на изъятие депозитов, и поэтому между наличием «страховки» (норматив частичного резервирования, предположительно установившегося в соответствии с законом больших чисел и опытом банкиров) и возникновением предназначенного к страхованию феномена (т. е. банковских кризисов и «набегов на банки», которые провоцируют массовое изъятие депозитов) не существует необходимой стохастической независимости[367]. Тесную связь между попыткой применения закона больших чисел в форме требования частичного резервирования и тем фактом, что подобная «страховка» неизбежно вызывает массовые изъятия депозитов, показать очень просто. Это позволяет сделать изложенная в настоящей главе австрийская теория экономических циклов (теория экономических циклов, основанная на фидуциарном кредите). Действительно, банковское дело с частичным резервированием допускает крупномасштабное предоставление кредитов, не обеспеченных предварительным увеличением сбережений (кредитную экспансию), и поначалу вызывает искусственное расширение и удлинение производственной структуры (показанное на рис. 5–6 заштрихованными областями). Однако рано или поздно микроэкономические факторы, подробно описанные в предыдущем разделе, запускают социальные процессы, которые действуют в направлении, обратном к совершенным предпринимательским ошибкам, и поэтому производственная структура начинает напоминать ту, что изображена на рис. 5–7. Здесь мы видим, что новые стадии, посредством которых пытались удлинить производственную структуру (стадии 6 и 7 на рис. 5–6) полностью отсутствуют. Помимо этого ликвидированы «расширения» стадий со вторую по пятую, что вызывает общее обеднение общества, — итог безрассудных инвестиций редких реально сбереженных ресурсов. Соответственно, весьма значительное число получивших кредиты в процессе кредитной экспансии в конечном счете не могут их выплатить и разоряются, инициируя процесс, в ходе которого растет число приостановленных платежей и банкротства. Следовательно, невыполнение обязательств начинает затрагивать значительную долю банковских кредитов. Фактически, как только разражается кризис и становится очевидным, что ошибочно запущенных инвестиционных проектов вообще не следовало предпринимать, рыночная стоимость этих проектов снижается до незначительной доли их начальной стоимости, если только не исчезает полностью.

Степень, в которой всеобщее снижение стоимости множества капитальных благ переносится на банковские активы, графически изображается именно объемами кредитов, которые соответствуют заштрихованным областям на рис. 5–6. Этот рисунок отражает (в денежном выражении) ошибочное удлинение и расширение производственной структуры — изменения, предпринятые в фазе экспансии экономического цикла благодаря легкому получению дешевых банковских кредитов (не обеспеченных предварительным увеличением реальных добровольных сбережений). Ввиду того, что совершенные ошибки вскрыты, а «расширения» и «удлинения» производственной структуры заброшены, ликвидированы или реструктурированы, стоимость активов всей банковской системы значительно уменьшается. Более того, такое уменьшение стоимости постепенно сопровождается процессом сжатия кредита, исследованным в конце главы 4 с бухгалтерской точки зрения, который лишь усиливает негативные воздействия, оказываемые спадом на активы банковской системы. Те предприниматели, которым посчастливилось спасти свои компании от приостановки платежей и банкротства, реструктурируют начатые ими инвестиционные процессы. Останавливая и ликвидируя их, они накапливают ликвидность, необходимую для возврата банковских кредитов. Кроме того, пессимизм и деморализация экономических агентов[368] означает, что обращение за новыми кредитами и одобрение этих ходатайств не может компенсировать скорость, с которой кредиты погашаются. Происходит серьезное сжатие кредита.

Поэтому следует сделать вывод, что в тот момент, когда оптимизм и доверие вкладчиков находятся на самом низком уровне, экономический спад, вызванный кредитной экспансией, заканчивается общим снижением стоимости бухгалтерских активов банковской системы. Другими словами, спад и невыполнение денежных обязательств понижают стоимость банковских кредитов и других активов, причем соответствующие обязательства банков, т. е. депозиты, находящиеся теперь в руках третьей стороны, остаются прежними. Если говорить о бухгалтерском учете, то во многих банках финансовая ситуация становится особенно проблематичной и сложной, и они начинают объявлять о приостановке платежей и банкротствах. Вполне логично, что с теоретической точки зрения невозможно заранее определить, какие конкретные банки пострадают сильнее по сравнению с другими. Однако можно с уверенностью предсказать, что банки, платежеспособные лишь чуть-чуть меньше, столкнутся с серьезным недостатком ликвидности, приостановкой платежей и даже банкротством. Такая ситуация может легко спровоцировать всеобщий кризис доверия к банковской системе в целом, мгновенно распространяясь и побуждая людей изымать свои депозиты в массовом порядке не только из банков, находящихся в чуть более затруднительном положении, но и изо всех остальных. Действительно, все банки, которые ведут операции с частичным резервированием, по определению неплатежеспособны, и в этом отношении различия между ними относительно малы (это всего лишь вопрос степени), что делает неминуемым значительное сжатие — финансовое и кредитное. События такого рода (подобные спровоцированному банками экономическому кризису XIV столетия) неоднократно происходили с самого зарождения банковского дела с частичным резервированием. Во всяком случае выше было показано, что система частичного резервирования эндогенно запускает процессы, делающие невозможным застраховать банковское дело с помощью применения закона больших чисел. Эти процессы вызывают систематические кризисы в банковской системе, которая рано или поздно начинает сталкиваться с непреодолимыми трудностями. Данное обстоятельство лишает силы один из самых затасканных доводов, направленных на техническое оправдание договора, правовая природа которого, подобно договору денежного банковского депозита с частичным резервированием, недопустима (как мы видели в главе 3), поскольку возникает исключительно благодаря привилегии, предоставленной государством частным банкам.

Можно было бы ошибочно предположить, что широко распространенные дефолты и генерализованные потери стоимости на стороне активов банковских балансов, вызванных экономическим кризисом, с бухгалтерской точки зрения могут быть без проблем компенсированы удалением соответствующих депозитов, уравновешивающих эти кредиты на стороне обязательств. Не зря в главе 4 объяснялось, что процесс кредитной экспансии влечет за собой создание банками таких депозитов. Тем не менее с экономической точки зрения этот аргумент неверен. Хотя время создания банками денег в форме депозитов первоначально совпадает со временем создания ими кредитов, причем и то и другое выдается одним и тем же агентам, получатели кредитов тут же расстаются с денежными единицами, полученными в форме депозитов, используя их для оплаты услуг поставщиков и владельцев первичных средств производства. Следовательно, прямые получатели продолжают иметь долг перед банком в размере предоставленных им кредитов, тогда как депозиты сразу меняют владельцев. Именно здесь коренится внутренне присущая банкам неплатежеспособность, которая подвергает опасности продолжение их существования в период серьезного экономического спада. Фактически, получая кредиты, предприниматели в массовом порядке совершают предпринимательские ошибки, всплывающие в момент кризиса. Они ошибочно инициируют процесс инвестиций в капитальные блага (материализованные кредиты), стоимость которых существенно падает или теряется полностью. Все кончается крупномасштабными дефолтами по кредитам, и стоимость большой доли банковских активов резко падает. Однако в то же время держатели депозитов — теперь третьи стороны — в полном размере сохраняют свои притязания к банкам, развязавшим кредитную экспансию, и поэтому банки не могут ликвидировать свои обязательства теми же темпами, с какими падает стоимость их активов. В результате возникают бухгалтерские диспропорции, ведущие к приостановке платежей и банкротству наименее платежеспособных банков. Если пессимизм и недостаток доверия будут распространяться, то неплатежеспособными могут стать все банки, что заканчивается катастрофическим крахом банковской системы, основанной на частичном резервировании, и денежной системы, основанной на банковском деле с частичным резервированием. Эта неустойчивость, внутренне присущая банковской системе с частичным резервированием, и есть то, что делает неизбежным существование центрального банка как кредитора последней инстанции, тогда как надлежащее функционирование системы полной свободы банковского дела требует возвращения к традиционным принципам права и, таким образом, к требованию 100 %-ного резервирования.

Если договор денежного банковского вклада, который позволяет банкирам пренебрегать своим обязательством поддерживать 100 %-ный коэффициент резервирования, может очевидным образом привести к гибели банковской системы (и многих из ее клиентов), то как стало исторически возможным, что банкирам удалось настоять на таком способе ведения дел? В первых трех главах мы изучили исторические факторы и обстоятельства, вызвавшие к жизни договор банковского вклада с частичным резервированием. Мы видели, что этот договор возник из привилегии, которой правительства наделили банкиров, позволив им использовать в собственных интересах деньги вкладчиков, чаще всего в форме кредитов, предоставляемых тому, кто наделил их привилегией, т. е. правительству или государству, постоянно испытывающему финансовые затруднения. Если бы правительства выполнили свое главное предназначение и надлежащим образом определили и защитили бы права собственности вкладчиков, такой аномальный институт не появился бы никогда.

Теперь рассмотрим дополнительные соображения относительно возникновения договора денежного банковского вклада с частичным резервированием. Одна из существенных проблем заключается в огромной теоретической трудности, которая, учитывая сложную и абстрактную природу социальных процессов, связанных с кредитом и деньгами, лишает множество людей, и даже тех, кто наиболее вовлечен в эти процессы, способности анализировать и постигать последствия, в конечном счете вызываемые кредитной экспансией. Фактически на протяжении всей человеческой истории большинство людей в целом считало воздействие кредитной экспансии на экономику позитивным, и по большей части внимание обращалось на ее наиболее бросающиеся в глаза краткосрочные результаты (приливы оптимизма и экономический бум). Однако что можно сказать о самих банкирах, которые на протяжении всей человеческой истории множество раз переживали «набеги на банки» и кризисы, периодически и весьма серьезно подвергавшие опасности их бизнес и даже разрушавшие его? Учитывая, что банкиры в первую очередь страдают от последствий, вызываемых операциями с частичным резервированием, можно было бы подумать, что в их собственных интересах изменить свои методы ведения дел и приспособить их к традиционным принципам права (т. е. к 100 %-ным наличным резервам). Даже Людвиг фон Мизес поначалу разделял эту идею[369], но ее не подтверждает ни теоретический анализ, ни исторический опыт, который показывает, что банки вновь и вновь склонялись к частичному резервированию (несмотря на связанные с ним огромные риски). Действительно, даже когда банкирам известно, что банк с частичным резервированием в долгосрочной перспективе обречен на крах, создание денег из ничего — возможность, предоставляемая кредитной экспансией, — генерирует столь гигантские прибыли, что банкиры в конечном счете поддаются искушению вернуться к частичному резервированию. К тому же ни один конкретный банкир не может быть абсолютно уверен, что именно его банк будет одним из тех, кто приостановит платежи или разорится, так как каждый из них всегда надеется, что ему удастся «соскочить» до того, как разразится кризис, добиться погашения кредитов и избежать неплательщиков. Таким образом, возникает типичная ситуация трагедии общинных выгонов — процесс, который известен тем, что запускается всякий раз, когда неадекватно определены или защищены права собственности третьей стороны (как в интересующем нас случае). В главе 8 мы изучим этот процесс во всех подробностях. В свете вышесказанного неудивительно, что банки сталкиваются с неодолимым искушением расширить свой кредит раньше других банков и, следовательно, получить полностью преимущества барышей от экспансии, оставив остальные банки и всю экономическую систему в целом совместно нести крайне болезненные последствия, которые в конечном счете неизбежно возникнут[370].

В заключение скажем, что, как мы увидим в главе 8, техническая невозможность застраховать риск изъятия депозитов посредством частичного покрытия резервами также объясняет тот факт, что сами банкиры были главными защитниками существования центральных банков, которые в качестве кредиторов последней инстанции могли гарантировать их выживание в ходе паники[371]. С этой точки зрения историческое возникновение центральных банков как институтов было неизбежным результатом привилегии, которая позволяет банкам путем поддержания коэффициента частичного резервирования отдавать в виде кредитов большую часть денег, принятых на депозит. Кроме того, очевидно, что до восстановления традиционных принципов права, а значит, требования 100 %-ного резервирования, нельзя ни обойтись без центрального банка, ни ввести истинно свободную банковскую систему, подчиненную праву, которая не будет оказывать негативного влияния на экономическую систему, регулярно вызывая дестабилизирующие фазы искусственной экспансии и экономического спада[372].

Глава б. Дополнительные соображения о теории экономических циклов.

В этой главе представлены некоторые дополнительные соображения, проясняющие различные аспекты теории экономических циклов Эти размышления предназначены для того, чтобы продвинуть наше исследование, насколько это возможно, и пролить свет на различные частные вопросы огромного теоретического и практического интереса. Заключительная часть этой главы посвящена обзору эмпирических свидетельств в пользу теории, выдвинутой в предыдущих главах.

1. Почему не бывает кризисов, когда новые инвестиции финансируются за счет реальных сбережений.

Когда удлинение производственной структуры происходит в результате предварительного увеличения добровольных сбережений, а не вследствие банковской кредитной экспансии, не поддержанной ростом реальных сбережений, никаких кризисов и последующих спадов не возникает. Действительно, если удлинение производственной структуры вызвано устойчивым ростом добровольных сбережений, то эти сбережения предотвращают все шесть микроэкономических феноменов, которые являются стихийной реакцией на кредитную экспансию, разворачивая вызванный кредитной экспансией искусственный бум в противоположном направлении. В этом случае не происходит увеличения реальной цены первичных средств производства. Напротив, если кредиты ведут свое происхождение из роста реальных сбережений, то сопровождающее сбережения относительное снижение прямого потребления высвобождает большой объем производственных ресурсов на рынке первичных средства производства. Теперь эти ресурсы можно использовать на стадиях, наиболее удаленных от потребления, и за них не требуется платить больше. В случае кредитной экспансии, как мы видели, цены на них растут именно потому, что экспансия возникла не из предварительного роста сбережений, а значит, из ближайших к потреблению стадий не высвободились первичные производственные ресурсы и для предпринимателей отдаленных от потребления стадий единственный способ получить эти ресурсы — это предложить за них относительно более высокую цену.

К тому же, если производственная структура удлиняется благодаря росту добровольных сбережений, то при этом не происходит роста цен на потребительские блага, более быстрого по сравнению с соответствующим ростом цен на факторы производства. Как раз наоборот, вначале происходит устойчивое снижение цен на эти блага. Что неудивительно, поскольку рост сбережений всегда подразумевает определенное кратковременное снижение потребления. Следовательно, не происходит ни относительного роста бухгалтерской прибыли в отраслях, ближайших к потреблению, ни снижения прибыли, вплоть до появления убытков, на стадиях, отдаленных от потребления. Поэтому этот процесс не повернет вспять, и ничто не вызовет кризиса. Более того, как мы видели в главе 5, здесь начинает действовать «эффект Рикардо»: по мере того, как предприниматели находят выгодным заменить труд на капитальное оборудование, что происходит из-за роста реальных ставок заработной платы, вызванного относительным снижением цен на потребительские блага, что, в свою очередь, происходит благодаря росту сбережений. Рыночная ставка процента не растет, и даже напротив, имеет тенденцию постоянно снижаться, отражая новую норму общественного временного предпочтения, которая теперь, в условиях желания сберегать, становится ниже. Кроме того, если в рыночную процентную ставку необходимо включить компонент, призванный компенсировать изменение покупательной способности денег при росте добровольных сбережений, то такой компонент будет отрицательным. Как мы видели, это объясняется тенденцией к снижению цен на потребительские блага (краткосрочному и долгосрочному), которая вызывает рост покупательной способности денег, что еще больше усиливает понижательное давление на номинальные процентные ставки. К тому же экономический рост, основанный на добровольном сбережении, здоров и устойчив, и потому предпринимательский и рисковый компоненты, неявно содержащиеся в ставке процента, также будут стремиться к снижению.

Приведенные выше соображения подкрепляются тем, что спад всегда возникает вследствие отсутствия добровольных сбережений, необходимых для поддержания производственной структуры, которая таким образом оказывается излишне капиталоемкой. К спаду приводит кредитная экспансия, которую банковская система предпринимает без соответствующей поддержки экономических агентов, которые в целом не желают увеличивать свои добровольные сбережения. Представляется, что самый лаконичный вывод из теоретического исследования данного процесса сформулировали Мосс и Вон:

«Любой реальный рост запаса капитала требует времени и добровольных чистых сбережений. Расширение денежной массы в форме банковского кредита не способно закоротить процесс экономического роста»[373].

2. Возможно ли отсрочить наступление кризиса: теоретическое разъяснение процесса стагфляции.

Наступление экономического спада может быть отсрочено, если дополнительные кредиты, не обеспеченные реальными сбережениями, предоставляются под постоянно растущий процент, то есть если кредитная экспансия достигает скорости, при которой экономические агенты не могут с абсолютной уверенностью предвидеть ее темпы. Этот метод состоит в обеспечении дополнительными дозами банковского кредита компаний, запустивших новые инвестиционные проекты, а также расширивших и удлинивших стадии производственного процесса. Новый кредит может отсрочить шесть явлений, которые мы объяснили в главе 5 и которые всегда стихийно ведут к обращению вспять первоначальных последствий кредитной экспансии. Однако даже при том, что этот метод может оттянуть наступление депрессии, причем на сравнительно продолжительное время[374], такая стратегия неизбежно обречена на провал и сопряжена с огромными дополнительными издержками: когда спад все-таки случится, он будет гораздо глубже, мучительнее и продолжительней[375].

Успех стратегии откладывания кризиса путем выдачи дополнительных кредитов тесно связан с постоянно растущими темпами кредитной экспансии.

Хайек уже показал этот принцип в 1934 г., заявив:

«…чтобы вызвать постоянный рост капитала, [кредит] должен расти с постоянно увеличивающимся темпом»[376].

Потребность в таком непрерывно растущем темпе кредитной экспансии основана на том, что в каждый временной период этот темп должен опережать рост цен на потребительские блага, вызванный более высоким денежным спросом на эти товары, следующим за скачком номинального дохода первичных факторов производства. Поэтому, учитывая, что большая доля нового дохода, получаемого владельцами первичных факторов производства, ведет начало прямо из кредитной экспансии, такая экспансия должна расти таким образом, чтобы цены на факторы производства всегда опережали цены на потребительские товары. Как только это оказывается не так, стихийно вступают в действие все шесть микроэкономических процессов, которые толкают в обратном направлении изменения, сделанные в производственной структуре, укорачивая и сглаживая ее, в связи с чем неизбежно наступают кризис и экономический спад.

В любом случае кредитная экспансия должна ускоряться темпами, не позволяющими экономическим агентам адекватным образом ее предсказать, так как, если они будут в точности предвидеть ее, этим будут инициированы шесть знакомых нам микроэкономических явлений. Действительно, при распространении инфляционных ожиданий цены на потребительские блага вскоре начнут расти даже быстрее, чем цены на факторы производства. Более того, резко вырастет рыночная ставка процента, даже несмотря на то что кредитная экспансия продолжит усиливаться (учитывая, что ожидания инфляции и роста процентной ставки будут немедленно отражаться в рыночной стоимости).

Следовательно, направленная на откладывание кризиса стратегия кредитной экспансии не может использоваться бесконечно — рано или поздно случится кризис, вызванный каким-нибудь из следующих трех факторов, которые также приведут к рецессии.
A. Темпы ускорения кредитной экспансии замедляются либо она полностью прекращается из-за опасений, испытываемых банкирами и экономическими властями по поводу того, что продолжение инфляции вызовет кризис и последующая за ним депрессия может быть куда острее. В момент, когда скорость кредитной экспансии прекращает расти ускоренными темпами и приобретает равномерный характер либо расширение кредита полностью прекращается, начинают действовать шесть микроэкономических процессов, которые приводят к кризису и к перестройке производственной структуры.
B. Поддерживаемые темпы роста кредитной экспансии не настолько высоки, чтобы предотвратить изменение ее направления на противоположное в каждый момент времени. В этом случае, несмотря на постоянное увеличение денежной массы в форме кредитов, неотвратимо развиваются все шесть описанных нами эффектов. В результате разразится кризис и следующий за ним экономический спад. Произойдут: резкое повышение цен на потребительские товары, одновременные инфляция и кризис, депрессия и, следовательно, высокий уровень безработицы. К огромному удивлению кейнсианцев западный мир уже попадал в подобные обстоятельства и в ходе инфляционной депрессии конца 1970-х годов, и в меньшей степени в период рецессии начала 1990-х. Обычно для описания таких ситуаций применяется термин стагфляция[377]. Хайек показал, что увеличивающаяся скорость роста денежных доходов факторов производства толкает цены потребительских товаров и услуг вверх и в конечном счете ограничивает шансы отсрочить неизбежное наступление кризиса через последующее ускорение кредитной экспансии. Рано или поздно будет достигнута точка, в которой рост цен на потребительские блага действительно начнет обгонять рост денежного дохода первичных факторов, даже если это произойдет лишь в результате замедления в поставках на рынок потребительских товаров и услуг вследствие феномена «бутылочного горлышка», образовавшегося в результате попыток сделать производительную структуру общества более капиталоемкой. Начиная с этого момента доходы, генерируемые факторами производства, и в особенности ставки заработной платы, в относительном выражении начинают уменьшаться, и поэтому предприниматели найдут выгодным заменить машины на относительно дешевый труд, — вступает в действе «эффект Рикардо», препятствуя проектам инвестиций в капиталоемкие блага и тем самым гарантируя спад[378].
С. И, наконец, представим, что банковская система не уменьшает темпов ускорения кредитной экспансии, а, напротив, постоянно и поступательно интенсифицирует ее с целью подавить любой симптом возникновения депрессии. В этом случае в тот момент, когда экономические агенты поймут, что темпы инфляции будут продолжать расти, произойдет повсеместное бегство в реальные ценности, сопровождаемое астрономическим взлетом цен на товары и услуги и в конце концов крах денежной системы — событие, которое происходит, когда гиперинфляция окончательно уничтожает покупательную способность денежной единицы и экономические агенты стихийно начинают использовать другой вид денег. В этой точке в полной мере проявятся шесть уже знакомых нам микроэкономических эффектов, а также острая экономическая депрессия, которая к мучительной перестройке полностью искаженной производственной системы добавит огромные издержки и социальный ущерб, к которым всегда приводит общий крах денежной системы[379].

3. Потребительский кредит и теория экономических циклов.

Теперь мы можем определить, какие поправки (если они необходимы) следует внести в наш анализ в тех случаях, когда существенная часть банковской кредитной экспансии, осуществляемой без поддержки добровольных сбережений, принимает форму потребительского кредита, как это происходит в условиях современной экономики. Такой анализ имеет огромное теоретическое и практическое значение: ведь время от времени приходится слышать утверждения, что в тех пределах, в которых кредитная экспансия вначале приходится на сферу потребления (а не инвестиций), вовсе не обязательно проявятся экономические эффекты, вызывающие спад. Однако это мнение ошибочно по причинам, разъясненным в этом разделе.

Прежде всего необходимо отметить, что большую часть потребительских кредитов банки предоставляют домохозяйствам для покупки потребительских благ длительного пользования. Мы уже установили, что потребительские блага длительного пользования фактически представляют собой истинные капитальные блага, которые позволяют оказывать прямые потребительские услуги в течение весьма продолжительного времени. Поэтому с экономической точки зрения предоставление кредитов для финансирования покупок потребительских благ длительного пользования неотличимо от непосредственного предоставления кредитов капиталоемким стадиям, наиболее удаленным от потребления. Фактически смягчение условий кредита и снижение процентной ставки в числе прочих эффектов вызовет увеличение количества, качества и срока службы так называемых потребительских благ длительного пользования, которые одновременно потребуют расширения и удлинения связанных с ними производственных стадий — особенно наиболее отдаленных от потребления.

Следовательно, мы должны рассмотреть лишь то, каким образом модифицировать нашу теорию экономических циклов в том случае, если значительная часть кредитной экспансии приходится, в отличие от обычной практики, на финансирование не потребительских благ длительного пользования, а текущего потребления каждого финансового года (в форме товаров и услуг, которые непосредственно удовлетворяют человеческие потребности и за рассматриваемый период используются полностью). В этом случае наше исследование также не нуждается в существенных поправках, так как возможны только две ситуации: либо кредитная экспансия удовлетворяет более или менее постоянный спрос на кредит для финансирования существующего в экономической системе непосредственного потребления и в условиях кредитных рынков, работающих как сообщающиеся сосуды, такая экспансия высвобождает способность предоставлять кредиты в пользу наиболее отдаленных от потребления стадий, провоцируя таким образом знакомые нам стадии экспансии и спада, либо кредиты оказывают свое влияние на текущее потребление, не высвобождая дополнительных возможностей для предоставления кредитов для отраслей, принадлежащих к стадиям, наиболее отдаленным от потребления.

Лишь во втором случае, не имеющем особого практического значения, присутствует прямое воздействие на денежный спрос на потребительские товары и услуги. Действительно, новые деньги немедленно толкают вверх цены на потребительские блага и понижают относительные цены факторов производства. С приведением в действие «эффекта Рикардо» предприниматели начинают нанимать относительно больше рабочих, заменяя ими машины. Тем самым тенденция к уплощению структуры производства формируется без предшествующего бума на стадиях, отдаленных от потребления. Поэтому единственная поправка к нашему исследованию состоит в следующем: если кредитная экспансия прямо поощряет потребление, то существующая производственная структура далеких от потребления стадий становится менее прибыльной, создавая тенденцию к ликвидации этих стадий и к общему уплощению производственной структуры. В этом состоит содержание экономического процесса обеднения, который вначале проявляет себя как «мыльный пузырь», не только вследствие увеличения потребления, но и благодаря тому, что предприниматели стараются завершить уже начатые инвестиционные проекты. Этот процесс прямо противоположен процессу, рассмотренному в начале главы 5, где мы изучали благотворное влияние увеличения добровольных сбережений (или снижения непосредственного потребления товаров и услуг), оказываемое ими на экономическое развитие[380].

В любом случае кредитная экспансия всегда вызывает широкое распространение все тех же ошибочных инвестиций в производственную структуру, будь то искусственное удлинение существующей структуры (когда, финансируя потребительские блага длительного пользования, экспансия напрямую затрагивает стадии капитальных благ) или ее укорачивание (когда кредитная экспансия напрямую финансирует обычные потребительские блага)[381].

Саморазрушительная природа искусственных бумов, вызванных кредитной экспансией: теория «вынужденных сбережений».

«Вынужденные сбережения» в широком смысле слова возникают всякий раз, когда происходит увеличение количества денег в обращении или расширение банковского кредита (не поддерживаемое добровольными сбережениями), впрыснутое в экономическую систему в определенной точке. Если деньги или кредит распределяются между всеми экономическими агентами равномерно, то «экспансионистский» эффект не проявляется, за исключением снижения покупательной стоимости денежной единицы пропорционально росту количества денег. Однако, когда новые деньги вливаются в рынок в конкретных точках, как всегда и происходит, то в действительности новые кредиты достаются относительно небольшому числу экономических агентов. Тем самым последние временно получают большую покупательную способность, поскольку они обладают большим числом денежных единиц для покупки товаров и услуг по рыночным ценам, при том что инфляция еще не оказала воздействия на эти товары и услуги и их цены еще не повысились. Следовательно, процесс вызывает перераспределение дохода в пользу тех, кто первым получит новые порции денежных единиц, в ущерб остальной части общества, которая обнаруживает, что при прежнем денежном доходе цены товаров и услуг начинают расти. Второй группе экономических агентов (составляющая большинство) не остается ничего иного, как осуществлять «вынужденные сбережения», так как их денежный доход растет медленнее роста цен, и при прочих равных условиях они принуждаются к сокращению потребления[382].

Безотносительно того, приводит ли феномен вынужденных сбережений, вызываемый впрыскиванием новых денег в определенные точки рынка, к чистому увеличению или уменьшению сбережений в обществе в целом, добровольные сбережения будут зависеть от обстоятельств, специфичных для каждого исторического случая. Фактически, если те, чьи доходы растут (то есть те, кто первыми получают вновь созданные деньги), тратят относительно больше, чем прежде тратили те, чьи доходы ныне упали, то общие сбережения уменьшатся. Понятно и то, что у тех, кто извлек выгоду, могут существовать сильные побуждения сберегать, и тогда конечный объем сбережений может увеличиться. В любом случае инфляционный процесс высвобождает другие силы, которые препятствуют сбережениям: инфляция искажает экономические расчеты, порождая фиктивные бухгалтерские прибыли, которые в большей или меньшей степени будут направлены на потребление. Поэтому невозможно заранее теоретически установить, приведет ли впрыскивание в конкретные точки экономической системы новых денег к увеличению совокупных сбережений общества или к их уменьшению[383].

В узком смысле «вынужденные сбережения» обозначают удлинение (продольное) и расширение (поперечное) стадий капитальных благ в производственной структуре — изменения, порождаемые развязыванием банковской системой кредитной экспансии, не поддержанной добровольными сбережениями. Как нам известно, этот процесс вначале ведет к увеличению денежного дохода первичных средств производства, а позднее — к более чем пропорциональному росту цен на потребительские блага (или, если увеличивается производительность, к росту валового дохода отраслей, производящих потребительские блага). Фактически теория экономических циклов, основанная на фидуциарном кредите, объясняет теоретические микроэкономические факторы, которые обусловливают, что попытка внедрить более капиталоемкую производственную структуру без соответствующего обеспечения добровольными сбережениями, обречена на неудачу и неизбежно завершится откатом назад, вызвав экономические кризисы и спады. В конечном счете этот процесс почти несомненно повлечет за собой перераспределение ресурсов, которое некоторым образом изменяет общий коэффициент добровольных сбережений, существовавший перед началом кредитной экспансии. Однако, если процесс в целом не сопровождается одновременным, независимым и стихийным ростом добровольных сбережений в объемах, по меньшей мере равных кредиту, вновь созданному банками из ничего, то поддержание и завершение предпринятых новых, более капиталоемких стадий будет невозможно, и в полном объеме проявятся подробно изученные нами типичные эффекты разворота тенденции [удлинения стадий производственной структуры], а также кризис и экономический спад. Кроме того, этот процесс вызывает проедание бесчисленных капитальных благ и редких ресурсов общества, что делает общество беднее. В результате в целом добровольные сбережения общества в конечном счете сокращаются, а не растут. Как бы то ни было, исключая случаи значительного, стихийного, непредвиденного увеличения добровольных сбережений, которые мы здесь в порядке дискуссии исключаем из нашего теоретического анализа (каковой анализ, кроме всего прочего, всегда основывается на допущении прочих равных условий), кредитная экспансия вызовет самоуничтожающийся бум, за которым рано или поздно последует откат назад в форме экономического кризиса и спада. Это показывает невозможность форсирования экономического развития общества путем искусственного поощрении инвестиций и их стартового финансирования с помощью кредитной экспансии, если экономические субъекты не желают добровольно поддерживать эту политику увеличением сбережений. Поэтому инвестиции общества не могут превысить его добровольные сбережения на продолжительном отрезке времени (как верно замечает Хайек, эта фраза может служить альтернативным определением «вынужденных сбережений», больше соответствующим кейнсианской традиции[384]). Напротив, безотносительно конечного объема сбережений и инвестиций в обществе (которые ex post всегда равны), все, чего достигает попытка принудительно установить уровень инвестиций, превышающий уровень сбережений, — это общее ошибочное инвестирование ресурсов страны и экономический кризис, делающий ее беднее[385].

5. Растранжиривание капитала, простаивающие мощности и ошибочное инвестирование производственных ресурсов.

Главное воздействие, оказываемое кредитной экспансии на производственную структуру, в конечном счете состоит в том, что она нарушает координацию поведения различных экономических агентов. Действительно, предприниматели спешат удлинить и расширить производственные стадии и сделать их более капиталоемкими, а остальные экономические агенты не желают сотрудничать, жертвуя своим потреблением и увеличивая совокупные добровольные сбережения. Эта рассогласованность, проистекающая из систематической атаки на процесс общественного взаимодействия (привилегии, которую государство предоставляет банкам, позволяя им использовать частичное резервирование по вкладам до востребования), неизбежно запускает кризисный процесс, который в конце концов исправляет просчеты, совершенные предпринимателями. Однако этот процесс требует времени, и к его финалу непременно будут совершены серьезные ошибки, что сделает сам процесс необратимым.

Эти ошибки состоят в запуске и попытке завершения ряда инвестиционных проектов, направленных на удлинение и расширение структуры капитальных благ, — проектов, которые, однако, неосуществимы ввиду недостатка реально сбереженных ресурсов. Более того, как только ресурсы и первичные факторы производства оказываются трансформированы в капитальные блага, последние становятся в определенной степени неадаптируемыми. Иными словами, многие капитальные блага теряют всю свою ценность, когда становится ясно, что на них нет спроса. Они были произведены по ошибке. Их вообще не следовало производить. Другие капитальные блага можно будет продолжать использовать, но лишь после больших расходов на их перепрофилирование. Производство же третьих может быть завершено. Однако в условиях, когда структура капитальных благ требует, чтобы капитальные блага были комплементарными, т. е. дополняющими друг друга, капитальные блага третьего типа, возможно, никогда не будут пущены в ход, если не произведены необходимые комплементарные ресурсы. И, наконец, понятно, что определенные капитальные блага можно приспособить к новым целям с относительно низкими затратами, хотя таких благ, несомненно, меньшинство[386]. Следовательно, широкое распространение получают ошибочные инвестиции редких ресурсов общества, что ведет к потере большого количества капитальных благ. В этом ущербе повинна искаженная информация, которую в течение определенного периода получают предприниматели в форме смягченных условий кредита и относительно низкой ставки процента[387]. Многие инвестиционные процессы могут быть брошенными наполовину законченными, когда реализующие их предприниматели осознают, что не смогут продолжать получать необходимые для их завершения новые финансовые ресурсы, или если они решат, что проект экономически нежизнеспособен, даже при том что у них есть возможность продолжать получать кредиты. Короче говоря, широкое распространение ошибочных инвестиций проявляется следующими способами: многие капитальные блага остаются неиспользованными, многие инвестиционные процессы невозможно завершить, а произведенные капитальные блага используются непредусмотренным способом. Значительная часть редких ресурсов общества растрачивается впустую, а в итоге общество становится беднее и уровень жизни падает в относительном выражении.

Многие экономисты неверно понимают тот факт, что значительное число совершенных ошибок проявляется в виде завершенных капитальных благ, которые тем не менее не могут быть использованы из-за отсутствия комплементарных капитальных благ или необходимого оборотного капитала. Действительно, многие видят в этом феномене «простаивающих мощностей» ясное свидетельство необходимости повысить потребление в целом для того, чтобы загрузить простаивающие мощности, которые были созданы, но все еще не используются. Они не понимают, что, как указывает Хайек[388], наличие «простаивающих мощностей» во множестве производственных процессов (а особенно в наиболее отдаленных от потребления, таких как высокие технологии, строительство, и индустрия капитальных благ в целом) никоим образом не свидетельствует о чрезмерных сбережениях и о недостаточном потреблении. Совершенно наоборот, это симптом того, что мы не можем полностью использовать произведенный по ошибке постоянный капитал, потому что непосредственный спрос на потребительские товары и услуги настолько неотложен, что мы не можем позволить себе ни роскоши производства комплементарных капитальных благ, ни оборотного капитала, необходимого для того, чтобы извлечь пользу из простаивающих мощностей. Короче говоря, кризис вызван относительно избыточным потреблением, то есть относительным дефицитом сбережений, что не позволяет ни завершить начатые процессы, ни произвести комплементарные капитальные блага или оборотный капитал для поддержания текущих инвестиций и использования капитальных благ, которые предпринимателям по каким бы то ни было причинам удалось завершить во время экспансии[389].

6. Кредитная экспансия как причина массовой безработицы.

Непосредственная причина массовой безработицы — негибкость рынка труда. Вмешательство государства в рынок труда и принуждение со стороны профсоюзов, ставшие возможными благодаря привилегиям, которые законодательство пожаловало профсоюзам, выливается в ряд регламентаций (регулирование минимальной заработной платы, входные барьеры, поддерживающие искусственно завышенную заработную плату; очень жесткие, интервенционистские правила найма и увольнения и т. п.), которые делают рынок труда одним из наиболее ригидных. Помимо этого, из-за искусственных издержек, порожденных трудовым законодательством, приведенная стоимость реальной предельной производительности работника имеет тенденцию быть меньше совокупных издержек на рабочую силу, которые несет предприниматель (в форме денежных издержек, таких как заработная плата, и других издержек, таких как субъективные неудобства) при найме работника. Это приводит к примечательно высокой безработице, которая затронет всех работников, чья ожидаемая предельная производительность приносит более низкую приведенную стоимость, чем издержки, связанные с их наймом. Поэтому они либо будут уволены, либо не будут наняты вообще.

В то время, как непосредственной причиной безработицы очевидно служит та, что разъяснена выше, ее косвенная причина — инфляция, а точнее — кредитная экспансия, инициированная банковской системой без поддержки реальных сбережений. В конечном счете именно кредитная экспансия вызывает массовую безработицу, так как она в полном объеме провоцирует распространение описанных выше нарушений координации и ошибочных инвестиций. Так происходит из-за усиленного размещения первичных средств производства в тех частях производственной структуры, которым они не соответствуют, учитывая, что предприниматели привлекают эти первичные факторы для удлинения и расширения структуры капитальных благ, не понимая, что этим они совершают грубую и крупномасштабную ошибку. Когда разразится кризис, эти ошибки выйдут на свет, и при этом новый массовый перевод первичных средств производства и рабочей силы из отдаленных от потребления стадий в более близкие к нему будет неизбежным и потребует особо гибкого рынка труда, свободного от институциональных или профсоюзных ограничений и принуждения. Поэтому в обществах с более ригидным рынком труда неизбежные предпринимательские ошибки, вызванные воздействием кредитной экспансии на производительную структуру, вызовут более высокую и продолжительную безработицу[390].

В краткосрочной перспективе единственный способ борьбы с безработицей состоит в том, чтобы сделать рынок труда во всех смыслах более гибким, а в средне-и долгосрочной перспективе — предотвратить инициацию любого процесса искусственной экспансии, возникающей из-за предоставления банковской системой кредитов в отсутствие предшествующего увеличения добровольных сбережений.

7. Система национальных счетов не отражает стадии экономического цикла.

Статистика валового национального продукта (ВНП) и вообще определения и методология системы национальных счетов не обеспечивают надежных указаний на отклонения в экономике. Действительно, валовой национальный продукт играет заметную роль в сокрытии как искусственно вызванных экспансионистских воздействий кредитов, создаваемых банками, так и утеснения, которое кризис оказывает на стадии, наиболее удаленные от потребления[391]. Это явление можно объяснить следующим образом: вопреки самому смыслу слова «валовой», добавленного к выражению «национальный продукт», ВНП — на самом деле чистый показатель, исключающий стоимость всех промежуточных капитальных благ, которые имеются в наличии в конце периода измерений как задел на следующий финансовый год. Следовательно, цифры валового национального продукта преувеличивают значение потребления[392] в национальном доходе, ставя на третье место (после государственных расходов) производство конечных капитальных благ, завершенных за отчетный период (это единственные капитальные блага, отраженные в ВНП, согласно определению этого показателя), и абсурдным образом исключая примерно половину всех предпринимательских, трудовых и производственных усилий общества, посвященных производству промежуточных продуктов.

Валовой внутренний выпуск (ВВВ) финансового года точнее отражает влияние экономических циклов на рынок и общество. Этот показатель можно было бы рассчитать, как описано в таблицах главы 5, т. е. как истинно валовой, включающий все денежные расходы, — не просто те, что имеют отношение к конечным товарам и услугам, но и все промежуточные продукты, произведенные на всех стадиях производственного процесса. Цифры такого рода показали бы истинное воздействие на производственную структуру кредитной экспансии, а также неотвратимо вызываемого ею спада[393].

8. Предпринимательство и теория экономических циклов.

В фундаменте теории предпринимательства, изложенной нами в другом месте[394], лежит концепция предпринимательства, разработанная Людвигом фон Мизесом, Фридрихом Хайеком и Израэлем Кирцнером, Предприниматель — это любой действующий человек, который совершает каждое свое действие с дальновидной проницательностью и постоянно остается бдительным к возможностям извлечения субъективной выгоды, которые возникают в окружающей его среде и которыми он пытается воспользоваться. Врожденные предпринимательские способности заставляют людей постоянно создавать новую информацию касательно их целей и средств, а также стихийно запускать процесс, в ходе которого эта информация распространяется по всему обществу и сопровождается стихийной координацией не связанного друг с другом поведения людей. Координирующая способность предпринимательства вдохновляет появление, эволюцию и координированное развитие человеческого общества и цивилизации до тех пор, пока предпринимательская деятельность не подвергается систематическому сдерживанию (как при интервенционизме и социализме), а также пока предприниматели не оказываются вынуждены действовать в среде, в которой не уважаются традиционные нормы права из-за того, что государство предоставляет привилегии определенным социальным группам. Если предпринимательство не встроено в систему всеобщих принципов права или подвергается систематическому принуждению, то при этом не только прекращается создание и передача больших объемов социальной информации, но и порождается недостоверная и искаженная информация, что вызывает нарушение координации и безответственное поведение. С этой точки зрения нашу теорию экономических циклов можно рассматривать как приложение более общей теории предпринимательства к специфическому случаю рассогласования между различными периодами времени, которое сопровождает банковскую деятельность, не подчиненную всеобщим принципам права, и, таким образом, основанную на привилегии предоставлять кредиты, не обеспеченные предшествующим ростом добровольных сбережений (как в случае договора денежного банковского депозита на условиях частичного резервирования). Следовательно, наша теория объясняет, каким образом нарушение принципов права, которое неотвратимо влечет за собой серьезное нарушение социальной координации, вызывает тот же эффект в области столь сложной и абстрактной, как деньги и кредит. Таким образом, экономическая теория позволила связать юридические и экономические явления (т. е. предоставление привилегий в нарушение принципов права, с одной стороны, и кризисы и спады — с другой), которые до сих пор считались не связанными между собой.

Можно задаться вопросом, почему предприниматели не понимают того, что разработанная экономистами теория экономических циклов имеет к ним непосредственное отношение, и, прекратив брать банковские кредиты, не отказываются от инвестиционных проектов, которые во многих случаях ведут их к банкротству? Однако предприниматели не могут воздержаться от участия в общем процессе нарушения координации, приводимом в движение банковской кредитной экспансией, даже если они обладают абсолютным теоретическим пониманием того, как будет развиваться экономический цикл. Дело в том, что каждый конкретный предприниматель не знает, является или нет источником предлагаемого ему кредита рост добровольных сбережений общества. К тому же, хотя гипотетически они могут заподозрить, что кредит создан банком из ничего, у них нет причин воздержаться от получения кредита и его использования для расширения инвестиционных проектов, если они полагают, что смогут отойти от них до начала неизбежного кризиса. Иными словами, вероятность заработать значительную предпринимательскую прибыль существует для тех предпринимателей, которые, отдавая себе отчет в том, что весь процесс основан на искусственном буме, достаточно проницательны, чтобы вовремя выйти из игры, ликвидировав свои проекты и компании до наступления кризиса. (Так, к примеру, поступил Ричард Кантильон, как мы видели в главе 2.) Поэтому и дух предпринимательства, и мотив прибыли, на котором он основан, предопределяют участие предпринимателей в экономическом цикле, даже если они в курсе соответствующей теории. Однако никто не может предсказать в точности, в какой момент случится кризис и где именно он вырвется на поверхность, так что множество предпринимателей, без сомнения, будут «удивлены» этим событием и столкнутся с серьезными трудностями. Тем не менее с теоретической точки зрения мы не можем заранее обвинять в неблагоразумии тех предпринимателей, кто, будучи знаком с теорией экономических циклов, увлекается полученными новыми деньгами, — средствами, создаваемыми банковской системой из ничего, — которые с самого начала обеспечивают предпринимателям огромную дополнительную платежеспособность и шанс заработать крупную прибыль[395].

Теорию предпринимательства с теорией экономических циклов соединяет и другая связь. Она затрагивает стадию спада и коррекции, которой подвергаются грубые ошибки, совершенные на предыдущих фазах цикла. Действительно, исторически именно во времена экономических спадов были посеяны семена, из которых впоследствии выросли огромные предпринимательские состояния. Так происходит из-за того, что для стадии самого глубокого спада характерно огромное изобилие произведенных по ошибке капитальных благ, рыночная цена которых снижается до малой доли их первоначальной стоимости. Поэтому возможность заработать большую предпринимательскую прибыль есть у тех предпринимателей, которые достаточно проницательны, чтобы прийти к этой стадии цикла, имея оборотные средства, и весьма избирательно приобретать те капитальные блага, которые потеряли почти всю свою коммерческую ценность, но которые снова станут очень ценными, когда экономика восстановится. Следовательно, предпринимательство играет важнейшую роль в спасении того, что может быть спасено, и в использовании, в зависимости от обстоятельств, наилучшим из возможных образом тех капитальных благ, что были произведены по ошибке, путем их отбора и сохранения для более или менее близкого будущего, когда экономика восстановится и эти блага вновь смогут приносить пользу обществу.

9. Политика стабилизации общего уровня цен и ее дестабилизирующее воздействие на экономику.

Теоретиков особенно интересует следующий вопрос, который играл практическую роль в прошлом и, по всей видимости, вновь обретает большое значение: если банковская система осуществляет кредитную экспансию, не обеспеченную реальными сбережениями, в результате которой денежная масса растет темпами, едва достаточными лишь для поддержания покупательной способности денег (или «общего уровня цен»), — то последует ли за этим спад? Этот вопрос относится к тем экономическим периодам, когда производительность скачкообразно возрастает благодаря новым технологиям и предпринимательским инновациям, а также благодаря накоплению капитала, мудро вложенного усердными и проницательными предпринимателями[396]. Как мы видели, когда банковский кредит не расширяется искусственно и количество денег в обращении остается более или менее постоянным, рост добровольных сбережений вызывает расширение (поперечное) и удлинение (продольное) стадий капитальных благ производственной структуры. Эти стадии могут быть завершены без проблем, и, будучи закончены, они приводят к новому росту количества и качества конечных потребительских товаров и услуг. Возросший объем производства потребительских товаров и услуг должен быть продан в условиях сократившегося денежного спроса — а он сократился именно вследствие увеличения сбережений, — и, следовательно, цены за единицу потребительских товаров и услуг будут падать. Это падение всегда происходит быстрее, чем возможное сокращение номинального дохода владельцев первичных средств производства, и потому в реальном выражении их доход значительно увеличивается.

Теперь рассмотрим вопрос о том, действительно ли политика, направленная на увеличение денежной массы посредством кредитной экспансии либо каким-то иным способом, а также на поддержание постоянного уровня цен на потребительские товары и услуги, запускает процессы, приводящие к нарушению межвременной координации между различными экономическими агентами и в конечном счете к экономическому кризису и спаду. В 1920-х годах американская экономика уже оказывалась перед лицом подобной ситуации, когда значительный рост производительности не сопровождался естественным снижением цен на потребительские товары и услуги. Цены не падали из-за экспансионистской политики банковской системы США, организованной Федеральным резервом с целью стабилизации покупательной способности денег (т. е. для предотвращения ее роста)[397].

Здесь становится очевидным, что политика кредитной экспансии, не обеспеченной реальными сбережениями, приводит в движение все процессы, ведущие к наступлению экономического кризиса и спада, даже когда экспансия совпадает с ростом производительности системы и когда не происходит роста номинальных цен потребительских товаров и услуг. В действительности вопрос не в абсолютных изменениях общего уровня цен на потребительские блага, а в том, как эти изменения развиваются относительно цен на промежуточные продукты стадий, наиболее удаленных от потребления, и на первичные средства производства. Фактически во время кризиса 1929 г. относительные цены на потребительские блага (которые в номинальном выражении не выросли, а даже немного снизились) поднялись в сравнении с ценами на капитальные блага (которые в номинальном выражении резко упали). К тому же в результате существенного роста производительности компаний, близких к потреблению, их совокупные доходы (и, следовательно, прибыли) быстро росли все последние годы экспансии. В условиях величайшей инфляционной экспансии производимые ими товары продавались по номинально постоянным ценам. Поэтому факторы, обычно инициирующие спад (сравнительный рост прибылей в сфере потребления и повышение процентной ставки), включая «эффект Рикардо», равным образом присутствуют и в условиях растущей производительности, в той мере, в какой в потребительском секторе рост прибыли и продаж указывают на снижение относительной цены рабочей силы в этом секторе.

Теоретические статьи, написанные Хайеком по результатам его первой научной поездки в США в 1920-х годах, были нацелены на анализ последствий политики стабилизации денежной единицы. Эту политику пропагандировали Фишер и другие монетаристы, и в то время ее влияние на экономическую систему считалось безвредным и даже весьма полезным. Изучив ситуацию в США, Хайек приходит к прямо противоположному выводу, который он изложил в широко известной статье «Межвременное равновесие цен и изменения в ценности денег» («The System of Intertemporal Price Equilibrium and Movements in the Valu of Money»), вышедшей в 1928 г.[398] Хайек показывает, что политика стабилизации покупательной способности денежной единицы несовместима с очевидной функцией денег, которая заключается в координации решений и поведения экономических агентов в различные моменты времени. Хайек поясняет, что если количество денег в обращении остается постоянным, то (для обеспечения межвременного равновесия в деятельности разных экономических агентов) повсеместный рост производительности экономической системы должен привести к снижению цен на потребительские товары и услуги, т. е. общий уровень цен. Таким образом, политика, мешающая росту производительности приводить к понижению цен на потребительские товары и услуги, неизбежно создает ожидания того, что этот уровень цен будет поддерживаться и в будущем. Эти ожидания неминуемо ведут к искусственному удлинению производственной структуры, т. е. к изменению, которое обречено поменять направление на противоположное в форме спада. Хотя в 1928 г. Хайеку еще только предстояло дать свои отточенные формулировки 1930-х годов, содержащиеся в произведениях, которые мы использовали в нашем анализе и которые упрощают понимание этого феномена, необходимо особо отметить, что в это время он приходит к следующему выводу:

«…в противовес господствующей точке зрения следует предположить, что одним из главных источников экономических неурядиц со стороны денежного обращения является вовсе не недостаточная стабильность покупательной способности денег. Напротив, этим источником является характерная для всех товарных валют тенденция к стабилизации покупательной способности денег, даже в том случае, когда изменяется их количество, — тенденция, чуждая всем фундаментальным детерминантам экономической деятельности»[399].

Так что неудивительно, что во второй половине 1920-х годов при исследовании экспансионистской денежной политики США (которая, тем не менее, в условиях увеличения производительности не проявлялась в форме повышения цен) Ф. Хайек и другие ученые его школы были единственными, кто оказался способен не только правильно истолковать в значительной степени искусственный характер американского экспансионистского бума и сопутствующего ему феномена в форме казавшегося неограниченным роста индексов Нью-йоркской фондовой биржи, но и предсказать, в противовес общему мнению и ко всеобщему удивлению, наступление Великой депрессии 1929 г.[400] Поэтому вслед за Фрицем Махлупом мы можем заключить, что «создание новых фидуциарных средств для поддержания постоянного уровня цен, который в противном случае упал бы в ответ на технический прогресс, может оказывать описанное выше дестабилизирующее влияние на предложение денежного капитала и таким образом тоже вести к кризису. Несмотря на стабилизирующее влияние новых фидуциарных средств на уровень цен, их воплощение в форме денежного капитала может вызвать появление окольных производственных процессов, которые в долгосрочном периоде невозможно поддерживать продолжительное время»[401].

В прошлом считалось, что эти соображения не имеют особого практического значения, но сегодня, в условиях хронического роста общего уровня цен в западных экономиках, они снова обрели значимость и показывают, что если не предотвратить всякую кредитную экспансию, то в условиях взрывного роста производительности экономический кризис неминуем даже при политике денежной «стабильности», гарантируемой центральными банками. Таким образом, в недалеком будущем эти соображения могут вновь обрести важное практическое значение. В любом случае они важны для понимания многих экономических циклов прошлого (наиболее закономерным из которых была Великая депрессия 1929 г.), а также как приложение теоретических выводов нашего исследования[402].

10. Как избежать экономических циклов: предотвращение экономического кризиса и послекризисное восстановление.

Теперь мы легко сможем прийти к заключению о том, что когда банки инициируют кредитную экспансию, т. е. увеличивают денежную массу в форме новых кредитов, предоставляемых без поддержки новых добровольных сбережений, в экономике стихийно запускаются процессы, которые в конце концов приводят к кризису и спаду. Таким образом, если имеет место кредитная экспансия, то избежать экономических кризисов и спадов невозможно. Единственная возможная мера состоит в том, чтобы предотвратить эти процессы с самого начала, исключив политику кредитной экспансии, т. е. роста денежной массы в форме новых банковских кредитов. В заключительной главе этой книги содержится разъяснение институциональных изменений, которые необходимы для иммунизации современных экономик против регулярно переживаемых ими последовательных стадий подъема и спада. Эти институциональные реформы заключаются в восстановлении банковского дела, основанного на традиционных принципах права, которые управляют договором иррегулярной поклажи заменимых благ, и требуют непрерывного поддержания tantundem — или, иными словами, требование стопроцентного резервирования. Это единственный способ гарантировать то, что система не начнет самостоятельно никакой кредитной экспансии, не обеспеченной реальными сбережениями. Таким образом, предприниматели будут приступать к удлинению производственной структуры (исключая необычные обстоятельства) лишь когда смогут завершать и поддерживать свои проекты без систематических рассогласований между предпринимательскими решениями инвесторов и других экономических агентов относительно объема и соотношения их доходов в части потребления и сбережения.

Исходя из того, что в прошлом совершалась кредитная экспансия, мы знаем, что экономический кризис неминуем несмотря на любые попытки отсрочить его наступление посредством инъекций новых, все больших доз кредитной экспансии. В любом случае наступление кризиса и спад в конечном счете составляют начало восстановления. Иными словами, экономический спад представляет собой начало стадии восстановления, так как в этой фазе обнажаются совершенные ранее ошибки, ликвидируются ошибочно запущенные инвестиционные проекты, а рабочая сила и остальные производственные ресурсы начинают переливаться в те секторы и на те стадии, где они наиболее ценны для потребителей. Точно так же, как похмелье является реакцией здорового тела на алкоголь, экономический спад отмечает начало процесса восстановления, который столь же здоров и необходим, сколь и мучителен. В этот период производственная структура приводится в большее соответствие с истинными желаниями потребителей[403].

Спад наступает, когда кредитная экспансия замедляется или останавливается, в результате чего ликвидируются запущенные по ошибке инвестиционные проекты, производственная структура сужается, число ее стадий уменьшается, а спрос на рабочую силу и другие первичные средства производства, занятые на наиболее отдаленных от потребления стадиях, больше не приносящих прибыли, исчезает либо они даже высвобождаются. Восстановление экономики набирает силу, когда экономические агенты вообще и потребители в частности решают относительно сократить свое потребление и увеличить сбережения, чтобы выплатить взятые кредиты и справиться с новой стадией экономической неопределенности и спада. За бумом и началом коррекции естественным образом следует снижение ставки процента. Снижение происходит за счет уменьшения и даже исчезновения премии, основанной на ожидании уменьшения покупательной способности денег, а также в результате вызванного спадом относительного увеличения сбережений. Восстановлению содействует замедление неистового темпа потребления товаров и услуг конечной стадии, а также рост сбережений и реорганизация производственной структуры на всех уровнях. Влияние оздоровления вначале проявляется на фондовых рынках, которые вообще первыми ощущают некоторое улучшение. Кроме того, происходящий на стадии восстановления реальный рост ставок заработной платы приводит в движение «эффект Рикардо», оживляя инвестиции в наиболее далекие от потребления стадии, где снова используются рабочая сила и производственные ресурсы. Таким стихийным образом восстановление завершается. В отсутствие новой стадии кредитной экспансии, не обеспеченной реальными сбережениями, оно может укрепляться и поддерживаться бесконечно долго, но это кредитная экспансия повторяется, вызывая новый виток кризисов[404].

Итак, мы установили, что когда посеяны семена экономического кризиса, он становится неизбежным, и единственная альтернатива — не сеять этих семян. Однако, какова же наилучшая политика в ситуации, когда кризис и спад уже поразили экономику? Ответ прост, если вспомнить происхождение кризиса и то, что этот кризис выражает неявно: потребность в перестройке производственной структуры, в приспособлении ее к истинным желаниям потребителей относительно сбережений, в ликвидации предпринятых по ошибке инвестиционных проектов и в массовом переводе факторов производства на стадии и в компании, самые близкие к потреблению, где они требуются потребителю. Поэтому в случае кризиса единственно возможная и желательная политика состоит в том, чтобы сделать экономику насколько возможно гибкой, в частности это относится к различным рынкам факторов производства, а особенно к рынку труда, так чтобы корректировка происходила настолько быстро и безболезненно, насколько это возможно. Следовательно, чем экономика ригиднее и чем сильнее она зарегулирована, тем продолжительнее и социально болезненней будет корректировка. Ошибки и спад даже могут сохраняться неопределенно долго, если экономические агенты институционально не в силах ликвидировать проекты и перегруппировать свои капитальные блага и факторы производства наиболее выгодным способом. Таким образом, главный враг восстановления — негибкость экономики. Поэтому всякая политика, ставящая своей целью смягчить кризис и положить начало и консолидировать по возможности быстрое восстановление, должна концентрироваться на микроэкономической цели максимально возможного дерегулирования всех рынков факторов производства, и в частности рынка труда, и на придании этим рынкам максимально возможной гибкости[405].

Это единственная мера, которую можно рекомендовать на стадии экономического кризиса и спада, причем особенно важно избегать политики, которая в большей или меньшей степени препятствует необходимому стихийному процессу оздоровления[406]. Особенно следует избегать определенных мер, которые во время кризисов всегда приобретают большую популярность и политическую поддержку ввиду социально болезненного характера подобных явлений. Ниже перечисляются главные меры, которые обычно предлагаются и вред от которых следует предотвратить.
A. Предоставление новых кредитов компаниям со стадий капитальных благ, с целью уберечь их от прохождения через кризис, при котором они приостановили бы платежи и подверглись реорганизации. Предоставление новых кредитов просто оттягивает наступление кризиса, в то же время делая необходимую последующую реорганизацию более жесткой и сложной. К тому же систематические послабления в виде новых кредитов, предоставляемых для выплаты старых, задерживают болезненную ликвидацию инвестиций, оттягивая наступление выздоровления на неопределенный срок. Поэтому следует избегать политики дальнейшей кредитной экспансии.
B. Крайне вредна политика, по недоразумению называемая «политикой полной занятости», стремящаяся гарантировать рабочие места всем работникам. Как совершенно ясно заявляет Хайек, «все попытки создать полную занятость при существующем распределении труда между отраслями натолкнутся на трудность, состоящую в том, что при полной занятости люди захотят большей доли общего выпуска в форме потребительских благ, чем их произведено»[407]. Таким образом, если работники тратят свой доход, возникающий из расширения кредита и искусственного спроса государственного сектора, таким способом, который требует иной производственной структуры, не способной сохранить за ними текущие рабочие места, то политика государственных расходов и кредитной экспансии не может защитить все текущие рабочие места. Любая политика искусственной защиты рабочих мест, которая финансируется инфляцией или кредитной экспансией, саморазрушительна, поскольку потребители тратят вновь созданные деньги, попавшие в их карманы, способом, который не позволяет сделать их рабочие места прибыльными. Следовательно, единственно возможная политика регулирования рынка труда — это облегчить высвобождение и новый наем работников, сделав рынок труда очень гибким.
C. Точно так же следует избегать любой политики, нацеленной на восстановление статус-кво в области макроэкономических агрегатов. Кризисы и спады по своей природе микро-, а не макроэкономические явления, и, следовательно, такая политика обречена на провал в той степени, в какой она затрудняет или делает невозможным для предпринимателей критически пересмотреть свои планы, перегруппировать капитальные блага, ликвидировать инвестиционные проекты и оздоровить свои компании. Как выразился Людвиг Лахманн, «любая политика, разработанная просто для восстановления статус-кво „макроэкономических“ агрегированных показателей, таких как доходы и занятость, обречена на неудачу. Состояние до спада основывалось на планах, которые теперь провалились, и, следовательно, политика, рассчитанная на то, чтобы помешать предпринимателям пересмотреть эти планы и заставить их „двигаться вперед“ с теми же комбинациями капитала, не может привести к успеху. Требуется политика, способствующая необходимым корректировкам»[408]. Поэтому денежная политика, направленная на поддержание экономического бума любой ценой перед лицом первых признаков надвигающегося кризиса (как правило, это спад на фондовом рынке и рынке недвижимости), не предотвратит спада, даже если сможет оттянуть его наступление.
D. К тому же не следует манипулировать ценой настоящих благ в пересчете на будущие блага, которую отражает уровень общественных временных предпочтений, т. е. ставка процента. Действительно, на стадии восстановления ставка процента на кредитном рынке стихийно тяготеет к снижению, учитывая снижение цен на потребительские блага и увеличение сбережений, которое влечет за собой реорганизация, вызванная спадом. Тем не менее любое манипулирование рыночной ставкой процента контрпродуктивно и оказывает негативное влияние на процесс ликвидации либо порождает новые предпринимательские ошибки. Вслед за Хайеком можно заключить, что любая политика, направленная на поддержание процентных ставок на фиксированном уровне, крайне вредна для стабильности экономики, так как процентные ставки должны формироваться стихийно, в соответствии с реальными предпочтениями субъектов экономики по поводу сбережения и потребления: «В стремлении поддерживать стабильность процентных ставок, а особенно поддерживать их на низком уровне так долго, как только возможно, следует видеть архиврага стабильности, порождающего в конечном счете куда большие колебания, чем это действительно необходимо, — и даже, возможно, колебания ставки процента. Пожалуй, следует даже повторить, что особенно это касается широко распространенной ныне доктрины, утверждающей, что процентные ставки следует удерживать низкими до тех пор, пока не будет достигнута „полная занятость“»[409].
Е. Наконец, следует избегать любой политики, подразумевающей создание новых рабочих мест через общественные работы или другие инвестиционные проекты, финансируемые государством. Совершенно очевидно, что если такие проекты финансируются посредством налогов или государственных заимствований, то они попросту будут отвлекать ресурсы из тех областей экономики, где они должны находиться согласно желаниям потребителей, а финансируемые правительством общественные работы будут создавать новый слой повсеместных ошибочных инвестиций. Кроме того, если такие работы или «инвестиции» финансируются просто путем создания новых денег, возникают генерализованные ошибочные инвестиции в том смысле, что работники, занятые в результате такой процедуры, направляют большую часть своего дохода на потребление, и цены на потребительские блага сравнительно возрастают, вызывая дальнейшее ухудшение положения и без того находящихся в непростой ситуации компаний, действующих на стадиях, наиболее отдаленных от потребления. В любом случае, при проведении контрциклической политики государственных расходов правительства фактически не способны сопротивляться влиянию всевозможного политического давления, которое делает эту политику еще более неэффективной и вредной, как показывают выводы, полученные в рамках теории общественного выбора. К тому же нет гарантии, что ко времени, когда правительства осознают ситуацию и решат предпринять предположительно оздоровляющие меры, они не допустят ошибки с выбором времени или последовательности различных явлений и не усугубят своими мерами проблему неверного распределения ресурсов вместо ее разрешения[410].

11. Теория экономического цикла и неиспользуемые ресурсы: их роль в начальных стадиях бума.

Критики австрийской теории экономических циклов часто приводят довод, что эта теория основана на предположении о полной занятости ресурсов, и поэтому наличие неиспользуемых ресурсов означает, что кредитная экспансия вовсе не обязательно вызывает широкое распространение ошибочных инвестиций. Однако эта критика полностью необоснованна. Как проницательно заметил Людвиг Лахманн, австрийская теория экономического цикла не отталкивается от предположения о полной занятости. Напротив, почти с того самого момента, как Мизес приступил к изложению своей теории цикла, т. е. с 1928 г., его исходным условием было возможное наличие в любой момент времени значительного объема незадействованных ресурсов[411]. Фактически Мизес с самого начала показал, что незанятость ресурсов не только совместима с развиваемой им теорией, но в действительности является одним из ее основных элементов. В рыночных процессах, когда предприниматели реализуют планы, подразумевающие производство разнородных комплементарных капитальных благ, постоянно совершаются ошибки, и из-за узких мест не все производственные факторы и ресурсы используются полностью. Отсюда следует необходимость гибких рынков, благоприятствующих проявлению предпринимательства, которое имеет тенденцию вскрывать существующие несоответствия и восстанавливать координацию в этом бесконечном процессе. Действительно, теория объясняет то, как банковская кредитная экспансия усложняет и прерывает процесс координации, посредством которого исправляются существующие несоответствия[412].

Теория экономического цикла учит именно тому, что кредитная экспансия, не обеспеченная ростом реальных сбережений, поощряет ошибочные инвестиции производственных ресурсов, даже в тех случаях когда имеется значительный объем незадействованных ресурсов, а особенно незанятого труда. Иными словами, в противоположность мнениям, выражаемым критиками этой теории, полная занятость вовсе не является предпосылкой микроэкономических искажений, вызываемых кредитной экспансией. Во время кредитной экспансии экономические проекты, которые на самом деле убыточны, кажутся прибыльными вне зависимости от того, реализуются ли они при помощи ресурсов, не востребованных до начала этих проектов. Единственный эффект состоит в том, что номинальная цена первичных средств производства может возрасти не настолько, насколько она возросла бы, если бы ранее существовала полная занятость. Однако в конце концов начинают действовать другие факторы, дающие «зеленый свет» ошибочным инвестициям и вызывающие стихийный откат назад (в форме кризиса и спада) совершенных ошибок, независимо от того, были ли эти ошибки совершены с привлечением первоначально не используемых ресурсов.

Основанный на банковской кредитной экспансии искусственный бум, перераспределяя не используемые прежде первичные средства производства, просто прерывает еще не завершенный процесс реорганизации этих факторов. Следовательно, предыдущий слой широко распространенных ошибочных инвестиций, который уже должен быть полностью ликвидирован и поглощен рынком, покрывается новым слоем столь же ошибочных инвестиций.

Другой возможный эффект от использования ранее не задействованных ресурсов состоит в следующем: помимо того, что их цена не увеличивается быстро в абсолютном исчислении, они на короткий срок могут замедлить производство ненужных потребителю товаров и услуг. Тем не менее ресурсы размещаются нерационально, так как они инвестированы в убыточные проекты, и последствия экономического цикла в конце концов проявляются, когда денежный доход прежде не задействованных первичных средств производства начинает расходоваться на потребительские товары и услуги. Относительные цены на эти товары и услуги растут быстрее, чем цены на продукцию стадий, наиболее отдаленных от потребления, тем самым снижая реальную относительную заработную плату и приводя в действие «эффект Рикардо», а также другие эффекты, ведущие к кризису и спаду. В любом случае кредитная экспансия будет всегда, с самого начала, вызывать непропорционально быстрый рост относительных цен на продукцию стадий, наиболее удаленных от потребления. Этот рост — результат нового денежного спроса на эти товары, порождаемого кредитом, а также искусственным снижением ставки процента, что делает такие проекты более привлекательными. Все заканчивается удлинением производственной структуры, т. е. изменением, которое невозможно поддерживать продолжительное время и которое абсолютно не зависит от того, были ли использованы в некоторых подобных проектах прежде не задействованные ресурсы.

Поэтому распространенный аргумент о том, что теория, разработанная Мизесом, Хайеком и австрийской школой, основана на полной занятости ресурсов, ложен. Даже если предположить, что существует высокая безработица, процесс кредитной экспансии непременно приводит к спаду[413].

12. Неизбежное сжатие кредита на стадии спада: критика теории «вторичной депрессии».

Теперь мы рассмотрим три различных типа дефляции, которую мы определяем как любое уменьшение количества денег «в обращении»[414]. Дефляция состоит в уменьшении денежной массы или в росте спроса на деньги, и при прочих равных условиях она ведет к росту покупательной способности денежной единицы (т. е. снижению «общего уровня цен»). Однако важно не путать дефляцию с ее наиболее типичным и очевидным следствием (падением уровня цен), учитывая, что в определенных случаях цены на товары и услуги снижаются и в отсутствие дефляции. Последнее, как мы видели, является частью здорового процесса экономического роста, когда производительность повышается благодаря внедрению новых технологий и накоплению капитала, что является результатом предпринимательского духа и естественного увеличения добровольных сбережений экономических агентов. Мы рассмотрели этот процесс в предыдущем разделе: без какого бы то ни было увеличения денежной массы он вызывает широко распространяющийся рост производства потребительских товаров и услуг, которые могут быть проданы лишь по более низким ценам. Таким образом, этот процесс выливается в реальный рост ставок заработной платы и доходов других первичных средств производства, потому что даже если доходы рабочих и других владельцев первичных факторов остаются номинально постоянными, цены на приобретаемые ими потребительские товары и услуги значительно снижаются. В этом случае первоисточник снижения общего уровня цен — не деньги, но реальность[415] и это снижение проистекает из обобщенного роста производительности экономики. Следовательно, это явление никак не связано с дефляцией в том виде, как мы ее определили, и является просто признаком наиболее здорового и естественного процесса экономического развития.

Однако сейчас мы рассмотрим три различных типа дефляции (строго определенной как любое снижение объема денежной массы или увеличение спроса на деньги), которые радикально отличаются по своим причинам и последствиям. Исследуем эти типы дефляции в подробностях[416]:
А. Первый тип состоит в политике, выбранной государственной властью, чтобы преднамеренно снизить количество денег в обороте. Подобные меры предпринимались в разных исторических случаях[417] и запускали процесс, в ходе которого формировалась тенденция роста покупательной способности денежной единицы. Более того, принудительное снижение количества денег в обращении искажает структуру производственных стадий общества. В самом деле снижение количества денег вначале вызывает уменьшение выдачи кредитов и искусственное повышение рыночной ставки процента, что, в свою очередь, ведет к уплощению производственной структуры, причем это изменение вызвано чисто денежными факторами, а не истинными желаниями потребителей. Следовательно, в производственной структуре множество прибыльных стадий капитальных благ ошибочно представляются убыточными, особенно те, что наиболее капиталоемки и дальше всего отстоят от потребления. В результате наиболее узкоспециализированные компании капиталоемких секторов несут бухгалтерские убытки. Кроме того, во всех секторах снижение денежного спроса не сопровождается параллельным снижением издержек, происходящим в том же темпе, в результате чего возникают бухгалтерские убытки и ширится пессимизм. К тому же рост покупательной способности денежной единицы и снижение цен на продукцию вызывают существенный рост реальных доходов владельцев первичных средств производства, а эти последние, ввиду того что цены на их ресурсы негибки и не снижаются в той же степени, как на потребительские блага, будут оставаться неиспользуемыми. Поэтому начинается продолжительный, болезненный период корректировки, и он длится до тех пор, пока вся производственная структура и все первичные факторы не приспособятся к новым финансовым условиям. Весь этот процесс преднамеренной дефляции ничего не дает, а просто подвергает экономическую систему ненужному давлению. К сожалению, недостаток теоретических познаний у политиков привел к тому, что истории известно много случаев намеренного инициирования подобных процессов[418].
В. Дефляция второго типа, который следует четко отличать от первого, происходит, когда экономические агенты решают делать сбережения, т. е. воздержаться от потребления значительной доли своего дохода и полностью или частично направить денежные сбережения на увеличение остатков наличности (т. е. тезаврировать)[419]. В этом случае рост спроса на деньги увеличивает покупательную способность денежной единицы или, иными словами, понижает «общий уровень цен». Однако такой тип дефляции радикально отличается от предыдущего в том смысле, что он вносит определенный вклад в экономический процесс, так как вызван увеличением сбережений экономических агентов, которые таким образом высвобождают ресурсы в форме непроданных потребительских товаров и услуг. Это порождает эффекты, которые мы изучили в главе 5 при рассмотрении роста добровольных сбережений. В частности, вследствие снижения относительных цен на потребительские блага, которое, в свою очередь, при прочих равных условиях приводит к увеличению реальных ставок заработной платы рабочих и дохода других первичных средств производства, проявляется «эффект Рикардо». Следовательно, приводятся в движение процессы, которые ведут к удлинению производственной структуры. Благодаря новым инвестиционным проектам, которые предприниматели смогут завершить, потому что высвободились производственные ресурсы со стадий, наиболее близких к потреблению, производственная структура становится более капиталоемкой. Единственное различие между этой ситуацией и увеличением добровольных сбережений, которые немедленно и напрямую инвестируются в производственную структуру или на рынках капитала, состоит в следующем: когда сбережения принимают форму увеличения остатков наличности, происходит неизбежное снижение цен на потребительские товары и услуги и на продукцию промежуточных стадий, а также неминуемое сокращение номинального дохода первичных средств производства и ставок заработной платы как результат приспособления к увеличенной покупательной способности денежной единицы. Однако, в отличие от упомянутого выше первого типа дефляции, этот тип не вызывает болезненного процесса, вклад которого равен нулю. Напротив, такая дефляция основана на эффективном сбережении, которое вызывает рост общественной производительности. Удлинение производственной структуры и перераспределение факторов производства происходят в той степени, в какой, как объяснялось в главе 5, изменяются относительные цены на продукцию промежуточных стадий и на продукцию последней стадии — потребления. Такое изменение не зависит от того, все ли цены понизятся (в различной степени) в абсолютном, номинальном исчислении, вследствие увеличения покупательной стоимости денежной единицы[420].
С. Третий тип дефляции является результатом сжатия кредита, которое обычно происходит на стадиях кризиса и спада, вслед за кредитной экспансией. Этот процесс был упомянут в главах 4 и 5, где мы анализировали следующее: точно так же, как же кредитная экспансия увеличивает количество денег в обращении, массовое погашение кредитов и уменьшение активной части банковского баланса (оба эти явления вызваны кризисом) запускают неотвратимый кумулятивный процесс сжатия кредита, что уменьшает количество денег в обращении, порождая дефляцию. Третий тип дефляции возникает, когда после кризиса кредитная экспансия не просто приостанавливается, но и происходит сжатие кредита. Так возникает дефляция, или уменьшение количества денег в обращении. Однако этот вид дефляции отличается от исследованного выше под пунктом (А) тем, что вызывает разнообразные положительные эффекты, достойные нашего внимания. Во-первых, дефляция, вызванная сжатием кредита, не ведет к ненужной рассогласованности [в размещении ресурсов], подобной той, что описана под пунктом (А); напротив, она облегчает и ускоряет ликвидацию инвестиционных проектов, ошибочно запущенных в фазе экспансии. Поэтому такая дефляция — естественная реакция рынка, необходимая для быстрой ликвидации инвестиционных проектов, запущенных в стадии экспансии по ошибке. Второй положительный эффект кредитной дефляции заключается в том, что в некотором смысле она перераспределяет доход, возникающий на экспансионистской стадии инфляционного бума, в противоположном направлении. Инфляционная экспансия ведет к снижению покупательной способности денег, которое, в свою очередь, снижает реальный доход каждого, кто получает фиксированные доходы (люди, живущие на доходы от сбережений, вдовы, сироты, пенсионеры) в пользу тех, кто первым получил кредит из банковской системы и первым воспользовался увеличением денежного дохода. Теперь же, на стадии сжатия кредита, это принудительное перераспределение доходов меняется на противоположное, в пользу тех, кто первым испытал ущерб от экспансионистской стадии, и таким образом люди с фиксированным доходом (вдовы, сироты и пенсионеры) получат преимущество перед теми, кто больше всех пользовался ситуацией предыдущей стадии. В-третьих, при кредитной дефляции коммерческие предприятия кажутся в целом менее прибыльными, так как исторические издержки (т. е. издержки, понесенные в прошлом) учитываются в денежных единицах меньшей покупательной способности, а позднее бухгалтерский доход учитывается в денежных единицах большей покупательной способности. В результате предпринимательские прибыли в бухгалтерских документах искусственно занижаются, побуждая предпринимателей больше сберегать и меньше распределять в форме дивидендов (что является зеркальным отражением того, что они делали на стадии экспансии). Эта тенденция к сбережению весьма благоприятствует началу экономического восстановления[421]. Вызванное сжатием кредита снижение количества денег в обращении несомненно ведет к росту покупательной способности денежной единицы. Происходит неизбежное снижение ставок заработной платы и доходов первичных средств производства, причем вначале это снижение идет быстрее, чем снижение цен на потребительские товары и услуги, если таковое имеет место. Значит, относительные ставки заработной платы и доходы первичных средств производства будут снижаться, приводя к увеличению найма работников по сравнению с инвестициями в механизмы и к массовому переводу работников на стадии, наиболее близкие к потреблению. Иными словами, сжатие кредита усиливает и ускоряет неизбежное «уплощение» производственной структуры, которое сопровождает спад. Важно, чтобы рынки труда были во всех аспектах гибкими, что облегчит массовый перевод производственных ресурсов и труда [из одних отраслей в другие]. Чем скорее будет завершена реорганизация и устранено влияние кредитов, выданных на ошибочные инвестиционные проекты, тем скорее будет заложен фундамент под последующее оздоровление, важным признаком которого является восстановление относительной цены на первичные средства производства, т. е. уменьшение цен на потребительские товары и услуги. Снижение цен на потребительские товары и услуги будет сравнительно большим, чем падение ставок заработной платы, благодаря увеличению общественных сбережений в целом, которое снова будет стимулировать рост на стадиях капитальных благ. Этот рост достижим при условии, что он произойдет благодаря увеличению добровольных сбережений. Вильгельм Рёпке резонно заключает, что третий тип дефляции, т. е. результат сжатия кредита вслед за кризисом, «является неизбежной реакцией на инфляцию периода бума, и ей не следует противодействовать, иначе кризис продлится и углубится, как показывает опыт США 1930-х годов»[422].

В определенных условиях вмешательство государства и профсоюзов, а также институциональная негибкость рынков могут воспрепятствовать необходимым корректировкам, которые предшествуют любому восстановлению экономической активности. Если заработные платы негибки, условия найма крайне жестки, профсоюзы сильны, а государство уступает соблазну протекционизма, то очень высокий уровень безработицы может поддерживаться неопределенно долго, не приспосабливаясь к новым экономическим условиям для части первичных средств производства. В этих обстоятельствах может начаться кумулятивный процесс сжатия: рост массовой безработицы ведет к широкомасштабному сокращению спроса, которое, в свою очередь, вызывает новую волну безработицы и т. д. Для обозначения этого процесса некоторые теоретики используют термин вторичная депрессия, которая не является непосредственным результатом действия стихийных рыночных сил, а возникает вследствие принудительного вмешательства государства в рынки труда, производство и международную торговлю. В некоторых случаях сторонники теории «вторичной депрессии» рассматривали всего лишь возможность такой ситуации в качестве аргумента prima facie{29}, с целью оправдать вмешательство государства, поощряя новую кредитную экспансию и государственные расходы. Однако единственной эффективной политикой, преследующей цель избежать «вторичной депрессии» или предотвратить ее суровость, является широкая либерализация рынков и сопротивление соблазну политики кредитной экспансии. Следует отказаться от любой политики, направленной на поддержание высокого уровня заработной платы и негибких рынков. Такая политика лишь затягивает процесс корректировки и делает его более болезненным, вплоть до момента, когда ситуация становится политически нетерпимой[424].

Что следует сделать, если в некоторых обстоятельствах кажется политически «невозможным» предпринять меры, необходимые для того, чтобы сделать рынки труда гибкими, отказаться от протекционизма и способствовать приспособлению, являющемуся предпосылкой любого оздоровления? Это в высшей степени интригующий вопрос экономической политики, и ответ на него зависит от правильной оценки степени тяжести каждого конкретного набора обстоятельств. Теория гласит, что любая политика, нацеленная на искусственное увеличение потребления и государственных расходов, а также на кредитную экспансию, приводит к обратным результатам, но никто не отрицает, что в краткосрочной перспективе можно абсорбировать любой уровень безработицы простым увеличением государственных расходов или при помощи кредитной экспансии, пусть даже за счет прерванного процесса приспособления и углубления окончательного спада. Тем не менее Хайек и сам признал, что в некоторых обстоятельствах ситуация может стать столь отчаянной, что остается единственный политический выбор — вмешаться снова, «дать рюмку на опохмелку». В 1939 г. Хайек сделал следующий комментарий по этому вопросу:

«…никогда и не отрицалось то, что занятость можно быстро увеличить и посредством денежной экспансии достичь ситуации „полной занятости“ в кратчайшие сроки… Спор шел о том, что полная занятость, достигнутая таким способом, внутренне нестабильна и такой путь создания занятости увековечивает колебания конъюнктуры. Может возникнуть отчаянная ситуация, в которой действительно необходимо увеличить занятость любой ценой, пусть даже на короткое время — возможно, именно в такой ситуации оказался доктор Брюнинг в Германии в 1932 г., когда были оправданны любые чрезвычайные меры. Но экономист не должен скрывать тот факт, что стремление за короткое время достигнуть максимальной занятости средствами кредитно-финансовой политики является по сути политикой отчаяния, когда терять нечего, зато можно выиграть краткую передышку»[425].

Предположим теперь, что политики игнорируют рекомендации экономистов, обстоятельства не позволяют провести либерализацию экономики, в результате чего ширится безработица, приспособление никак не завершится и экономика переходит в стадию кумулятивного сжатия. Предположим также, что соответствующие меры политически невозможны, и ситуация даже грозит перерасти в революцию. С экономической точки зрения какой тип денежной экспансии принес бы наименьший вред? В этом случае наименее разрушительная политика, пусть даже с крайне вредными последствиями для экономической системы, состояла бы в принятии программы общественных работ, которая предоставила бы безработным работу за относительно более низкую заработную плату, так, чтобы позднее рабочие смогли, когда обстоятельства улучшатся, быстро перейти к другой, более выгодной и комфортной деятельности. В любом случае важно воздержаться от прямого предоставления кредитов компаниям с производственных стадий, наиболее отдаленных от потребления. Таким образом, в описанных выше чрезвычайных условиях политика государственной помощи безработным в обмен на фактическое выполнение общественно полезных работ за низкую плату (чтобы избежать стимулирования рабочих к хронической безработице) будет по крайней мере наименее вредной[426].

13. «Маниакально-депрессивная экономика»: угнетение предпринимательского духа и другие отрицательные последствия экономических циклов для рыночной экономики.

Экономический кризис, который всякий раз вызывает кредитная экспансия, приводит и к иным последствиям — более незаметным, но не менее пагубным для гармоничного сотрудничества людей, а также экономического и социального развития общества[427]. В частности, необходимо подчеркнуть то, что основанная на кредитной экспансии современная кредитно-финансовая система сделала привычным, что бумы и кризисы нарушают плавный ход экономического развития Иными словами, кажется, будто «маниакально-депрессивное» поведение — неотъемлемое свойство рыночной экономики.

В самом деле, журналисты, политики, члены профсоюзов и экономические агенты в целом стали рассматривать экспансионистскую фазу бума как нормальную стадию процветания, к которой следует стремиться и которую следует поддерживать любыми средствами. Соответственно неизбежные последствия экспансии, то есть кризис и спад, считаются крайне отрицательной стадией, которой следует избегать любой ценой[428]. Экономические агенты не признают спад неизбежным результатом искусственной экспансии, и им не удается понять, что его достоинство состоит в обнажении допущенных ошибок и в облегчении оздоровления и приспособления производственной структуры.

Кроме того, кредитная экспансия чрезмерно и неоправданно усиливает реакцию экономических агентов и темп, в котором они действуют. Пока длится экспансия, работоспособность людей доходит до предела, что разрушает дух предпринимательства. За этим следуют психологический стресс и усталость, которые обходятся человеку очень дорого. К тому же новые деньги, созданные посредством экспансионистского предоставления кредитов, используются для финансирования разного рода спекулятивных операций, поглощений, финансовых и торговых войн, в которых преобладает культура близорукой спекуляции. Другими словами, с ошеломляющей легкостью и быстротой распространяется неверное представление о том, что будто бы возможно и желательно накопить астрономические прибыли. Это подрывает основанные на благоразумных деловых отношениях традиционный дух предпринимательства и уважение к труду, которым присущи постоянство и обязательность в достижении долгосрочных целей. Именно это мы имеем в виду, говоря о широком распространении деморализации, вызываемой кредитной экспансией. Она особенно разрушительным образом воздействует на самые молодые, самые динамичные поколения общества[429].

Как показали теоретики, исследовавшие экономический цикл с политической точки зрения[430], проблема обостряется, если политики принимают свои решения исключительно на краткосрочной основе, с целью обеспечения прямой поддержки, гарантирующей им победу на следующих выборах, и потому без колебаний инициируют и отстаивают политику денежной экспансии, которая становится их лучшим помощником в достижении за короткое время успеха у избирателей. Кроме того, поскольку на любой шаг в сторону от искусственной экспансии и внушаемого ею чрезмерного оптимизма смотрят неблагосклонно и подобная мера немедленно подвергается атаке в СМИ, а оппозиция, профсоюзы и деловые ассоциации используют ее как политическое оружие, никто не осмеливается осудить зло, приносимое кредитной политикой. Все это создает климат денежной безответственности, что только обостряет проблемы, делая маловероятным их разрешение посредством разумного приспособления и ликвидации, которые закладывают основы устойчивого восстановления, не зависящего от кредитной экспансии.

Периодически повторяющиеся кризисы, вызываемые кредитной экспансией, оказывают и другое разрушительное воздействие на рыночную экономику и принципы свободы предпринимательства. Действительно, за любым процессом экспансии всегда следует болезненная стадия коррекции, которая является идеальной почвой для оправдания последующего вмешательства государства в экономику и расхожих аргументов, что будто бы именно экономический спад «доказывает» несостоятельность рыночной экономики и необходимость большего государственного вмешательства в экономику на всех ее уровнях в целях смягчения последствий спада и предотвращения дальнейших кризисов. Таким образом спад обеспечивает благодатную среду для всплеска предложений торгового протекционизма, государственного вмешательства в работу рынка, увеличения дефицита государственного бюджета и регулирования экономики. Как известно, эти интервенционистские меры способны лишь продлить и углубить спад, препятствуя необходимому оздоровлению. Печально, что робкое начало восстановления экономики сопровождается таким общественным давлением в пользу новой кредитной экспансии, что экспансия начинается вновь и весь процесс повторяется. Как красноречиво заключил Мизес:

«Но хуже всего то, что люди неисправимы. Спустя несколько лет они вновь развязывают кредитную экспансию, и снова повторяется старая история»[431].

14. Влияние экономических колебаний на фондовый рынок.

Фондовый рынок — важная часть рынка. Здесь обращаются ценные бумаги, представляющие собой займы компаниям. Его также называют «рынком капитала». Ценные бумаги — законное воплощение инвестиций, которые владельцы сбережений, или капиталисты, делают при помощи следующего типа сделок: капиталисты уступают настоящие блага покупателям настоящих благ, которые желают передать большее количество будущих благ (владельцам сбережений, или кредиторам) в будущем, в обмен на возможность использовать настоящие блага в производственном процессе. Ценные бумаги могут принимать множество узаконенных форм: они могут быть акциями, облигациями и т. д. Во многих случаях фондовый рынок имеет огромное достоинство, облегчая переход права собственности на ценные бумаги, и, следовательно, обмен соответствующими капитальными благами, долю в которых представляют ценные бумаги. Другое главное преимущество фондового рынка в том, что он позволяет держателям ценных бумаг быстро получить ликвидность, если они пожелают с ними расстаться[432]. Кроме того, он позволяет экономическим агентам временно инвестировать избыток наличности, который они могут использовать для покупки ценных бумаг: при том что эти бумаги могут представлять собой долгосрочные инвестиции, ими можно владеть короткий срок и продать в любое время[433].

В экономике, показывающей здоровый, устойчивый рост, добровольные сбережения вливаются в производственную структуру двумя потоками: через самофинансирование компаний и через фондовую биржу. Однако через биржу сбережения проходят медленно и постепенно и не приводят к фондовым бумам или эйфории[434].

Фондовые индексы показывают резкий и устойчивый рост, лишь когда банковский сектор начинает политику кредитной экспансии, не подкрепленной предварительным увеличением добровольных сбережений. Вновь созданные деньги в форме банковских займов сразу же достигают фондового рынка и кладут начало тренду чисто спекулятивного роста рыночных цен, который в той или иной мере затрагивает большинство ценных бумаг. Цены продолжают расти до тех пор, пока поддерживаются и ускоряются темпы кредитной экспансии. Она не только вызывает резкое, искусственное падение процентной ставки, вследствие чего рыночные цены неуклонно движутся вверх. Кредитная экспансия позволяет использовать ценные бумаги с непрерывно растущей ценой как обеспечение для заявок на новые кредиты. Это создает порочный круг, питающий непрерывный спекулятивный фондовый бум. И, пока длится кредитная экспансия, этот порочный круг разорвать невозможно. Как объясняет Фриц Махлуп, «если бы не эластичность банковского кредита, которую зачастую считают положительным явлением, бум на рынке ценных бумаг был бы непродолжительным. В отсутствие инфляционного кредита наличные средства, предоставляемые взаем для покупки ценных бумаг, вскоре истощились бы»[435].

Следовательно (и это одно из наиважнейших заключений, к которому мы приходим в этой точке нашего рассуждения), непрерывный рост фондового рынка никогда не указывает на благоприятные экономические условия. Совершенно наоборот, все примеры такого роста являются самым безошибочным признаком кредитной экспансии, не обеспеченной реальными сбережениями, — экспансии, питающей искусственный бум, который неизменно увенчивается суровым кризисом фондового рынка.

Кроме того, как показал Хайек, значительный прирост капитала, полученный на фондовой бирже в ходе стадии экспансии, в той мере, в какой экономические агенты рассматривают его как дополнение к собственному богатству и тратят на покупку потребительских товаров и услуг, подразумевает существенное проедание капитала, что в конечном счете делает общество беднее[436].

Даже если аналитически очень легко выявить процессы, стремящиеся развернуть вспять инвестиционные проекты, предпринятые по ошибке в результате кредитной экспансии, невозможно определить заранее, когда и при каких обстоятельствах фондовому рынку станет очевидной искусственная природа экспансии, что в конечном счете и вызывает кризис. Однако фондовый рынок определенно предложит первый признак того, что экспансия искусственна и стоит «на глиняных ногах», и тогда весьма возможно, что легчайший толчок спровоцирует крах на фондовом рынке[437]. Крах произойдет, как только экономические агенты усомнятся в продолжении экспансионистских процессов, наблюдая замедление или остановку кредитной экспансии и, короче говоря, убедятся в том, что в ближайшем будущем наступят кризис и спад. В этот момент судьба фондового рынка решена.

Первые симптомы кризиса фондового рынка серьезно пугают политиков, экономические власти и общество в целом, и, как правило, со все сторон раздаются ширящиеся требования в пользу дальнейшей кредитной экспансии, достаточной для того, чтобы консолидировать и поддержать высокий уровень индексов фондового рынка. Высокие цены на ценные бумаги ошибочно рассматриваются как признак экономического «здоровья», и поэтому неверно считается, что следует принять все возможные меры для предотвращения краха на фондовом рынке[438]. Действительно, ни публика, ни большинство специалистов не желают признавать, что падение фондового рынка — первое предупреждение о неминуемой рецессии и о том, что индексы фондового рынка не могут остаться неизменными в отсутствие новых порций кредита[439]. Но кредит лишь отсрочит кризис и углубит неминуемый спад.

Когда разражается кризис, фондовая биржа также выступает индикатором его развития. При прочих равных условиях индексы, соответствующие ценным бумагам компаний, действующих на стадиях, наиболее далеких от потребления, отражают более значительное падение рыночных цен, по сравнению с индексами, представляющими компании по производству потребительских товаров и услуг. Так фондовый рынок подтверждает, что самые серьезные предпринимательские ошибки были совершены на стадиях капитальных благ и что необходимо ликвидировать эти ошибки, спасти то, что еще можно спасти чтобы перевести соответствующие ресурсы и первичные средства производства в другие компании, стоящие ближе к потреблению.

С началом периода спада рынок будет оставаться вялым в течение всего периода корректировки, указывая не только на болезненность этого процесса, но и на то, что рыночная ставка процента возросла до уровня, на котором она находилась до кредитной экспансии — или даже выше, если, как обычно бывает, в нее входит дополнительная премия на риск и на инфляцию[440]. В любом случае вялость рынка будет длиться столько же, сколько корректировка, и может продолжаться безгранично, если корректировка никогда не будет завершена из-за новых кредитов, продлевающих ошибочные инвестиции, а также если рынки труда и другие рынки негибки и жестко контролируются[441].

Если экономические агенты вновь обретают уверенность и увеличивают уровень добровольных сбережений, то после завершения корректировки может начаться восстановление. В этом случае цены потребительских товаров и услуг будут относительно снижаться по сравнению с заработной платой и доходами первичных средств производства. Это нейтрализует влияние «эффекта Рикардо», и предприниматели вновь заинтересуются запуском новых инвестиционных проектов, удлиняющих и расширяющих стадии капитальных благ производственной структуры. Увеличение сбережений будет стимулировать рост цен на ценные бумаги, что укажет на начало восстановления и на то, что предприниматели снова берутся за новые инвестиции в капитальные блага. Однако подъем индексов фондового рынка не будет слишком впечатляющим, пока не начнется новая кредитная экспансия[442].

Можно представить множество дополнительных соображений касательно развития фондового рынка на протяжении экономического цикла, но наиболее важна следующая идея: в целом никакой значительный и непрерывный подъем цен на ценные бумаги нельзя объяснить ни улучшениями в условиях производства, ни увеличением добровольных сбережений. Такой подъем может поддерживаться неопределенно долго лишь за счет инфляционного увеличения кредитной экспансии. Устойчивые улучшения в экономике и увеличение добровольных сбережений порождают больший приток денег на фондовый рынок, но этот приток более медленный и постепенный [по сравнению с инфляционным предложением кредита] и быстро поглощается новыми ценными бумагами, которые компании выпускают для финансирования своих новых инвестиционных проектов. Лишь непрерывный и чрезмерный рост денежной массы в форме кредитной экспансии может питать характерную для фондового бума спекулятивную манию, или «иррациональную эйфорию»[443].

15. Влияние экономического цикла на банковский сектор.

На этой стадии нашего анализа должно быть несложно распознать влияния и взаимоотношения, связывающие экономический цикл и банковский сектор. Для начала следует признать, что экономический цикл вызывается кредитной экспансией, осуществляемой банковским сектором благодаря своей законодательной привилегии на операции с денежными депозитами до востребования на основе частичного резервирования. Более того, в главе 4 мы видели, что эта привилегия объясняет тенденцию к слияниям в банковской отрасли, так как чем относительно большая часть рынка принадлежит банку, тем шире его возможности для кредитной экспансии, не ограниченной клиринговой палатой. Кроме того, объединение банков позволяет лучше «управлять» частичными резервами наличности, позволяя банкам справляться с обычным объемом изъятий при низком уровне централизованных остатков наличности.

Однако в главе 5 мы видели, каким образом процесс кредитной экспансии неизбежно вызывает кризис и период корректировки, в ходе которых испаряется большая часть бухгалтерской ценности активов банка, и, кроме того, происходит общее увеличение спроса на деньги и изъятие депозитов (по крайней мере в менее платежеспособных банках). Именно поэтому банкиры настояли на создании государственного учреждения под названием «центральный банк», назначение которого состоит в том, чтобы выполнять роль «кредитора последней инстанции» на стадиях экономического спада, которые так опасны для банков. К тому же трудности и огромные неприятности, с которыми банкиры сталкиваются на стадиях коррекции и рецессии в связи с отказами выплачивать долги или изъятием депозитов, лишь еще больше укрепляют тенденцию к слиянию банков. Таким способом банки получают возможность проводить более единообразную политику в отношении неплательщиков, достигать существенной экономии на масштабе в управлении выплатами и не оказаться в более опасной ситуации неплатежеспособности при увеличении доли необслуживаемых кредитов и снижении доверия со стороны публики.

Следовательно, можно сделать вывод о том, что тенденция, имманентно присущая привилегированному ведению банковского дела на началах частичного резервирования, ведет к укрупнению банков и поощряет банкиров развивать и поддерживать близкие отношения с центральным банком как единственным институтом, способным гарантировать выживание банков в моменты кризиса, — в ситуациях, которые сами же банки и порождают. Кроме того, центральный банк направляет, контролирует и организует кредитную экспансию, следя, чтобы экспансия банков шла более или менее в унисон и чтобы ни один из них не уклонялся от заданного темпа.

16. Маркс, Хайек и представление о том, что рыночной экономике свойственны экономические кризисы.

Интересно заметить, что Маркс в своем анализе капиталистической экономической системы в основном концентрируется на исследовании разбалансированности и рассогласованности, встречающихся на рынке. Это объясняет тот факт, что марксистская теория представляет собой прежде всего теорию нарушенного равновесия на рынке, и порой она даже замечательным образом совпадает с динамическим анализом рыночных процессов, разработанным экономистами австрийской школы, и, в частности, непосредственно Мизесом и Хайеком. Один из наиболее любопытных моментов, по поводу которого существует определенное согласие, относится именно к теории кризисов и спадов, систематически разоряющих капиталистическую систему. Так, интересно заметить, что некоторые авторы, следующие марксистской традиции, — такие как Михаил Иванович Туган-Барановский (1865–1919), — пришли к заключению о том, что экономические кризисы происходят от тенденции к нарушению пропорциональности развития различных отраслей производства, которая, по мнению Туган-Барановского, неотъемлемо присуща капиталистической системе[444].

Согласно Туган-Барановскому, кризис происходит, потому что «распределение производства становится непропорциональным: машин, инструментов, железа, кирпичей, дерева требуется меньше прежнего вследствие того, что меньше возникает новых предприятий. Но так как производители средств производства не могут вынуть капитал из своих предприятий и к тому же самая громадность этого капитала, в виде построек, машин и др., требует продолжения производства (иначе предприниматели будут терять процент на праздно стоящем капитале), то перепроизводство средств производства делается неизбежным»[445].

Очевидно, что основное экономическое рассуждение этой теории весьма сходно с основой австрийской теории экономических циклов. По существу, Хайек сам упоминает Туган-Барановского в качестве одного из предтеч теории экономического цикла, которую он представляет в книге «Цены и производство»[446]. Кроме того, интересно отметить, что и сам Хайек в какое-то время полагал, как и Маркс, что экономические кризисы были неотъемлемо присущи капиталистической системе, хотя Хайтек считал их неизбежной платой за поддержание эластичной денежной и кредитной системы, расширение которой всегда «гарантировало бы» экономическое развитие. В частности, Хайек утверждал, что экономический кризис возникает «из самой природы современной организации кредита. До тех пор пока мы будем использовать банковский кредит как средство стимулирования экономического развития, мы будем переживать вытекающие из этого экономические циклы. Они в некотором смысле являются ценой, которую мы платим за скорость экономического развития, превышающую ту, которую люди обеспечивают добровольно посредством своих сбережений, и поэтому эту более высокую скорость приходится вырывать у них силой. И даже если будет ошибкой предположить, что таким способом мы сможем преодолеть все препятствия на пути прогресса, — ошибкой, на которую указало бы возобновление кризисов, — то по крайней мере вероятно то, что неэкономические факторы прогресса (как, например, техническое и коммерческое знание) приносят таким образом пользу на пути, с которого мы не должны сходить»[447].

Этот ранний тезис Хайека, отчасти совпадающий с тезисом Маркса, мог быть верен только в том случае, если бы сама австрийская теория экономических циклов не обнаружила то, что экономические кризисы причиняют огромный вред производственной структуре, а также приводят к повсеместному проеданию накопленного капитала. Эти последствия наносят серьезный ущерб гармоническому экономическому развитию в любом обществе. Более того, что гораздо важнее, проделанный здесь теоретический, правовой и экономический анализ ставит целью показать, что экономические кризисы — вовсе не неизбежный побочный продукт рыночной экономики, но, напротив, происходят из-за привилегии, которой правительства наделили банки, позволив им в отношении денежных депозитов до востребования действовать за пределами традиционных правовых принципов частной собственности, принципов, имеющих жизненно важное значение для рыночной экономики. Таким образом, кредитная экспансия и экономические циклы возникают в результате институционально-принудительного нарушения прав собственности, связанного с договором денежного банковского депозита. Поэтому кризисы никоим образом не являются неотъемлемым свойством капиталистической системы, и в рыночной экономике, подчиняющейся всеобщим принципам права, составляющим ее важнейшую юридическую рамку, — в экономике, где никто не имеет привилегий, — они вовсе не неизбежны.

Второе звено связывает марксизм и теорию экономических циклов австрийской школы. Безусловно, если какая-либо идеология оправдывает и питает классовую борьбу, усиливая распространенное убеждение о необходимости жесткого регулирования и управления рынками труда для «защиты» рабочих от предпринимателей и эксплуатации с их стороны, то это именно марксистская идеология. Следовательно, марксизм — возможно, непреднамеренно[448] — сыграл ключевую роль в оправдании и поощрении жесткости рынков труда, а значит, в продлении и усилении болезненности процессов корректировки, которые неизбежно следуют за любой банковской кредитной экспансией. Будь рынки труда более гибкими, — а это политически возможно лишь в том случае, если общество в целом осознает степень вреда от трудового законодательства, — то необходимые процессы корректировки, следующие за периодами кредитной экспансии, стали бы менее продолжительными и менее болезненными.

Есть и третья вероятная связь между австрийской теорией экономических циклов и марксизмом: отсутствие кризисов в системах «реального социализма», которое в прошлом столь многие восхваляли. Однако утверждение о том, что экономические кризисы не возникают в системах, в которых нет частной собственности на средства производства, а все экономические процессы координируются сверху посредством принудительного плана, устанавливаемого государственной властью, бессмысленно. Следует помнить, что депрессия возникает в рыночной экономике именно оттого, что кредитная экспансия искажает производственную структуру так, что она более не соответствует той, которую бы добровольно поддержали потребители. Соответственно везде, где у потребителей отсутствует свобода выбора и где производственная структура «координируется» сверху, нельзя говорить о последовательных стадиях бума и рецессии, а будет теоретически обоснованным рассматривать такие экономики как находящиеся в непрерывной и постоянной ситуации кризиса и рецессии. Так происходит вследствие того, что производственная структура устанавливается сверху и не совпадает с желаниями граждан, и для такой системы теоретически невозможно исправить рассогласованность и нарушение координации[449]. Поэтому заявление о том, что экономика реального социализма предлагает преимущества устранения экономических кризисов, равносильно утверждению, что смерть — лучшее средство от всех болезней[450]. В самом деле, после падения социалистических режимов в Восточной Европе, когда потребителям снова предоставили возможность свободно создавать производственную структуру, наиболее соответствующую их желаниям, немедленно стало ясно, что масштаб и величина прошлых инвестиционных ошибок сделает коррекцию гораздо глубже, продолжительнее и тяжелее, чем обычная стадия спада, поражающая рыночные экономики. Стало очевидным, что большая часть структуры капитальных благ, существовавшей в социалистических экономиках, полностью бесполезна для нужд и целей, характерных для современных экономик. Короче говоря, социализм порождает повсеместные, интенсивные и хронические ошибочные инвестиции факторов производства и капитальных благ общества, и эти ошибочные инвестиции гораздо серьезнее тех, что вызываются кредитной экспансией. Следовательно, можно сделать вывод, что «реальный социализм» погружен в глубокую «хроническую депрессию», т. е. находится в ситуации постоянного ошибочного инвестирования производственных ресурсов, — явление, которое сопровождалось циклическими неблагоприятными изменениями и которое детально исследовано многими учеными-экономистами из бывших социалистических стран[451].

Тяжелейшие экономические трудности, с которыми сегодня сталкиваются экономики стран бывшего Восточного блока, вызваны многими десятилетиями систематических экономических ошибок. Эти ошибки были тем более серьезны, что совершались в более быстром темпе, чем те, что регулярно возникали на Западе из-за кредитной экспансии, развязываемой банковской системой, и денежной политики государственных властей.

17. Два дополнительных соображения.

В разных исторических обстоятельствах кредитная экспансия использовалась для финансирования дефицита национального бюджета. Это делалось двумя способами: либо банкам предлагалась покупка казначейских облигаций на часть их кредитной экспансии, либо правительство занимало деньги непосредственно у банков. Хотя технически эти ссуды могут служить примером кредитной экспансии, в нашем случае они не влияют на кредитный рынок напрямую, а скорее действуют как совершенный заменитель создания денег. Фактически в этих случаях кредитная экспансия равнозначна простому созданию денег для финансирования бюджетного дефицита и приводит к традиционным эффектам всякого инфляционного процесса: как и при любом другом инфляционном процессе, происходит первоначальное перераспределение доходов; производственная структура искажается в той степени, в какой государство финансирует расходы и общественные работы, временно изменяющие производственную структуру, постоянное поддержание которых через текущие расходы экономических агентов на потребительские товары и услуги позднее невозможно. В любом случае необходимо отличать истинную кредитную экспансию, которая вызывает искусственный бум как часть экономического цикла, от простого создания новых денег и передачи их в руки государства, каковая процедура приводит в действие эффекты, присущие инфляционному налогу[452].

Другое итоговое соображение относится к международной природе экономических циклов. Экономики, в такой мере интегрированные поверх границ, как современные, обычно приступают к кредитной экспансии одновременно, и последствия этого процесса быстро распространяются на все мировые рынки. Во времена господства золотого стандарта способность каждой страны к внутренней кредитной экспансии ограничивалась автоматически, а границы возможностей определялись неизбежным оттоком золота из сравнительно более инфляционных экономик. С отказом от золотого стандарта, с наступлением эпохи гибких обменных курсов и триумфом монетарного национализма каждая страна получила возможность свободно применять политику кредитной экспансии, запуская инфляционное состязание, которое стравливает все страны друг с другом. Лишь очень обширные и объединенные экономические территории, охватывающие страны, отвергающие кредитную экспансию и поддерживающие между собой фиксированные курсы валют, смогут отгородиться — относительно, но не полностью — от разрушительных воздействий всеобщей кредитной экспансии, начатой за пределами их границ. Однако инфляционные эффекты могут чувствоваться даже в пределах этой области, если между нею и теми странами за ее пределами, которые допускают кредитно-денежную экспансию, не установлены гибкие валютные курсы. Верно, что фиксированные обменные курсы действуют как (несовершенный) заместитель пределов, которые золотой стандарт устанавливает для возможности каждой страны независимо расширять свою денежную массу в форме кредитов. Однако это совмещается с тем фактом, что негативный эффект, который внешняя экспансия оказывает на страну с более благоразумной денежной политикой, может быть уменьшен лишь установлением гибких валютных курсов.

В любом случае категорическое устранение экономических кризисов потребует всемирной реформы денежной системы. Набросок такой реформы дается в заключительной, девятой главе этой книги.

18. Эмпирическое доказательство теории экономических циклов.

В этом разделе мы изучим то, как представленная выше теория экономических циклов согласуется с историей экономических событий. Иными словами, мы рассмотрим, обеспечивает ли наше теоретическое исследование схему, пригодную для использования при интерпретации происходивших исторически и происходящих по сей день явлений бумов и рецессий. Так, мы рассмотрим то, как исторические события — и отдаленного прошлого, и весьма недавние — иллюстрируют разрабатываемую нами теорию и укладываются в нее.

Однако необходимо начать со слов предостережения относительно исторической интерпретации экономических циклов. В противоположность допущениям «позитивистской» школы, мы не считаем, что в экономической науке для подтверждения или опровержения теории достаточно одних лишь эмпирических свидетельств. Мы намеренно заявляем о том, что наша цель — изучение того, как исторические события «иллюстрируют» теоретические выводы, достигнутые нашим исследованием, или «укладываются в них», а не выполняем эмпирический тест, позволяющий фальсифицировать, подтвердить или продемонстрировать корректность нашего анализа. Возможно, здесь не место для того, чтобы воспроизводить полный критический анализ логических несоответствий позитивистской методологии[453], но очевидно, что опыт в социальной области всегда имеет «исторический» характер, т. е. состоит из чрезвычайно сложных событий, в которые вовлечены бесчисленные «переменные», непосредственно наблюдать все эти переменные невозможно. Можно лишь истолковать их в свете теории. Кроме того, и события (с их бесконечной сложностью), и их специфическая структура меняются от одной ситуации к другой, и, следовательно, при том что типичные, фундаментальные силы величайшего значения могут рассматриваться как одни и те же, их особая историческая природа существенно меняется от одного частного случая к другому.

Каждая теория циклов обусловливает различный отбор и истолкование исторических событий, и этот факт придает огромное значение предыдущему заявлению о методологических процедурах, отличных от позитивистских, по обоснованности теорий, позволяющих давать адекватное истолкование реальности. Следовательно, не существует неопровержимого исторического свидетельства, которое может подтвердить обоснованность или необоснованность теории. Поэтому в надеждах относительно эмпирического подтверждения теории необходимо быть очень осторожным и скромным. Как максимум следует удовлетвориться разработкой логически последовательной теории, свободной от возможных логических дефектов в цепочке аналитических аргументов и основанной на важнейших принципах человеческой деятельности («субъективизме»). При наличии такой теории следующий шаг будет заключаться в проверке, насколько хорошо она укладывается в исторические события и насколько позволяет интерпретировать реальные эпизоды в более общей, сбалансированной и пригодной к применению манере, чем другие, альтернативные теории.

Эти соображения особенно значимы для теории экономических циклов. Как указывал Ф. Хайек, согласно «сциентистской» установке, столь долго доминировавшей в экономической теории, принимать в расчет следует только те теории, которые сформулированы в эмпирических терминах и применяются к измеримым величинам. Говоря словами Хайека:

«Едва ли можно отрицать, что такое требование совершенно произвольно ограничивает совокупность фактов, могущих служить объяснением событий реального мира. Результатом этого подхода, который нередко с большой наивностью считают соответствующим требованиям научности, оказывается ряд парадоксов. Мы знаем о рынке и схожих социальных структурах много фактов, которые не могут быть измерены и о которых у нас есть самая неточная и общая информация. А поскольку конкретный результат действия этих фактов не может быть подтвержден количественными данными, эти факты просто игнорируются во имя воображаемой научной нормы — научное значение имеет только то, что измеримо. Например, корреляция между совокупным спросом и общей занятостью может быть только приблизительной, но, поскольку это единственное, что можно измерить, она принимается как единственная учитываемая причинная связь. Так что вполне возможно, что ложная теория будет подкреплена более „научными“ свидетельствами и будет принята как более „научная“, а действительное объяснение будет отвергнуто, поскольку не будет подтверждено количественными данными»[454].

С учетом этих предупреждений и соображений в этом разделе мы увидим, что имеющиеся исторические данные, относящиеся к прошлым циклам бума и рецессии, превосходно вписываются в нашу теорию экономических циклов. Кроме того, в конце этого раздела мы рассмотрим исследования, предпринятые для эмпирической поверки теории экономических циклов австрийской школы.

Экономические циклы до промышленной революции.

А. Даже в самой сжатой форме невозможно охватить все циклы бума и спада, поражавшие разные страны до промышленной революции. Однако, к счастью, в нашем распоряжении имеется большое (и продолжающее расти) число трудов по экономической истории, которые в огромной степени упрощают приложение теории экономических циклов к определенным экономическим событиям прошлого. Мы можем начать с работ Карло Чиполлы о кризисах, освещенных выше, в главе 2, которые сотрясали экономику Флоренции в середине XIV–XVI вв.[455] В самом деле, мы видим, что Чиполла, следуя работам Р. Мюллера[456], задокументировал существенную кредитную экспансию, проведенную флорентийскими банками в начале XIV столетия[457]. Результатом стал знаменательный экономический бум, сделавший Флоренцию средиземноморским центром финансовой и торговой деятельности. Однако ряд событий, наподобие банкротств в Англии, изъятия средств в Неаполе и краха векселей флорентийского казначейства, запустил начало неизбежного кризиса, который проявил себя в многочисленных банкротствах банков и сильном сжатии кредита на рынке (тогда он был известен под названием mancamento della credenza). Чиполла указывает, что кризис закончился уничтожением огромных богатств, а взлетевшие до небес цены на недвижимость резко упали до половины их бывшей величины, но даже такое падение цен было недостаточным, чтобы привлечь покупателей. Согласно Чиполле, для начала восстановления потребовалось тридцать лет (с 1349 по 1379 г.). По его мнению, главную роль в восстановлении сыграла катастрофическая чума, которая «разрушила порочную спираль дефляции. Поскольку численность населения внезапно и впечатляюще сократилась, вырос средний денежный душевой доход. К тому же в течение трех лет, последовавших за чумой, выпуск монет оставался высоким. Следовательно, остатки наличности были необычайно велики и она не тезаврировалась: среди оставшихся в живых преобладали настроения, поощряющие к расходам. Таким образом, выросли и цены, и доходы»[458]. В главе 2 мы критически проанализировали то, как Чиполла использует монетаристскую теорию, лежащую в основе его интерпретации кредитно-денежных процессов во Флоренции.
B. Второй экономический кризис, исследуемый Чиполлой, также можно полностью объяснить с точки зрения австрийской теории экономических циклов. Он охватывает кредитную экспансию во Флоренции второй половины XVII в. В особенности, объясняет Чиполла, «управляющие банком Риччи использовали средства клиентов в качестве денежной основы политики кредитной экспансии. Превосходство банка Риччи на флорентийском рынке должно было соблазнять другие банки подражать его политике кредитной экспансии»[459]. Согласно Чиполле, в течение 1560-х годов флорентийская экономика была весьма активна и кредитная эйфория лишь разгоняла ее. Однако в начале 1570-х годов ситуация завершилась резким сжатием ликвидности, поразившим всю банковскую систему. Банкиры, как красочно описывают авторы хроник, «платили лишь чернилами». Кризис постепенно назревал и затем неистово разразился в середине 1570-х годов, когда в городе почувствовали «огромный недостаток в деньгах» (то есть дефляцию) и сжатие кредита. Чиполла пишет: «Кредитный мультипликатор внезапно сработал в обратном направлении, и флорентийский рынок задыхался в кризисе ликвидности, вызванном сжатием кредита, которое было исключительно тяжелым и по интенсивности, и по продолжительности. На страницах хроник, в письмах торговцев и в запретах того времени мы видим непрерывные, тревожные упоминания о денежной и кредитной „напряженности“, о банках, которые „не рассчитываются“ (т. е. не платят наличными деньгами), и о нехватке наличных денег, чтобы платить работникам по субботам»[460]. Поэтому за кредитной экспансией и подъемом последовала депрессия, из-за которой быстро сократилась торговля и участились банкротства. С этого момента начался длительный период упадка флорентийской экономики.
C. В главе 2 мы также упомянули другие процессы кредитной экспансии, которые неминуемо вызывали последующие экономические кризисы. К примеру, мы рассмотрели случай венецианского банка Медичи, который расширял кредит и в конечном счете обанкротился в 1492 году. К тому же вслед за Рамоном Каранде мы изучили процессы расширения и банкротств банков, которые затронули всех севильских банкиров Карла V. Также мы поразмыслили о значительной депрессии, порожденной спекулятивной и финансовой экспансией Джона Ло во Франции начала XVIII столетия, — экспансии, которую подробно проанализировали различные авторы, и в том числе сам Хайек[461].

Экономические циклы после начала промышленной революции.

С наполеоновскими войнами, началом промышленной революции и распространением банковской системы с частичным резервированием экономические циклы стали проявляться с большей регулярностью и приобрели наиболее существенные типичные черты, выявленные теорией, представленной в этой книге. Сейчас мы коротко коснемся дат и характеристик наиболее значимых циклов с начала XIX столетия.

1. Паника 1819 г. Она особенно затронула США и была исследована главным образом Мюрреем Ротбардом в теперь уже классической книге по этой теме. Панике предшествовали расширение кредита и рост денежной массы, которые происходили в форме банковских векселей или кредитов, не обеспеченных реальными сбережениями. Ведущую роль в этом процессе играл новоиспеченный Банк Соединенных Штатов. Это породило огромную искусственную экономическую экспансию, резко прервавшуюся в 1819 г., когда банк прекратил расширять кредит и востребовал платежи по имевшимся у него векселям других банков. Последовали типичное сжатие кредита, а также глубокая повсеместная депрессия, которая остановила инвестиционные проекты, начатые в течение бума, и вызвала увеличение безработицы[462].
2. Кризис 1825 г. Это был преимущественно английский кризис. Он характеризовался заметной кредитной экспансией, которая использовалась для финансирования удлинения производственной структуры, т. е. для дополнения стадий, наиболее отдаленных от потребления. Финансирование состояло в основном из инвестиций в первые железнодорожные линии и развитие текстильной индустрии. В 1825 г. разразился кризис, который дал начало рецессии, длившейся до 1832 г.
3. Кризис 1836 г. Банки вновь начали расширять кредит, и это привело к буму, в котором умножилось число банковских компаний и корпораций. Новыми кредитами финансировались железные дороги, сталелитейная и угледобывающая отрасли, а в качестве источника мощности был разработан паровой двигатель. В начале 1836 г. цены начали быстро расти. Кризис разразился, когда банки решили прекратить увеличение кредитования в свете того факта, что они теряли все больше и больше золотых резервов, которые покидали страну, направляясь в основном в США. Начиная с 1836 г. цены упали, и банки стали разоряться или замораживать платежи. Результатом была глубокая рецессия, длившаяся до 1840 г.
4. Кризис 1847 г. В 1840 г. кредитная экспансия возобновилась в Великобритании и затем распространилась на Францию и США. Были построены тысячи миль железнодорожных путей, а фондовый рынок вступил в эпоху неослабевающего роста, сильнее всего затронувшего железнодорожные акции. Так началось спекулятивное движение, которое продолжалось до 1846 г., когда в Великобритании разразился экономический кризис. Интересно отметить, что 19 июля 1846 г. Англия под руководством Пиля приняла Акт о чартере Банк Англии, который представлял собой триумф денежной школы Рикардо и запрещал выпуск банкнот, не обеспеченных золотом на 100 %. Однако это условие не распространялось на депозиты и кредиты, объем которых всего за два года увеличился впятеро, что объясняет распространение спекуляций и тяжесть кризиса, разразившегося в 1846 г. Рецессия распространилась на Францию, а на фондовых биржах произошло резкое падение цен железнодорожных акций. В целом прибыли снизились, в частности, в отраслях промышленности, производящих капитальные блага. Безработица выросла — в особенности в секторе железнодорожного строительства. Все эти события и есть исторический контекст, в котором следует рассматривать (явно рабочую и социалистическую) революцию потрясшую Францию в 1848 г.
5. Паника 1857 г. Ее структура напоминала структуру предыдущих кризисов. Паника была порождена предшествующим ей бумом, длившимся пять лет и основанном на кредитной экспансии со всемирными последствиями. Росли цены, прибыли и номинальные ставки заработной платы, резко шел в гору фондовый рынок. Бум был особенно благоприятен для горнодобывающих компаний и железнодорожного строительства, т. е. в наиболее важных отраслях промышленности, производящих капитальные блага. Боле того, спекуляция стала всеобщей. Первые признаки конца бума появились с началом снижения прибылей горнодобывающей промышленности и железных дорог (т. е. стадий, наиболее удаленных от потребления), а увеличение производственных издержек еще более снизило прибыльность. Затем снижение темпов роста коснулось металлообрабатывающей, сталелитейной и угледобывающей отраслей, и разразился кризис. Он быстро распространился, вызвав всемирный спад. День 22 августа 1857 г. стал днем настоящей паники в Нью-Йорке, когда многие банки приостановили свои операции.
6. Кризис 1866 г. Экспансионистская стадия началась в 1861 г. Ключевую роль сыграли эволюция банковского дела в Англии и кредитная экспансия во Франции, начатая банком Credit Foncier. Экспансия подняла цены промежуточных благ, строительства и отраслей, связанных с хлопком, и сохраняла быстрый темп до паники 1866 г., случившейся из-за ряда эффектных банкротств, самым известным из которых было банкротство лондонского банка Overend Gurney. В то время, как и в 1847 и в 1857 годах, действие Акта о чартере Банка Англии было временно приостановлено с целью насыщения экономики ликвидностью и защиты золотых резервов Банка Англии. Обанкротился первый французский инвестиционный банк Crdit Mobiliaire. Все вышеперечисленное вызвало депрессию, которая, как всегда, затронула в основном сектор железнодорожного строительства, и безработица распространилась по большей части в капиталоемких отраслях. Между 1859 и 1864 гг. Испания приняла участие в значительном расширении кредита, которое породило повсеместные ошибочные инвестиции, особенно в железные дороги. Вначале 1864 г. наступила рецессия, которая достигла своего пика в 1866 г. Габриель Тортелла Касарес проанализировал этот процесс в его целостности [т. е. включая предварительный бум]. И, хотя в свете нашей теории некоторые из его выводов должны быть модифицированы, описанные им события полностью в нее укладываются[463].
7. Кризис 1873 г. Модель этого кризиса тоже напоминает предыдущие. Экспансия началась в США из-за высоких затрат на Гражданскую войну. Впечатляюще выросла сеть железных дорог, интенсивно развивались металлообрабатывающая и сталелитейная отрасли. Экспансия распространилась на остальную часть мира, и на европейском фондовом рынке начались гигантские спекуляции, в ходе которых взлетели цены на акции промышленного сектора. Кризис разразился на континенте в мае 1873 г., а в США — летом, когда спад стал очевидным и когда обанкротился Jay Соок & Со, один из главных американских банков. Примечательно, что Франция, воздержавшись от кредитной экспансии, избежала этой паники и последовавшей за ней тяжелой депрессии.
8. Кризис 1882 г. В 1878 г. США и Франция возобновили кредитную экспансию. Во Франции резко вырос выпуск промышленных акций и была выдвинута амбициозная программа общественных работ. Банки играли весьма активную роль в привлечении семейных сбережений и в массовом предоставлении кредитов промышленным компаниям. Кризис разразился в 1882 г. с падением банка Union Genrale. Оказавшийся на грани банкротства банк Crdit Lyonnais столкнулся с массовым изъятием депозитов (около половины). В США лопнули более 400 банков (из общего числа 3271); кризис и безработица поразили главным образом отрасли, наиболее удаленные от потребления.
9. Кризис 1890–1892 гг. Кредитная экспансия распространилась по всему миру в форме кредитов, направляемых в основном в Южную Америку. Быстро развиваются судостроение и тяжелая промышленность. Кризис грянул в 1890 г., а депрессия продолжалась до 1896 г. Привычные банкротства железнодорожных компаний, крах фондового рынка, кризис в металлообрабатывающей и сталелитейной отраслях и безработица проявились во всем своем неистовстве, как это характерно для всех следующих за кризисом периодов депрессии.
10. Кризис 1907 года. В 1896 г. вновь началась кредитная экспансия, длившаяся до 1907 года. В этом случае средства новых кредитов (созданных ex nihilo) инвестировались в электростанции, телефонную связь, метро и судостроение. Ведущую роль, которую прежде играли железные дороги, теперь заняло электричество. Кроме того, преимуществами банковских кредитов впервые воспользовалась химическая промышленность и появились первые автомобили. Кризис разразился в 1907 г. Особенно тяжелым он был в США, где лопнуло множество банков.

Вслед за кризисом 1907 г. наступил новый подъем, который в 1913 г. завершился новым кризисом, похожим на предыдущие. Этот новый кризис был прерван началом Первой мировой войны, которая изменила производственную структуру почти всех стран мира[464].

«Ревущие двадцатые» и Великая депрессия 1929 г.

Годы, последовавшие за Первой мировой войной, характеризовались огромной кредитной экспансией, начавшейся в США. Этот водоворот кредитной экспансии, вращавшейся вокруг программ стабилизации ценности денежной единицы, разыгрывался по нотам новообразованного (в 1913 г.) Федерального резерва. Теоретики — Ирвинг Фишер и другие монетаристы — поддержали эти программы, которые тогда обрели огромную и устойчивую популярность. С учетом того, что в десятилетие 1920-х годов благодаря применению новых технологий произошло значительное увеличение производительности и были накоплены большие объемы капитала, в отсутствие расширения денежной массы в форме кредитов произошло бы существенное снижение цен на потребительские товары и услуги и рост реальных ставок заработной платы. Однако на протяжении всего этого периода кредитная экспансия удерживала цены потребительских товаров и у слуг практически на постоянном уровне.

Бенджамин Андерсон, создавший выдающийся труд по финансовой и экономической истории США этого периода, предлагает подробный расчет объема кредитной экспансии, предпринятой американской банковской системой. Немногим более чем за пять лет объем кредитов, созданных в банковской системе из ничего, вырос с 33 млрд долл. до более чем 47 млрд долл. Андерсон категорически заключает, что «между серединой 1922 г. и апрелем 1928 г. мы неоправданно, легкомысленно, безответственно расширили банковский кредит более чем вдвое и в последующие годы расплатились за это страшной ценой»[465].

Мюррей Ротбард вычислил, что денежная масса США выросла с 37 млрд долл. в 1921 г. до 55 млрд долл. в январе 1929 г.[466] Эти цифры приближаются к оценкам Милтона Фридмена и Анны Шварц, согласно которым денежная масса выросла до 39 млрд долл. в январе 1921 г. до 57 млрд долл. в октябре 1929 г.[467].

Ф. Хайек сам был квалифицированным очевидцем экспансионистской политики, проводившейся Федеральным резервом в 1920-х годах. Между 1923 и 1924 гг. Хайек потратил пятнадцать месяцев на изучение in situ{30} денежной политики Федерального резерва США. Одним из результатов этого пребывания в Соединенных Штатах стала статья об американской кредитно-финансовой политике 1920-х годов[468], где Хайек критически анализирует цели Федерального резерва:

«Любое повышение индекса на определенный процент полагалось встречать немедленным ростом процентной ставки и другими ограничениями кредита, а каждое падение общего уровня цен — снижением процентной ставки»[469].

Хайек указывает, что план стабилизации общего уровня цен исходил от Ирвинга Фишера (США) и Дж. М. Кейнса с Ральфом Хоутри (Великобритания) и что его жестко критиковало множество экономистов, возглавляемых Бенджамином Андерсоном. Важнейшее теоретическое порицание, высказанное Хайеком этому проекту стабилизации, состоит в том, что при снижении общего уровня цен попытки стабилизации неизменно принимают форму кредитной экспансии, которая неизбежно провоцирует бум, ошибочное размещение ресурсов в производственной структуре и последующий глубокий спад. Именно это и произошло.

На самом деле цель стабильности общего уровня цен на потребительские блага в 1920-е годы была почти достигнута ценой беспрецедентной кредитной экспансии. Это породило бум, который, в полном соответствии с теоретическими предсказаниями, затронул в основном отрасли, производящие капитальные блага. Так, на фондовом рынке цены акций [компаний, действующих в сфере производства капитальных благ] выросли вчетверо, производство товаров текущего потребления за этот период — на 60 %, а производство потребительских благ длительного пользования, металлов, стали и других основных фондов — на 160 %[470].

Другой факт, иллюстрирующий австрийскую теорию экономических циклов, состоит в следующем. В 1920-е годы ставки заработной платы росли в основном в отраслях, производящих капитальные блага. За восемь лет они увеличились в этом секторе приблизительно на 12 % в реальном исчислении, а в промышленности потребительских благ реальный рост составил 5 %. В некоторых отраслях промышленности капитальных благ ставки заработной платы выросли даже больше. Например, в химической промышленности они увеличились на 22 %, а в металлообрабатывающей и в сталелитейной — на 25 %.

Кроме Джона Мейнарда Кейнса и Ирвинга Фишера, был и другой весьма влиятельный экономист, оправдывавший кредитную экспансию с благой целью поддержания постоянного общего уровня цен, — директор по финансовым исследованиям британского казначейства Ральф Хоутри. Согласно Хоутри, «американский эксперимент по стабилизации 1922–1928 гг. показал, что своевременное лечение могло за несколько месяцев поколебать тенденцию и к инфляции, и к депрессии, прежде чем будет нанесен серьезный ущерб. Американский эксперимент был огромным прогрессом по сравнению с методами XIX столетия»[471].

Политика кредитной экспансии, обдуманно проводимая для того, чтобы поддержать стабильность общего уровня цен, вначале спровоцировала бум. Этот бум, а также недостаток аналитического инструментария, необходимого для осмысления этого плана, вызвал глубокую депрессию, привел власти к решению продолжать политику, которая, как нам известно, была обречена на провал[472].

Наступление кризиса поразило монетаристов (Фишера, Хоутри и др.), которые, будучи пропитаны механистическими концепциями количественной теории денег, полагали, что раз денежная масса была увеличена, ее воздействие на цены станет устойчивым и необратимым. Эти экономисты не поняли, что экспансионистский рост кредитов вызывает в высшей степени неравное воздействие на производственную структуру и относительные цены. Профессор Ирвинг Фишер был, вероятно, самым известным американским экономистом того времени и одним из тех, к чьим комментариям прислушивались более всего. Фишер упрямо защищал теорию, что фондовый рынок достиг уровня (высокого плато), ниже которого уже никогда не упадет. Кризис 1929 г. застал его врасплох и почти разорил его финансово[473].

Катастрофа Нью-йоркской фондовой биржи происходила поэтапно. Между 1926 и 1929 гг. фондовый индекс более чем удвоился, увеличившись со 100 до 216. Первое предупреждение появилось 24 октября 1929 г., когда предложение 13 млн акций встретило почти отсутствующий спрос, и цены рухнули. Вмешательство банков тут же приостановило падение, и понижение цен составило от 12 до 25 пунктов. Ожидалось, что к концу недели паника прекратится, но понедельник 28 октября принес новую, непреодолимую катастрофу. К продаже предлагалось более 9 млн акций, и рынок упал на 49 пунктов. Самым разрушительным днем был вторник 29 октября, когда продавались 33 млн акций, и рынок упал еще на 49 пунктов.

Наступившая в этой точке депрессия имела все типичные характеристики. Между 1929 и 1932 гг. из в 24 ООО банков более 5000 лопнули или приостановили платежи[474]. К тому же произошло резкое сжатие кредита, и валовые частные инвестиции сжались с 15 млрд долл. в 1929 г. до всего лишь 1 млрд долл. в 1932 г. Кроме того, в 1933 г. безработица достигла своего пика и составила около 27 % активного населения.

Продолжительность и особую суровость Великой депрессии, длившейся целое десятилетие, можно понять лишь с точки зрения ошибок экономической и кредитно-финансовой политики, совершенных главным образом [республиканской] администрацией Гувера (президент Гувер был переизбран в 1928 г.), но также и демократом-интервенционистом Рузвельтом. Фактически были предприняты все самые контрпродуктивные меры, обострившие проблемы и воспрепятствовавшие достижению стадии восстановления. В частности, принудительная и искусственная политика поддержки ставок заработной платы усилила безработицу и предотвратила передачу производственных ресурсов и рабочей силы из одной отрасли в другие. К тому же колоссальное увеличение государственных расходов в 1931 г. стало другой серьезной ошибкой экономической политики. В том году государственные расходы возросли с 16,4 % валового внутреннего продукта до 21,5 %, а бюджетный дефицит составил более 2 млрд долл. Власти ошибочно решили сбалансировать бюджет, повысив налоги вместо сокращения государственных расходов: подоходный налог возрос с 1,5–5 % до 4–8 %, были отменены многие вычеты, а предельные налоговые ставки на самый высокие доходы резко возросли. Аналогичным образом были повышены корпоративные налоги — с 12 до почти 14 %, а налоги на недвижимость и подарки удвоились, достигая максимального уровня 33,3 %.

Кроме того, общественные работы, считавшиеся необходимыми для смягчения проблем безработицы, финансировались крупномасштабным выпуском государственных ценных бумаг, которые в конечном счете поглощали и без того скудное предложение наличного капитала, нанося вред частному сектору.

Франклин Д. Рузвельт, сменивший Гувера на выборах 1932 г., продолжал эту пагубную политику и считал ее катастрофические результаты шагом вперед[475].

Рецессии конца 1970-х — начала 1990-х годов.

Наиболее характерная черта экономических циклов после Второй мировой войны состоит в том, что они происходили из-за намеренного проведения инфляционной политики, направляемой и координируемой центральными банками. В течение послевоенных десятилетий и до самого конца 1960-х годов кейнсианская теория убеждала, будто «экспансивная» фискальная и кредитно-финансовая политика может предотвратить любой кризис. Мрачная реальность заявила о себе с наступлением суровой рецессии 1970-х годов, когда стагфляция подорвала и дискредитировала кейнсианские допущения. Кроме того, 1970-е годы и стагфляция фактически ознаменовали возрождение интереса к австрийской экономической школе, и в 1974 г. Хайек получил Нобелевскую премию по экономике именно за свои исследования в области теории экономических циклов. Фактически кризис и стагфляция были «испытанием огнем», которого кейнсианцы не пережили, а предсказывавшие эти явления теоретики австрийской школы получили огромное признание. Единственный просчет австрийцев, по признанию Хайека, состоял в том, что в самом начале они ошиблись относительно длительности инфляционного процесса, который, не сдерживаемый старыми требованиями золотого стандарта, продлевался дополнительными дозами кредитной экспансии и занял два десятилетия. Результатом было беспрецедентное явление: острая депрессия, сопровождавшаяся высоким уровнем инфляции и безработицы[476].

Кризис конца 1970-х годов принадлежит к новейшей экономической истории, и мы не станем обсуждать его подробно. Достаточно будет сказать, что затронувшая весь мир корректировка была весьма дорогостоящей. Возможно, после столь горького опыта и на фоне восстановления экономики от западных финансовых и экономических властей можно было бы ожидать принятия необходимых предупредительных мер, с тем чтобы в будущем избежать повсеместной кредитной экспансии и соответственно будущего спада. К сожалению, этого не произошло, и, несмотря на все усилия и издержки, связанные с восстановлением западных экономик после кризиса конца 1970-х годов, во второй половине 1980-х мир вновь стал свидетелем крупномасштабной кредитной экспансии, начавшейся в США и распространившейся по Японии, Англии, а затем и на весь остальной мир. Несмотря на «предупреждения» фондовой биржи, и особенно на крах Нью-йоркской фондовой биржи в «черный понедельник» 19 октября 1987 г. (тогда индекс Нью-йоркской фондовой биржи упал на 22,6 %), финансово-кредитные власти отреагировали нервным впрыскиванием в экономику массивных новых доз кредита для поддержки индексов фондового рынка.

В эмпирическом исследовании рецессии начала 1990-х годов[477] У. Н. Бутос показывает, что между 1983 и 1987 гг. средние темпы ежегодного роста резервов, предусмотренные Федеральным резервом для американской банковской системы, выросли до 14,5 % в год, т. е. с 25 млрд долл. в 1985 г. до более чем 40 млрд долл. спустя три года. Это привело к обширной денежно-кредитной экспансии, которая, в свою очередь, питала значительный бум на фондовом рынке и все виды спекулятивных финансовых операций. К тому же экономика вступила в фазу заметной экспансии, сопровождавшуюся существенным удлинением стадий капитальных благ и впечатляющим увеличением производства потребительских товаров длительного пользования. Этот период был назван «золотым веком» Рейгана и Тэтчер, и основывался он по большей части на шатком фундаменте кредитной экспансии[478]. Эти факты также подтверждает эмпирическое исследование Артура Миддлтона Хьюза. Кроме того, Хьюз исследует воздействие кредитной экспансии и спада на различные секторы экономики, принадлежащие разным стадиям производственной структуры (одни из которых находятся ближе, а другие дальше от потребления). Его исследования эмпирических временных рядов подтверждает наиболее важные выводы нашей теории экономических циклов[479]. К тому же этот спад сопровождался тяжелым банковским кризисом, который в США стал явным из-за банкротства нескольких важных банков, и особенно из-за краха ссудосберегательного сектора, анализу которого посвящено множество публикаций[480].

Эта последняя рецессия вновь стала сюрпризом для монетаристов, которые не могли понять, как все произошло[481]. Однако типичные характеристики экспансии, наступление кризиса и последующая рецессия полностью соответствуют предсказаниям теории экономических циклов австрийской школы.

Возможно, одной из наиболее интересных отличительных характеристик последнего цикла была та роль, которую он сыграл в экономике Японии. В частности, за четыре года между 1987 и 1991 гг. японская экономика пережила грандиозную денежно-кредитную экспансию, которая, как и предполагает теория, затронула в основном отрасли, наиболее далекие от потребления. При том что в этот период рост цен на потребительские блага составил приблизительно лишь от 0 до 3 % в год, цены на фиксированные активы, и в особенности на землю, недвижимость, акции, художественные и ювелирные ценности, существенно выросли. По сравнению с первоначальной их стоимость выросла многократно, и на соответствующих рынках начался спекулятивный бум. Кризис наступил во втором квартале 1991 г., и последующая рецессия продолжалась более десяти лет. Широкое распространение ошибочных инвестиций стало очевидным — проблема, с которой Япония в прошлом не сталкивалась, — и это поставило японскую экономику перед необходимостью начать мучительный, всесторонний процесс приспособления, который продолжается и во время написания этих строк (2001)[482].

Говоря о воздействии, которое всемирный экономический кризис оказал на Испанию, необходимо отметить, что он тяжело поразил страну в 1992 г. и рецессия продолжалась почти пять лет. И вновь в экономической среде Испании были представлены все типичные признаки экспансии, кризиса и спада, за исключением, возможно, того, что искусственная экспансия отличалась еще большей гиперболизированностью вследствие вступления страны в Европейское экономическое сообщество. К тому же рецессия протекала на фоне переоцененной песеты, которую в течение двенадцати месяцев пришлось девальвировать три раза подряд. Серьезно пострадал фондовый рынок, и в атмосфере спекуляции и популярности схем типа «сорви куш» разразились знаменитые финансовый и банковский кризисы. Чтобы восстановиться после этих событий, Испании понадобилось несколько лет. Даже сегодня испанские власти все еще должны предпринимать необходимые меры для увеличения гибкости экономики, и особенно рынка труда. Подобные меры, а также благоразумная кредитно-финансовая политика и снижение государственных расходов крайне важны для быстрой консолидации стабильных, непрерывных восстановительных процессов[483]. Наконец, после великого азиатского экономического кризиса 1997 г. Федеральный резерв организовал кредитную экспансию в США (распространившуюся на весь мир), которая вызвала беспрецедентный бум и надула пузырь на фондовом рынке. Сейчас (в конце 2001 г.) представляется весьма вероятным, что ситуация завершится крахом фондового рынка (уже очевидным для акций так называемой «новой экономики» — электронной коммерции, новых технологий и коммуникаций) и новой глубокой всемирной рецессией[484].

Эмпирическая проверка теории экономических циклов австрийской школы.

Некоторые захватывающе интересные исследования обеспечивают австрийской теории экономических циклов сильную эмпирическую поддержку. Так происходит несмотря на трудности проверки теории, в основе которой лежит воздействие кредитной экспансии на производственную структуру, и неравномерность, с которой такая экспансия затрагивает относительные цены на продукцию различных производственных стадий. Эти процессы трудно подвергнуть эмпирической проверке, особенно если при этом пытаться продолжать использовать статистику национальных счетов, которая, как нам известно, исключает большую часть валовой стоимости, произведенной на промежуточных стадиях производственного процесса. Одно из таких выдающихся эмпирических исследований выполнил Чарлз Уэйнхаус[485]. Он перечисляет девять утверждений, выведенных из теории экономических циклов австрийской школы, и каждое из них подвергает эмпирической проверке[486]. Эти проверки приводят к нескольким основным выводам. Прежде всего Уэйнхаус подвергает эмпирической проверке утверждение о том, что изменения в предложении добровольных сбережений не зависят от изменений в банковском кредите. Он использует статистические ряды данных с января 1959 г. до июня 1981 г. и находит, что во всех случаях, кроме одного, его первое утверждение подтверждается эмпирическими свидетельствами. Второе утверждение Уэйнхауса состоит в том, что изменения в предложении кредита вызывают изменения ставки процента и что они связаны обратно пропорционально. В поддержку второго предположения также существуют многочисленные эмпирические доказательства. Третье утверждение Уэйнхауса гласит, что изменения ставки, по которой предоставляются кредиты, вызывает рост выпуска промежуточных благ, — мысль, которая, по его убеждению, тоже находит подтверждение в анализируемых им эмпирических данных. Последние три утверждения, которые Уэйнхаус подвергает эмпирической проверке, состоят в следующем: отношение цен на промежуточные блага к ценам потребительских благ растет с началом кредитной экспансии; в процессе экспансии цена на ближайшие к потреблению блага имеют тенденцию снижаться относительно цен промежуточных благ; и последнее, на финальной стадии экспансии цены потребительских благ растут быстрее, чем цены промежуточных благ, таким образом поворачивая вспять первоначальную тенденцию. Уэйнхаус также полагает, что в целом эти три утверждения соответствуют эмпирическим данным, и потому он заключает, что эти данные поддерживают теоретические предположения австрийской экономической школы. Уэйнхаус не проверил еще три утверждения, оставив открытой важную область возможных будущих эконометрических исследований[487].

Другое эмпирическое исследование, относящееся к австрийской теории экономических циклов, принадлежит Валери Рамей из Калифорнийского университета в Сан-Диего[488]. Рамей разработала межвременную модель, которая расчленяет наличные материальные запасы на различные стадии, соответствующие потребительским товарам, оптовым товарам, произведенному оборудованию и произведенным промежуточным продуктам. Рамей приходит к выводу, что цена материальных запасов колеблется тем сильнее, чем дальше они от стадии потребления. Ближайшие к потреблению материальные запасы наиболее стабильны и на протяжении цикла меняются меньше всех.

Марк Скоузен в своем анализе трендов цен на продукцию трех различных производственных стадий — готовых потребительских благ, промежуточных продуктов и материальных факторов производства — приходит к аналогичным выводам. Скоузен показывает, как гласит прим. 21, что на протяжении периода с 1976 по 1992 г. цены на продукцию стадий, наиболее далеких от потребления, варьировали от +30 % до -10 %; цены на промежуточную продукцию менялись лишь от +14 % до — 1 %, а цены на конечные потребительские блага — от +10 % до ~2 %[489]. Кроме того, по оценке, данной самим Марком Скоузеном кризису начала 1990-х годов, валовой национальный выпуск США, т. е. показатель, включающий все блага с промежуточных стадий, упал на 10–15 %, а вовсе не на значительно более низкий процент (1–2 %), отраженный в традиционных цифрах национальной статистики как валовой национальный продукт, исключающий все промежуточные продукты и поэтому крайне преувеличивающий сравнительное значение конечного потребления для общенациональных производственных усилий[490].

Надеюсь, что будущее принесет большее изобилие историко-эмпирических исследований по австрийской теории экономических циклов. Хорошо, если эти исследования будут опираться на таблицы затраты — выпуск и позволят использовать австрийскую теорию для реформирования методологии системы национальных счетов, создав условия для сбора статистических данных об изменениях относительных цен, изменениях, которые составляют микроэкономическую сущность экономического цикла. Табл. 6–1 предназначена для того, чтобы упростить и облегчить этот вид эмпирического исследования в будущем. Она суммирует и сравнивает различные фазы рыночного процесса, вызванные увеличением добровольных сбережений общества, а также те, что вызваны расширением банковского кредита, не обеспеченным предварительным ростом добровольных сбережений.

Заключение.

В свете выполненного теоретического анализа и накопленного исторического опыта удивительно, что на заре XXI века все еще существуют сомнения в угнетающей природе кредитной экспансии. Мы видели, что стадии подъема, кризиса и спада повторяются с высокой регулярностью, и исследовали ключевую роль, которую играет в этих стадиях банковская кредитная экспансия. Несмотря на эти истины, множество ученых-экономистов упорствует в отрицании теоретических причин, из которых проистекают экономические кризисы. Этим теоретикам не удается осознать, что их собственный анализ — кейнсианский ли, монетаристский или любого иного толка, — полагается на неявное предположение, что ведущую роль играют денежные факторы, связанные с кредитом. Эти факторы являются основными для понимания экспансии и начального подъема, а также чрезмерного, непрерывного роста фондового рынка и того, что с приходом кризиса становятся неизбежными сжатие кредита и спад, которые особенно сильно затрагивают отрасли производства капитальных благ.

Более того, должно быть очевидно, что такие циклы возвращаются бесконечно по институциональной причине, объясняющей поведение, присущее (регулируемой) рыночной экономике. Как мы пытались показать с самого начала главы 1, эта причина состоит в привилегии, предоставленной банкирам, которая позволяет им в нарушение традиционных правовых принципов ссужать деньги, размещенные у них на депозитах до востребования, и, значит, действовать при частичном резерве. Правительства также пользуются преимуществом этой привилегии, чтобы легко получать новое финансирование в трудные моменты, да и позднее, через центральные банки, чтобы гарантировать легкость получения кредита и инфляционную ликвидность, которая до сих пор рассматривается необходимой и благотворной в качестве стимула экономического развития.

Политика «затыкания рта», применяемая к теории экономических циклов австрийской школы, весьма знаменательна, как и широко распространенное невежество общества в отношении функционирования финансовой системы. Все выглядит как если бы эти явления соответствовали невысказанной стратегии избегания перемен, — стратегии, которая может идти от желания многих теоретиков поддержать оправдание вмешательства государства в финансовые и банковские рынки, а также от опасений и страхов, которые чувствует большинство людей при мысли о конфликтах с банками. Таким образом, мы вместе с Мизесом заключаем:

«Для неденежных объяснений производственного цикла первичным фактом опыта является существование периодических депрессий. Их защитники не находят в восстановленных ими последовательностях экономических событий никакой путеводной нити, которая могла бы предложить удовлетворительную интерпретацию этих загадочных неурядиц. Они отчаянно ищут паллиативы вроде так называемой теории цикла, чтобы залатать ими свои учения. Иное дело денежная теория, или теория фидуциарного кредита. Современная денежная теория в конце концов рассеяла все заблуждения о якобы нейтральности денег. Она неопровержимо доказала, что в рыночной экономике действуют факторы, о которых теории, игнорирующие движущую силу денег, ничего не могут сказать… Как уже упоминалось, все немонетарные объяснения цикла вынуждены признавать, что необходимым условием возникновения бума является увеличение массы денег или инструментов, не имеющих покрытия… Фанатизм, с которым сторонники всех неденежных доктрин отказываются признать свои ошибки, разумеется, является проявлением политических пристрастий… интервенционисты не меньше других жаждут продемонстрировать, что рыночная экономика не может избежать возвращения депрессий. Еще более активно они склонны нападать на денежную теорию, поскольку денежно-кредитные манипуляции сегодня являются основным инструментом, с помощью которого антикапиталистические правительства стремятся утвердить всемогущество государства»[491].

Стадии экономического цикла.

1 2
Рост добровольных сбережений Экспансия Кредитная экспансия (в отсутствие роста добровольных сбережений)
1. Замедляются темпы потребления. Цены на потребительские товары снижаются. 1. Потребление не снижается.
1. Банки предоставляют большой объем новых кредитов. Процентная ставка снижается.
2. В потребительском секторе снижаются бухгалтерские прибыли.
2. Формируется тенденция роста реальных ставок заработной платы (при неизменной номинальной величине цены на потребительские блага снижаются).
2. Эффект Рикардо: работников заменяют капитальным оборудованием. 2. Растет цена капитальных благ.
2. Снижается ставка процента (благодаря росту сбережений). Фондовый рынок демонстрирует умеренный рост. 2. Растут цены на фондовом рынке.
2. Капитальные блага растут в цене (благодаря увеличению спроса на них, эффекту Рикардо и снижению процентной ставки). 2. Производственная структура искусственно удлиняется.
2. В секторе капитальных благ возникают большие бухгалтерские прибыли.
3. Растет производство капитальных благ. Бум 3. Сектору капитальных благ требуется больше работников. 3. Растут ставки заработной платы.
3. Работников увольняют из потребительского сектора и нанимают в секторе капитальных благ. 3. Экспансионистский подъем и бум фондового рынка становятся повсеместными. Расцветает спекуляция. 4. Начинает расти денежный спрос на потребительские блага (выросшие заработки рабочих и предпринимательский доход направляются на потребление).
4. Происходит устойчивое удлинение производственной структуры. Кризис 4. В некоторой точке темпы роста кредитной экспансии прекращают увеличиваться: начинает расти ставка процента. Происходит крах на фондовом рынке.
5. Производство потребительских товаров и услуг резко возрастает, в то время как цены на них снижаются (увеличивается предложение и снижается денежный спрос). Ставки заработной платы и национальный доход постоянно растут в реальном выражении. 4. В потребительском секторе растут бухгалтерские прибыли (спрос увеличивается). 4. Цены потребительских благ начинают расти относительно быстрее, чем ставки заработной платы. 4. Реальные ставки заработной платы снижаются. Эффект Рикардо: капитальное оборудование заменяется трудом людей.
Депрессия 5. Сектор капитальных благ несет тяжелые бухгалтерские убытки. (Спрос ослабляет эффект Рикардо и издержки растут. Растут ставка процента и заработная плата.) 5. Работников увольняют из отраслей капитальных благ. 5. Предприниматели закрывают ошибочные инвестиционные проекты: банкротства и приостановка платежей. Распространение пессимизма 5. Растет число банковских дефолтов: чуть-чуть менее платежеспособные банки сталкиваются с серьезными трудностями. Кредит сжимается. 5. Работников снова нанимают на стадии, близкие к потреблению. 5. Капитал проедается. Производственная структура укорачивается. 5. Замедляется производство потребительских товаров и услуг. 5. Продолжаются рост относительных цен на потребительские благ, снижение предложения и увеличение денежного спроса). 5. Происходит снижение реального национального дохода и реальных ставок заработной платы.
Восстановление 6. После завершения коррекции увеличение добровольных сбережений может вызвать восстановление (см. колонку 1), либо снова может начаться кредитная экспансия (см. колонку 2).

Примечания к табл. 6–1.

1. Все ссылки на «рост» или «снижение» цен относятся к относительным ценам, а не к номинальным, т. е. абсолютным величинам. Таким образом, к примеру, выражение «рост цен» на потребительские блага указывает, что такие цены растут в относительном выражении, по сравнению с ценами на промежуточные блага.

2. Весьма просто ввести необходимые изменения в стадии теоретических процессов, сведенные в этой таблице, чтобы включить в каждый цикл его исторические особенности. Следовательно, если рост добровольных сбережений сопровождается увеличением тезаврирования, т. е. спроса на деньги, фазы останутся теми же, но номинальное снижение цен на потребительские блага будет более резким, а цена факторов производства возрастет в меньшей степени. Однако все взаимосвязи между относительными ценами остаются такими, какими они даны в таблице. Если, например, в начале кредитной экспансии наличествуют «неиспользуемые мощности», то номинальная цена факторов производства и капитальных благ вначале поднимется незначительно, хотя остальные стадии будут такими же, как описано, и будут нагромождаться безрассудные инвестиции.

3. Числа в начале строки означают порядковый номер стадии, но в отдельных случаях эта нумерация относительно произвольна и зависит от конкретной исторической ситуации, а также от того, были ли в действительности стадии более или менее одновременными.

4. В реальности этот процесс может остановиться на любой из стадий, если государственное вмешательство сделает рынки негибкими до крайней степени, и особенно если цены промежуточных благ, ставки заработной платы или трудовое законодательство будут поддаваться успешным манипуляциям. Более того, поступательное усиление кредитной экспансии может отсрочить наступление кризиса (и/или ликвидацию ошибочных инвестиций), но это сделает более глубоким и более мучительным кризис, который в конце концов неизбежно разразится.

Глава 7. Критика монетаристских и кейнсианских теорий.

Эта глава посвящена критике альтернативных теорий, разработанных для объяснения экономического цикла. Более конкретно, мы рассмотрим здесь монетаризм и кейнсианство — две школы, положения которых укоренены в современной макроэкономике в наибольшей степени. Согласно общепринятой точке зрения, эти школы предлагают конкурирующие между собой альтернативные объяснения экономических явлений. Однако, если рассматривать их с позиций нашего исследования, обе они имеют весьма схожие дефекты, и, следовательно, их критика может опираться на одну и туже аргументацию. Во введении к этой главе мы остановимся на тех моментах, которые, по нашему мнению, являются общими для всех макроэкономических построений. Затем мы проанализируем позицию монетаристов (включая некоторые положения новой классической школы и школы рациональных ожиданий), после чего займемся анализом положений кейнсианцев и неорикардианцев. Этой главой завершается наиболее важная для данной книги теоретическая часть. В качестве приложения к этой главе мы поместили исследование ряда финансовых институтов, не связанных с банковской деятельностью. Тем самым мы сможем выявить различные последствия, которые функционирование этих институтов имеет для экономической системы.

1. Введение.

Большинство учебников по экономической теории и истории экономической мысли утверждают, что субъективистская революция, начатая Карлом Менгером в 1871 г., полностью воспринята современной экономической теорией. Однако в значительной мере эти утверждения имеют лишь декларативный характер. Старый «объективизм» классической школы, доминировавший в экономической науке до маржиналистской революции, до сих пор остается весьма влиятельным. Более того, множество важных разделов экономической теории до сих пор находятся в неудовлетворительном состоянии именно в силу неполного усвоения субъективистского подхода[492].

Возможно, областями экономической науки, в которых влияние маржиналистской революции и субъективизма все еще неразличимо мало, являются теория денег и «макроэкономика» (последний термин имеет довольно расплывчатое содержание). Экономисты, специализирующиеся на макроэкономике, за исключением приверженцев австрийской школы, по большей части не могут проследить происхождение своих теорий и аргументов до их реального источника — человеческого действия. Более конкретно, они не инкорпорировали в свои модели следующего фундаментального положения Карла Менгера: до того, как действующий индивид достигнет своей цели в какой-то момент будущего, каждое предпринимаемое им действие предполагает ряд последовательных шагов, которые он должен совершить (и которые требуют времени). Наиболее важным вкладом Менгера в экономическую теорию является его концепция экономических благ разных порядков (потребительские блага, или экономические блага «первого порядка», с одной стороны, и экономические блага производственного назначения, т. е. блага более «высоких» порядков — с другой). В соответствии с этой концепцией экономические блага высших порядков создаются в ходе ряда последовательных стадий производства, каждая из которых отстоит от конечного потребления дальше, чем последующая. Этот ряд шагов берет свое начало на некой начальной стадии, на которой действующий индивид должен запланировать всю будущую последовательность действий. На этой концепции Менгера основывается вся теория капитала и экономического цикла, которую мы изложили выше. Это базовая идея, которую легко понять, имея в виду, что все люди, просто в силу принадлежности к роду человеческому, исходят из этой концепции человеческой деятельности во всех аспектах своих ежедневных практических действий. Коротко говоря, теоретики австрийской школы разработали всю совокупность теорий капитала, денег и экономического цикла, которые в неявном виде содержались в субъективистском подходе, оказавшем революционизирующее воздействие на экономическую науку в момент своего появления в 1871 г.

Тем не менее экономическая наука, находясь в плену устоявшихся шаблонов, отреагировала на появление субъективистской теории ожесточенным сопротивлением, которое и сегодня остается весьма заметным. Поэтому неудивительна реакция Фрэнка Найта, одного из самых значительных авторов одной из двух «объективистских» школ, которые мы анализируем в данной главе:

«Возможно, самой серьезной ошибкой экономико-теоретической системы Менгера является его трактовка процесса производства как процесса преобразования благ высших порядков в блага более низких порядков»[493].

Рассмотрим теперь способы, обеспечившие классической школе доминирующее положение в монетаризме и кейнсианстве, приверженцы которых до сих пор игнорируют субъективистскую революцию 1871 г. Наше исследование начинается с объяснения ошибочности концепции капитала, предложенной Дж. Б. Кларком и Ф. Найтом. Затем мы критически проанализируем механистическую версию количественной теории денег, которой придерживаются монетаристы. После краткого экскурса в теорию рациональных ожиданий мы изучим то, как получилось, что кейнсианство (пребывающее сегодня в глубоком кризисе) разделило многие теоретические ошибки монетаристской макроэкономики[494].

2. Критика монетаризма.

Мифологема капитала.

В общем и целом неоклассическая школа следует традиции, господствовавшей в период до субъективистской революции. В соответствии с этой традицией производящая система рассматривалась как такая система, в которой производственные факторы неким однородным и вневременным образом порождают потребительские товары и услуги. Такая трактовка процесса производства не предполагает никакого временного и пространственного бытия производственных факторов, в принципе не позволяя учесть их временную и пространственную определенность, связанную с продвижением от более ранних стадий производства к более поздним. Это было более или менее общей схемой для всех работ экономистов классической школы, от Адама Смита, Рикардо, Мальтуса и Джона Стюарта Милля до Маршалла[495]. В рамках этой же традиции работал и Джон Бейтс Кларк (1848–1938), профессор экономики Колумбийского университета в Нью-Йорке. Резкое неприятие Кларком применения субъективистского подхода к теории капитала и процента и сегодня лежит в основании неоклассики и монетаризма[496].

Кларк считал, что производство и потребление должны рассматриваться как одновременные. По его мнению, процессы производства не образуют стадий, а получение результатов производственного процесса не требует ожидания в течение сколько-нибудь продолжительного времени. Кларк трактует капитал как постоянный фонд, который «автоматически» генерирует производительность в форме процента. Согласно Кларку, чем больше этот общественный капитальный фонд, тем меньше процент. Феномен временного предпочтения не нашел никакого отражения в его модели.

Концепция производства Дж. Б. Кларка сводится к применению введенного Вальрасом понятия общего экономического равновесия к теории капитала. Вальрас разработал модель общего экономического равновесия в форме системы совместных уравнений, которая была призвана объяснять процесс установления рыночных цен на все множество товаров и услуг. Главная ошибка модели общего экономического равновесия Вальраса состоит в том, что указанная система уравнений оперирует величинами (переменными и коэффициентами системы), которые в действительности относятся не одному к и тому же моменту, а появляются последовательно, по мере того, как участники экономической деятельности осуществляют свои действия во времени. Модель общего экономического равновесия Вальраса является, в сущности, статической моделью, не способной учитывать течение времени и предполагающей наличие взаимосвязи между переменными и коэффициентами, существующими одновременно, тогда как в реальной действительности эти параметры никогда не реализуются в один и тот же момент.

Использование модели, в которой игнорируется феномен времени и которая в принципе не позволяет изучать процессы, разворачивающиеся во времени, приводит к логической невозможности объяснить реальные экономические процессы[497]. Удивительно, что, несмотря на этот порок, теории, подобные теории Кларка, до сих пор пользуются у экономистов самым широким признанием, фигурируя в большинстве вводных курсов по экономике. Практически все эти учебники начинаются со схемы «кругооборота доходов»[499], которая описывает взаимозависимость производства, потребления и обмена между различными группами экономических агентов (домашними хозяйствами, фирмами и т. д.). Такого рода объяснения полностью упускают из виду ту роль, которую в развертывании событий в экономике играет время. Иными словами, эта модель опирается на предположение, согласно которому все действия совершаются мгновенно. Это предположение является совершенно ошибочным и необоснованным, что не только не позволяет решать важнейшие собственно экономические проблемы, но и воздвигает непреодолимые преграды для изучения и понимания этих проблем учеными-экономистами. Эта же идея лежит в основе убежденности Кларка и его последователей в том, что процент определяется «предельной производительностью» мифического однородного фонда, каковым является, по их мнению, капитал. Именно на этой концепции капитала основан их вывод о тенденции ставки процента к понижению по мере увеличения этого капитального фонда[500].

Наряду с Дж. Б. Кларком концепцию капитала как «фонда», а дохода, соответственно, как «потока», разделял другой американский экономист, Ирвинг Фишер, внесший наибольший вклад в развитие количественной теории денег в ее механистической версии. Соответствующие положения были сформулированы И. Фишером в его книге «Природа капитала и дохода», а его аргументация в защиту этого тезиса способствовала утверждению очевидно «макроэкономической» точки зрения Кларка, опиравшейся на понятие общего экономического равновесия[501].

Как и Кларк, объективистскую статическую концепцию капитала отстаивал также Фрэнк Найт (1885–1962), основатель современной чикагской школы. Найт, следуя Кларку, считал капитал постоянным фондом, автоматически и синхронно генерирующим доход. Он рассматривал процесс производства как мгновенный и не складывающийся из различных временных стадий[502].

Критика концепций Кларка и Найта экономистами австрийской школы.

Экономисты австрийской школы резко критиковали ошибочные объективистские концепции процесса производства Кларка и Найта. Так, Бём-Баверк называл концепцию капитала Кларка «мистической» и «мифической», отметив, что процессы производства никоим образом не определяются таинственным однородным фондом, а напротив, всегда основаны на совместном использовании конкретных капитальных благ, которые должны быть разработаны, произведены и скомбинированы предпринимателями в рамках некоего экономического процесса. Согласно Бём-Баверку, воззрения Кларка на капитал представляют собой разновидность концепции «однородной массы ценности», которая является совершенно искусственной. Демонстрируя примечательную дальновидность, Бём-Баверк предупреждал, что принятие этой концепции неизбежно приведет к фатальным ошибкам, которые выявятся по мере развития экономической теории[503].

Через много лет после Бём-Баверка другой австриец, Фриц Махлуп, подверг резкой критике теорию капитала Кларка-Найта. Махлуп писал, что.

«…всегда существовал и всегда существует выбор между поддержанием, увеличением и потреблением капитала. И опыт прошлого, и факты „настоящего“ подсказывают нам, что решение в пользу потребления капитала ни в коей мере не является ни невозможным, ни неподходящим. Капитал не обязан сохраняться вечно»[504].

Не считая дискуссию между представителями этих разных точек зрения бессмысленной (поскольку такая дискуссия предполагает столкновение между принципиально различными, несовместимыми между собой концепциями экономической науки — а именно между субъективизмом, с одной стороны, и объективизмом, опирающимся на понятие общего экономического равновесия, с другой), Хайек также атаковал позицию Кларка и Найта, указывая на следующую ошибку:

«Главная ошибка — если тот факт, что вместо того, чтобы решать проблему, употребляют бессмысленные выражения, можно назвать ошибкой, — заключается в трактовке капитала как автоматически самоподдерживающегося фонда. Получается, что раз уж когда-то образовалось некоторое количество капитала, то необходимость его воспроизводства не представляет собой никакой экономической проблемы»[505].

Хайек настаивает на том, что эта дискуссия о природе капитала является не просто спором о терминологии. Наоборот, он подчеркивает, что мифическое понятие наличия в производственном процессе капитала как самодостаточного фонда, не предполагающего существования времени, вообще лишает его сторонников возможности осознать важнейшие вопросы экономической жизни. В частности, по этой причине они не в состоянии увидеть изменений в производственной структуре, являющихся следствием изменений уровня добровольных сбережений. Они не видят того механизма, посредством которого расширение кредита воздействует на структуру производства. Иными словами, мифическая концепция капитальных благ мешает ее сторонникам понять тесную связь, существующую между микро- и макроуровнями экономики. Эта связь реализуется через планы предпринимателей, имеющие разную временную структуру — но именно предприниматели исключены из вальрасовской модели экономической системы, которую Кларк и Найт инкорпорировали в свою теорию капитала[506].

Позже к этой полемике присоединился Людвиг фон Мизес, выказав свое несогласие с теми экономистами, которые «изобретают новые химерические понятия типа „вековечного характера“ полезных вещей»[507]. Мизес вторит Бём-Баверку[508], когда указывает, что цель этих «химерических» концепций состоит, в конечном счете, в том, чтобы оправдывать доктрины, оперирующие якобы существующим «недопотреблением» и указывающие на предполагаемый «парадокс бережливости», с тем, чтобы обеспечить теоретическими основаниями экономическую политику, стимулирующую рост потребления в ущерб сбережениям. Мизес поясняет, что структура всех имеющихся в наличии капитальных благ является результатом конкретных предпринимательских решений, сделанных в прошлом реальными людьми. Все эти люди при одних обстоятельствах выбирали инвестирование в создание определенных капитальных благ, при других обстоятельствах — их замену или объединение в составе каких-то групп, а при еще каких-то обстоятельствах их выбор состоял в том, чтобы полностью потребить или даже выбросить капитальные блага, произведенные ранее. Таким образом, «мы более обеспечены, чем предшествующие поколения, потому что оснащены капитальными благами, которые они накопили для нас»[509]. Невероятно, но факт — похоже, что эти и иные, столь же очевидные теоретические положения все еще не дошли до сознания экономистов.

В своей недавней книге An Essay оп Capital Израэль Кирцнер особо подчеркнул тот факт, что концепция капитала Кларка — Найта исключает из процесса производства акты принятия людьми предпринимательских решений. Различные планы индивидов, касающиеся конкретных капитальных благ, о создании и применении которых они принимают свои решения, даже не рассматриваются. Кларк и Найт предполагают, что поток событий течет «сам по себе» и будущее существует объективно, не подвергаясь влиянию со стороны микроэкономических действий и решений индивидов — участников экономического процесса. Таким образом, Кларк и Найт считают будущее полностью детерминированным. Кларк и Найт, заключает Кирцнер, игнорируют «планомерный характер процесса поддержания капитальных благ», добавляя, что их модель требует принятия концепции, в соответствии с которой.

«…будущее само заботится о себе, пока должным образом поддерживаются теперешние источники потока будущего выпуска… Подход Найта точно отражает тот способ, которым введенное им понятие „автоматизма“, сбивающее с толку и бесполезное, было доведено им до развернутой и самодостаточной теории капитала»[510].

Критика механистической монетаристской версии количественной теории денег.

Монетаристы не только проглядели ту роль, которую время и стадийность производства играют в формировании производящей структуры экономики. Они также приняли механистическую версию количественной теории денег, базирующуюся на уравнении, призванном продемонстрировать непосредственную причинно-следственную связь между совокупным количеством денег в обращении, «общим уровнем» цен и совокупным объемом производства. Это уравнение имеет вид.

MV = PT,

Где:

М — запас денег,

V — «скорость обращения» (число переходов из рук в руки, совершаемых денежной единицей в среднем в течение некоторого периода),

Р — общий уровень цен.

Т — «агрегат» всего количества товаров и услуг, участвовавших в обменах в течение года[511].

Предполагая, что «скорость обращения» денег относительно постоянна во времени, а валовой национальный продукт соответствует уровню «полной занятости», монетаристы считают, что в долгосрочном периоде деньги являются нейтральными, и, таким образом, расширение денежного предложения М ведет к пропорциональному увеличению соответствующего общего уровня цен. Иными словами, хотя в номинальных единицах доходы производственных факторов и цены потребительских и производственных благ могут увеличиваться тем же темпом, что и предложение денег, в реальных единицах с течением времени они остаются теми же самыми. Таким образом, монетаристы считают инфляцию денежным феноменом, который влияет на все сектора экономики единообразно и пропорционально и, следовательно, не оказывает ни разрушающего, ни искажающего воздействия на структуру стадий производства. Очевидно, что монетаристская точка зрения является чисто «макроэкономической» — она игнорирует микроэкономические последствия, которые увеличение денег имеет для производственной структуры. Как мы показали в предыдущем разделе, такой подход представляет собой следствие отсутствия теории капитала, принимающей во внимание фактор времени.

Одним из экономистов, позиция которого хорошо иллюстрирует трудности, вставшие перед монетаризмом, был английский экономист Р. Хоутри, бывший в первой половине XX столетия главным теоретиком монетаризма. В рецензии на книгу Хайека «Цены и производство», вышедшую в 1931 г., Хоутри продемонстрировал полную неспособность понять эту работу. Для того чтобы оценить этот факт, нужно иметь в виду, что подход Хайека предполагает теорию капитала; не имея своей теории, монетаристы не сумели понять, каким образом кредитная экспансия воздействует на производственную структуру[512]. Более того, противореча всем эмпирическим свидетельствам, Хоутри заявил, что первыми симптомами всякой депрессии является падение продаж в секторе конечных потребительских товаров, упустив из виду тот факт, что в начале депрессии всегда имеет место куда более резкое падение цен на капитальные блага. В ходе цикла цены на потребительские блага колеблются относительно мало — по сравнению с колебаниями цен на капитальные блага, произведенные на стадиях, наиболее удаленных от потребления. Более того, в соответствии со своей монетаристской позицией, Хоутри полагает, что кредитная экспансия порождает избыточный денежный спрос, который равномерно распределяется по всем товарам и услугам[513].

Позднее многие другие монетаристы также продемонстрировали отсутствие у них адекватной теории капитала и, подобно Хоутри, запутались в анализе последствий денежной экспансии для производственной структуры. Говоря о возможном воздействии, которое деньги оказывают на производственную структуру, Милтон Фридмен и Анна Шварц утверждают, что.

«мы не очень-то доверяем своему пониманию механизма передачи, если речь идет о чем-то большем, чем использование весьма общих и расплывчатых терминов, которое подходит скорее к манере отражения реальности в картинах импрессионистов, чем в чертежах инженеров»[514].

Более того, к немалому удивлению читателя, оба эти автора настаивают на том, что нет никаких эмпирических свидетельств, подтверждающих тезис о возмущающих воздействиях кредитной экспансии на производственную структуру. Таким образом, они отрицают правомерность не только теоретического анализа, который мы проводим весьма детально здесь, но и различных эмпирических исследований, обзор которых мы дали в предыдущей главе. В ходе этих исследований были установлены типичные эмпирические характеристики, которые являются в значительной мере общими и наблюдаются во всех экономических кризисах, имевших место от начала времен.

Фридрих Хайек утверждает, что.

«…главное возражение против монетаристской теории состоит в том, что, будучи, так сказать, „макротеорией“, она обращает внимание только на воздействие изменения количества денег на общий уровень цен, а не на структуру относительных цен. Как следствие, эта теория склонна игнорировать то, что я считаю наиболее вредными последствиями инфляции, а именно искажения структуры использования ресурсов и неизбежно проистекающую от этого безработицу»[515].

Нетрудно понять, почему теория, подобная той, которую развивают монетаристы и которая вся построена в макроэкономических терминах, без опоры на какой-либо анализ микроэкономических факторов, игнорирует не только последствия кредитной экспансии для производственной структуры, но и — в более общем плане — тот способ, посредством которого колебания «общего уровня цен» воздействуют на структуру относительных цен[516]. Вместо простого подъема или снижения общего уровня цен колебания кредита порождают «революцию», которая оказывает воздействие на систему относительных цен и, в конечном итоге, провоцирует кризис ошибочных инвестиций и экономический спад. Неспособность [приверженцев количественной теории] осознать этот факт побудила американского экономиста Бенджамена Андерсона сделать вывод о фундаментальном пороке количественной теории, который состоит в том, что она скрывает от исследователя микроэкономические явления, вызванные вариациями общего уровня цен. Действительно, монетаристы удовлетворились уравнением обмена количественной теории денег, посчитав, что поскольку это уравнение должно адекватно отвечать на все важнейшие вопросы, то соответствующий микроэкономический анализ является излишним[517].

Все сказанное выше проливает свет на причины отсутствия у монетаристов удовлетворительной теории экономических циклов и на их убежденность в том, что кризисы и спады вызываются просто «денежным сжатием». Это наивный и поверхностный диагноз, в котором перепутаны причины и следствия. Как мы знаем, экономические кризисы происходят потому, что вначале кредитная экспансия и инфляция деформируют производственную структуру в ходе сложного процесса, который впоследствии обнаруживает себя в форме кризиса, сжатия денежной массы и спада. Объяснять кризисы денежным сжатием — все равно что объяснять язвы лихорадкой и сопровождающими ее метаниями. Такое объяснение циклов может быть принято только в рамках сциентистской, делающий упор на эмпирике методологии монетаристской макроэкономики, в которой отсутствует теория капитала[518].

Более того, монетаристы не только оказались не способны объяснить экономические спады ничем, кроме денежного сжатия[519], они также не смогли представить никаких разумных аргументов против австрийской теории цикла. Они просто проигнорируют ее либо, подобно Фридмену, упоминают о ней лишь походя, упрекая (совершенно необоснованно) в том, что она покоится на недостаточном эмпирическом фундаменте. Поэтому-то Дэвид Лэйдлер, недавно подвергший австрийскую теорию цикла критическому разбору, и не имел иного выбора, кроме как обратиться к затасканной кейнсианской аргументации, вращающейся вокруг предположительно позитивного влияния, которое эффективный спрос оказывает на реальный доход. Главная идея этого построения заключается в следующем. Увеличение эффективного спроса может в конечном итоге привести к росту дохода, а следовательно, как предполагается, и сбережений. Поэтому искусственное удлинение [производственной структуры], опирающееся на кредитную экспансию, может поддерживаться в течение бесконечного времени, а процесс ошибочного распределения ресурсов не обязательно обращается вспять в форме спада[520]. Главная ошибка этого аргумента Лэйдлера была убедительно продемонстрирована Хайеком еще в 1941 г. Хайек показал, что единственный возможный вариант, при котором производственный процесс, финансируемый при помощи кредитной экспансии, может осуществляться без спадов, будет иметь место, если все экономические агенты добровольно будут сберегать весь новый денежный доход, созданный банками, используя его для расширения производства. Австрийская теория цикла предполагает, что циклы генерируются, когда любая часть нового денежного дохода (создаваемого банками в форме ссуд и достигающего производственной структуры) тратится владельцами капитальных благ и первичных средств производства на потребительские товары и услуги. Таким образом, расходование части дохода на потребление, которое всегда имеет место, является достаточным для того, чтобы запустить известные микроэкономические процессы, неотвратимо ведущие к кризису и спаду. По словам самого Хайека, «для того, чтобы наше исследование было приложимо к ситуации увеличения доходов посредством инвестиций, необходимо лишь, чтобы доля дополнительного дохода, израсходованного на потребительские блага в течение любого периода времени, была больше, чем та пропорция, в которой новые инвестиции увеличивают выпуск потребительских благ за тот же период времени. И, разумеется, нет никаких оснований полагать, что будет сбережено больше, чем только часть нового дохода, поскольку это означало бы, что практически весь доход, полученный от новых инвестиций, должен сберегаться»[521].

Интересно отметить, что Дэвид Лэйдлер, один из наиболее известных современных монетаристов, вынужден прибегать к кейнсианской аргументации в безрезультатной попытке атаковать австрийскую теорию экономического цикла. Тем не менее сам автор правильно понимает, что с позиций австрийской теории разница между монетаристами и кейнсианцами является второстепенной и по большей части условной, поскольку и те и другие в своих исследованиях применяют весьма схожие «макроэкономические» методы[522].

Приведенные выше характеристики монетаризма (отсутствие теории капитала и использование макроэкономического подхода, скрывающего действительно важные вопросы) будут неполными без критического анализа уравнения обмена, MV = РТ, на которое монетаристы опираются с тех пор, как Ирвинг Фишер предложил его в своей книге «Покупательная способность денег»[523].

Очевидно, это «уравнение обмена» представляет собой не более чем идеограмму, в которой довольно неуклюже представлено отношение, существующее между ростом предложения денег и снижением их покупательной способности. Эта «формула» описывает простую тавтологию, которая говорит, что совокупное количество денег, израсходованных в сделках, имевших место в экономической системе в течение некоторого периода времени, должно совпадать с количеством денег, полученных в тех же сделках в течение того же периода (MV = Xpt). Однако монетаристы затем совершают необоснованный логический скачок, когда предполагают, что правая часть уравнения может быть записана как РТ, где Т представляет собой абсурдный «агрегат», который требует суммирования разнородных количеств товаров и услуг, обмененных в течение периода времени. Отсутствие однородности делает существование этой суммы невозможным[524]. Мизес отмечал также абсурдность понятия «скорость обращения денег», которая определена просто как переменная, которая зависит от всех других переменных и нужна только для того, чтобы обеспечить выполнение уравнения обмена (баланс). Это понятие не имеет экономического смысла, поскольку экономические агенты не в состоянии действовать так, как указывает эта формула[525].

Таким образом, тот факт, что используемая монетаристами формула не имеет ни математического, ни экономического смысла, сводит ее в лучшем случае к идеограмме, или, как сказано в «Кратком оксфордском словаре английского языка», к «символу или фигуре, олицетворяющей идею вещи без выражения ее наименования, например китайские иероглифы и т. п.»[526] Эта идеограмма содержит неоспоримый элемент истины в том смысле, что она отражает представление о неизбежном влиянии, оказываемом изменениями денежного предложения на покупательную способность денег (т. е. цену денежной единицы в терминах всех товаров и услуг). Однако ее использование в качестве предполагаемого средства для объяснения экономических процессов причинило значительный ущерб прогрессу экономической мысли, поскольку помешало анализу основных микроэкономических факторов и породило механистическую интерпретацию соотношения между предложением денег и общим уровнем цен, замаскировав в итоге истинные микроэкономические последствия, которые денежные изменения имеют для реальной производственной структуры. Результатом стало распространение ложной и вредной концепции, согласно которой деньги являются нейтральными. Однако еще в 1912 г. Людвиг фон Мизес показал, что любое увеличение денежного предложения с необходимостью изменяет структуру относительных цен на товары и услуги. Если не принимать во внимание чисто умозрительный случай, когда новые деньги равномерно распределяются по всем экономическим агентам, они всегда вбрасываются в экономику последовательно и в определенных точках (посредством государственных расходов, кредитной экспансии или открытия новых месторождений золота в определенных местах). Когда это случается, первыми получателями новых денежных единиц могут быть лишь какие-то конкретные лица. Они получат возможность приобретать новые товары и услуги по ценам, еще не затронутым ростом количества денег. Так начинается процесс перераспределения дохода, в ходе которого первые получатели денежных единиц извлекают из ситуации выгоды за счет всех остальных экономических агентов, обнаруживающих, что они вынуждены покупать товары и услуги по возросшим ценам и до того, как вновь созданные денежные единицы достигнут их карманов. Процесс перераспределения дохода с неизбежностью изменяет «структуру» не только шкал предпочтений (ценности) экономических агентов, но и их вес на рынке, что может привести лишь к изменению всей структуры относительных цен во всем обществе. Конкретные характеристики этих изменений в случае, когда увеличение денег имеет своей причиной кредитную экспансию, подробно освещались в предыдущих главах[527].

Какую же политику рекомендуют проводить монетаристы для того, чтобы предотвратить и нейтрализовать кризис и экономический спад? Как правило, они ограничиваются мерами, имеющими отношение лишь к симптомам кризиса, а не к его истинным причинам. Монетаристы предлагают увеличивать количество денег в обращении, тем самым снова надувая экономику, что должно противодействовать сокращению количества денег, которое в той или иной степени всегда сопутствует любому кризису. Они не могут понять, что такая макроэкономическая политика сдерживает процессы ликвидации ошибочно начатых проектов, продлевая спад, что в конце концов приводит к стагфляции, которую мы уже детально проанализировали[528]. Как мы видели выше, в долгосрочном периоде расширение новых кредитов в ходе кризиса в лучшем случае откладывает неизбежный спад, делая соответствующую адаптацию еще более болезненной. Как ясно сформулировал Хайек:

«Таким образом, любая попытка бороться с кризисом с помощью расширения кредита, не только говорит о том, что симптомы принимаются за причины, но и может продлить спад, откладывая неизбежную реальную адаптацию»[529].

Некоторые монетаристы предлагают устанавливать темп увеличения предложения денег путем принятия соответствующей конституционной нормы, что должно, по их мнению, гарантировать стабильность денежной сферы и экономический рост. Однако и этот план не станет эффективным средством предотвращения кризисов, если выпуск [в обращение] любых новых порций денег будет по-прежнему осуществляться посредством кредитной экспансии. Кроме того, даже если бы кредитная экспансия и «требовалась» — как способ обеспечить стабилизацию покупательной способности денег в условиях роста производительности экономики, — это спровоцировало и интенсифицировало бы все те процессы, которые неумолимо приводят к инвестиционным ошибкам и кризису, чего монетаристы не могут понять вследствие очевидной недостаточности используемого ими макроэкономического инструментария[530].

Замечания о теории рациональных ожиданий.

Проведенный выше анализ может быть использован для того, чтобы прокомментировать гипотезу рациональных ожиданий и другие результаты, полученные в работах, выполненных в рамках новой классической экономики{31}. В соответствии с гипотезой рациональных ожиданий, экономические агенты стремятся строить правильные прогнозы, основываясь на всей доступной информации и научном знании, предоставляемом экономической теорией. Те авторы, которые разделяют эту гипотезу, считают попытки правительства повлиять на производство и занятость с помощью инструментов денежной и налоговой политики безнадежным делом. Сторонники гипотезы рациональных ожиданий утверждают, что в той мере, в какой экономические агенты предвидят последствия традиционной экономической политики государства, эта политика является неэффективной в части влияния на производство и занятость[531].

Тем не менее экономическая логика экономико-теоретических построений новой классической школы содержит ряд серьезных дефектов. С одной стороны, необходимо заметить, что экономические агенты не в состоянии получить весь объем относящейся к делу информации — ни в конкретных обстоятельствах текущего цикла (практическое знание), ни в смысле наличия экономической теории, наилучшим образом объясняющей ход событий (научное знание). Помимо прочего, это объясняется отсутствием единства по вопросу о том, какая из теорий цикла является наиболее правильной. Хотя вся приведенная здесь аргументация говорит о том, что правильным объяснением цикла является его объяснение с позиций австрийской школы, до тех пор, пока научное сообщество не согласилось с этой точкой зрения, нельзя ожидать, что экономические агенты будут воспринимать эту теорию в качестве приемлемой теории цикла[532]. Более того, по тем же самым причинам экономическая теория социализма доказала свою неспособность предоставить всю практически нужную информацию гипотетическому диктатору-ученому, преисполненному благих намерений. Равным образом никакой экономический агент не может располагать всей практически важной информацией, касающейся его сограждан, или стать обладателем всех научных знаний на соответствующий момент времени[533].

С другой стороны, даже если предположить, что экономические агенты могут обладать релевантной информацией и попадут в точку при теоретическом объяснении цикла (одинаково понимая главные положения теории фидуциарного кредита), теоретики рациональных ожиданий по-прежнему не будут правы, делая вывод о неспособности государственной кредитно-денежной и налоговой политики порождать реальные последствия. Это самый сильный аргумент против теории рациональных ожиданий. Даже если предприниматели будут обладать «совершенным знанием» относительно тех событий, которым предстоит произойти, они не смогут уклониться от эффектов кредитной экспансии — поскольку сам мотив получения прибыли неизбежно приводит предпринимателей к стремлению извлечь выгоду из факта создания новых денег. В действительности, если они понимают опасность удлинения производственной структуры, не сопровождаемого реальными сбережениями, то легко могут получить огромную прибыль. Для этого такие предприниматели должны набрать долгосрочные кредиты и направить их на финансирование новых проектов, при условии, что у них будет возможность вовремя выскочить из этого процесса, продав новые капитальные блага по максимальным ценам до того, как упадет их рыночная ценность, т. е. наступит событие, возвещающее наступление кризиса[534]. Предпринимательская прибыль действительно проистекает из знания специфических условий времени и места, и предприниматели вполне могут осознать значительные возможности для извлечения прибыли в каждом историческом эпизоде кредитной экспансии, несмотря на их теоретические знания о процессах, неизбежно ведущих к депрессии — фазе, относительно которой они вполне обоснованно могут считать, что им лично — благодаря их преимуществу в понимании ее первых симптомов — удастся ее избежать. Схожее наблюдение делают Джералд О’Дрисколл и Марио Риццо:

«Хотя предприниматели понимают эту теорию на абстрактном — макроэкономическом — уровне, они не могут точно предсказать конкретные характеристики следующего цикла расширения и сжатия кредита. Это означает, что они не знают, чем конкретные обстоятельства одного такого эпизода будут отличаться от следующего эпизода или от „среднего“ цикла. Они не обладают способностью к микроэкономическому предвидению… несмотря на то что могут предсказать общий ход будущих событий. Эти предприниматели не имеют никаких причин для того, чтобы отказаться от временно высоких прибылей, добытых в период инфляции. В конце концов, все прибыли имеют временный характер. И любые инвестиционные возможности индивидов предполагают наличие риска. С другой стороны, какие-то другие предприниматели, могут оказаться более быстрыми. Или так много предпринимателей могут ощущать наличие соответствующих возможностей, что в какой-то момент будущего наступит временный избыток предложения»[535].

Добавим, что сторонники теории рациональных ожиданий до сих пор не знают австрийской теории цикла и, подобно монетаристам, не имеют адекватной теории капитала. В частности, они не могут понять, какое воздействие кредитная экспансия оказывает на производственную структуру и почему все с неизбежностью оканчивается экономическим спадом даже в том случае, когда ожидания относительно общего хода событий являются безошибочными. Помимо всего прочего, если предприниматели думают, что они располагают большей (субъективной) информацией, чем все остальные экономические агенты, то они пойдут против своих собственных интересов, если будут упускать получение краткосрочных рыночных выгод, связанных с процессом кредитной экспансии. Иными словами, никто не станет воротить нос от вновь созданных денег только потому, что появление этих денег возвещает неизбежный спад в будущем. Дареному коню в зубы не смотрят, в особенности если от подарка планируют избавиться до того, как произойдет катастрофа.

В ходе цикла роль ожиданий намного скромнее, чем это полагают приверженцы новой классической школы. Эта роль была установлена Мизесом и Хайеком в рамках австрийской теории цикла, изложенной нами в главе 6. Мизес объяснил, что между началом кредитной экспансии и формированием ожиданий относительно ее последствий всегда имеется временной лаг. В любом случае формирование реалистичных ожиданий лишь ускоряет процессы, которые запускают кризис, вызывая необходимость выдавать новые кредиты с нарастающей скоростью (в том случае, если политика создания кредита продолжает проводиться, порождая все эффекты [кредитной] экспансии). Таким образом, при прочих равных, чем в большей степени экономические агенты привыкли к стабильной институциональной среде, тем более опасной будет кредитная экспансия, тем больше ошибочных инвестиций она спровоцирует на разных стадиях процесса производства (это относится, в частности, к экспансии 1920-х годов, обернувшейся Великой депрессией). Более того, при прочих равных, так как экономические агенты все больше и больше привыкают к кредитной экспансии, то для того, чтобы вызвать бум и избежать изученных нами эффектов попятного движения, требуется постоянно увеличивать темпы кредитной экспансии. Это единственное истинное положение, связанное с гипотезой рациональных ожиданий. Согласно удачной формулировке Роджера Гаррисона, оно представляет собой «зерно истины гипотезы рациональных ожиданий»[536]. Тем не менее допущения, на которых строится данная теория, ни в коем случае не могут считаться правильными, и предприниматели никогда не будут в состоянии полностью удержаться от выгод, связанных с возможностью немедленной прибыли, порождаемой получаемыми ими вновь созданными деньгами. Таким образом, даже при «совершенных» ожиданиях кредитная экспансия всегда будет искажать производственную структуру[537].

Короче говоря, неявная предпосылка, лежащая в основе теории рациональных ожиданий, — при условии, что агенты способны точно предугадывать ход будущих событий, — состоит в том, что деньги являются нейтральными[538]. Сторонники этой гипотезы не понимают, что, как правильно объяснил Мизес, концепция нейтральных денег представляет собой противоречие в понятиях:

«Понятие нейтральных денег не менее противоречиво, чем понятие стабильной покупательной способности. Деньги без собственной движущей силы не могут быть совершенными деньгами; они вообще не будут деньгами»[539].

Так что не приходится удивляться ни тому, что, как и их монетаристские предшественники, «новые классики» не располагают удовлетворительной теорией капитала, ни тому, что единственное объяснение, которое они дают феномену цикла, основано на мистических непредсказуемых реальных шоках[540] и что они оказались не в состоянии объяснить, почему эти шоки регулярно повторяются и всегда демонстрируют одни и те же типичные черты[541].

3. Критика кейнсианской экономической теории.

После того, как мы исследовали монетаризм, стоит приступить к критическому анализу кейнсианской теории. Мы избрали такой порядок по двум причинам. Во-первых, «кейнсианская революция» разразилась после того, как неоклассический монетаризм, с его механистической версией количественной теории денег, отсутствием теории капитала и т. п., занял прочное положение в науке. Во-вторых, сегодняшнее кейнсианство, если сопоставлять его с монетаристской школой, очевидно оттеснено на задний план. Несмотря на это следует подчеркнуть, что с позиций, которые мы отстаиваем в этой книге, т. е. с точки зрения австрийской школы, монетаристы и кейнсианцы исповедуют весьма сходные подходы и методы. Как и монетаристы, Кейнс не имел теории капитала, которая позволила бы ему понять феномен разделения производственного процесса на разные стадии производства и ту роль, которую в этих процессах играет время. Далее, его макроэкономическая теория цен опирается на такие концепции, как общий уровень цен, совокупное количество денег в обращении и даже скорость обращения денег[542]. Тем не менее некоторые важные частности кейнсианской мысли заслуживают обсуждения.

Прежде чем начать, позвольте напомнить, что Кейнс обладал весьма ограниченными познаниями в экономической теории вообще и в теориях рыночных процессов предпринимательской координации в частности. Согласно Ф. Хайеку, теоретический багаж Кейнса ограничивался почти исключительно книгой Альфреда Маршалла, и он был не в состоянии понимать книги по экономической теории, написанные на иностранных языках (за исключением, вероятно, французского). Хайек писал, что «Кейнс не был блестяще образованным или очень искушенным экономистом-теоретиком. Он начал с элементарного курса экономической теории Маршалла и работ Вальраса и Парето. Австрийские и шведские авторы были в значительной мере ему недоступны. У меня есть основания сомневаться в том, что он полностью овладел теорией международной торговли. Я не думаю, что он когда-либо серьезно размышлял над теорией капитала, и даже теория ценности денег — его исходная точка и позже объект его критики — представлялась ему весьма простой, имеющей вид уравнения обмена количественной теории, а не в своей намного более продвинутой версии теории остатков наличности Альфреда Маршалла»[543].

Кейнс сам признавал наличие пробелов в своем образовании, в особенности в том, что касается его недостаточной способности читать на немецком. Ссылаясь на книгу Мизеса в своем «Трактате о деньгах», Кейнс не имел иного выбора, кроме как признать, что плохое знание немецкого помешало ему осмыслить ее содержание так подробно, как он хотел бы. Он пишет:

«По-немецки я мог хорошо понять только то, что я уже и так знал! Таким образом, новые идеи были скрыты от меня языковыми трудностями»[544].

Закон рынков Сэя.

Джон Мейнард Кейнс начинает «Общую теорию» с утверждения об ошибочности закона Сэя как одного из фундаментальных принципов, лежащих в основе классической экономической теории. Однако Кейнс упустил из виду тот факт, что исследования, выполненные теоретиками австрийской школы (Мизесом и Хайеком) уже обнаружили, что кредитно-денежная экспансия в конце концов искажает производственную структуру и создает такую ситуацию, при которой предложение капитальных благ и потребительских товаров больше не соответствует спросу, предъявляемому на них экономическими агентами. Иными словами, результатом [кредитно-денежной экспансии] является временное рассогласование экономической системы[545]. На самом деле, вся австрийская теория экономического цикла всего лишь показывает, как при определенных условиях и вследствие кредитной экспансии закон Сэя раз за разом перестает выполняться. Эта теория также объясняет эффект стихийного возврата системы к состоянию согласованности, который реализуется в форме кризиса и неизбежного последующего спада, в ходе которого происходит адаптация производственной системы. Поэтому, когда Хайек получил от Кейнса экземпляр «Общей теории», он ответил, что хотя.

«…я полностью согласен с тем, что проблема, которую вы поднимаете в начале, очень важна, я не могу согласиться с тем, что до сих пор она, как вы полагаете, полностью игнорировалась»[546].

Разработав теорию капитала, экономисты австрийской школы впервые пролили свет на процесс ошибочных инвестиций, которые часто делаются в производственную структуру. Соответственно австрийцы первыми выявили микроэкономические процессы, в ходе которых увеличение сбережений проявляется в удлинении и расширении производственной структуры капитальных благ. Поэтому неудивительно, что отсутствие детально разработанной теории капитала у Маршалла и его последователей и незнание Кейнсом результатов, полученных австрийцами, привели последнего к критике экономистов классической школы за их предположение, согласно которому «предложение всегда должно автоматически создавать свой собственный спрос». Действительно, согласно Кейнсу, экономисты-классики:

«…ошибаются; они пошли на поводу у иллюзии, заставляющей принимать за одно и то же два существенно различных вида деятельности. Суть ошибки — в предположении, будто есть необходимая связь между решением воздержаться от текущего потребления и решением позаботиться о будущем потреблении. В действительности же мотивы, которые определяют последнее, не связаны непосредственно с мотивами, определяющими первое»[547].

Хотя это утверждение может быть справедливым в контексте неоклассической школы того времени, оно никоим образом не соответствует австрийской школе, если принять во внимание уровень развития, уже продемонстрированный австрийской теорией капитала и циклов к тому времени, когда вышла «Общая теория». Таким образом, Кейнс ошибается, называя Хайека неоклассиком[548]. Хайек принадлежит к субъективистской традиции, резко отличавшейся от неоклассического наследия Маршалла. Более того, при помощи субъективистской теории денег, капитала и цикла Мизеса (т. е. теории, полностью разработанной в рамках австрийской школы), Хайек к этому времени уже детально проанализировал те условия, за пределами которых закон Сэя временно перестает действовать, и исследовал разрушительные последствия, которые имеют для экономики повторяющиеся атаки, связанные с кредитом.

Три аргумента Кейнса в пользу кредитной экспансии.

Кейнс очевидным образом пытался отрицать, что банковский кредит играет какую-либо роль в искажении соотношения между сбережениями и инвестициями. К тому времени, когда он опубликовал «Общую теорию», он провел достаточно времени в спорах с Хайеком, чтобы уяснить его центральный аргумент: кредитная экспансия порождает временное, нестабильное разделение между инвестициями предпринимателей и реальными добровольными сбережениями общества. Если тезис Хайека верен, это наносит смертельный удар по всей теории Кейнса. Поэтому для Кейнса было жизненно важно лишить убедительности аргумент Хайека. Тем не менее рассуждения Кейнса о банковском кредите оказались слишком путаными, чтобы опровергнуть теорию Хайека. Рассмотрим аргументы Кейнса по очереди.

Во-первых, Кейнс утверждает, что банковский кредит не оказывает никакого эффекта расширения для агрегированных инвестиций. Он обосновывает это утверждение с помощью абсурдного бухгалтерского аргумента, согласно которому позиции кредитора и должника без остатка сальдируют одна другую:

«Мы должны, понятно, сделать поправку на заключение займов и погашение долгов (включая изменения в объеме кредита или размерах денежного обращения). Но, поскольку для общества в целом увеличение или уменьшение общей суммы денежных обязательств, принадлежащих кредиторам, всегда точно соответствует изменению совокупной задолженности заемщиков, эти величины также взаимно погашаются, когда мы рассматриваем общие размеры инвестиций»[549].

Однако утверждения, подобные этому, не могут скрыть факта искажающего воздействия кредитной экспансии на инвестиции. Верно, что лицо, получающее кредит в банке, является должником банка в размере кредита и кредитором в размере депозита. Тем не менее, как указывает Б. Андерсон, долг заемщика не является деньгами, в то время как полученный им кредит в форме депозита до востребования со всей очевидностью представляет собой деньги (или, если быть совсем точным, совершенные заместители денег, как установил Мизес). Когда заемщик решает инвестировать средства, предоставленные ему в кредит, в капитальные блага и услуги факторов производства, он использует деньги (созданные банком ex nihilo) для увеличения инвестиций, при том что никакого соответствующего увеличения добровольных сбережений не произошло. Он осуществляет эти инвестиции, не изменяя номинальной задолженности банку[550].

Во-вторых, Кейнс, понимая слабость своего бухгалтерского аргумента, выдвигает следующий, еще более нелепый аргумент. Он настаивает на том, что новые средства, созданные в форме кредитов, который банк выдает своим клиентам, не используются для финансирования новых инвестиций сверх добровольных сбережений, поскольку вновь созданные деньги, полученные заемщиком, могут быть израсходованы на приобретение потребительских благ. Кейнс полагает, что в той мере, в какой новые деньги не использованы для покупки потребительских товаров и услуг, они неявным образом «сбережены», и таким образом, когда они инвестируются, их объем в точности соответствует тем, «подлинным, предварительным» сбережениям. Вот как сам Кейнс излагает этот свой аргумент:

«[Дополнительные] сбережения, возникающие в результате таких решений, носят ничуть не менее „подлинный“ характер, чем любые другие сбережения. Разумеется, никого нельзя заставить держать дополнительные средства, соответствующие новому банковскому кредиту, в форме наличных денег, если только он сам по своему усмотрению не предпочтет хранить именно деньги, а не богатство в другой форме»[551].

Здесь Кейнс очевидно основывается на ex post facto{32} эквивалентности сбережений и инвестиций, чтобы избежать рассмотрения губительных последствий, которые кредитная экспансия имеет для инвестиций и производственной структуры[552]. Однако любые сбережения всегда требуют воздержания и предварительного отказа от потребления товаров и услуг, а не просто отказа от потенциального потребления при получении новых денежных единиц ex nihilo. В противном случае любое увеличение предложения денег посредством кредитной экспансии было бы равносильно «увеличению сбережений», что является полнейшей бессмыслицей[553]. Даже если допустить, что все инвестиции, которые профинансированы из новых денег, мгновенно и одновременно были «сбережены», проблема все равно остается. Предположим, что новые деньги дошли до конечных держателей (работников и владельцев капитальных благ и первичных факторов производства). Если эти люди решат потратить все или часть этих денег на предметы потребления и услуги, тут же выявится тот факт, что производственная структура слишком смещена в сторону преобладания капитальных благ, и разразится рецессия. При всей своей изощренности Кейнс не смог опровергнуть того очевидного факта, что искусственная кредитная экспансия не гарантирует, что экономические агенты будут вынуждены сберегать и инвестировать в больших масштабах, чем они делают это в нормальных условиях[554]. Далее, Кейнс парадоксальным образом настаивает на том, что добровольные сбережения не гарантируют дополнительных инвестиций, и в то же самое время утверждает, что все инвестиции предполагают существование предшествующих сбережений. Если принять во внимание тот факт, что лица, делающие сбережения, не совпадают с теми, кто инвестирует, и что отсутствие координации в их действиях может не позволять наступать состоянию равновесия, то необходимо признать, что такая рассогласованность может иметь место не только для добровольных сбережений (сбережение без инвестирования), но и для инвестиций (дополнительные инвестиции без предшествующих сбережений). В первом случае имеет место увеличение спроса на деньги. Как было показано в предыдущей главе, такое увеличение порождает несколько последствий, реализующихся одновременно: как характерных для добровольных сбережений (изменения структуры относительных цен, ведущих к удлинению инвестиционных процессов), так и вызванных ростом покупательной способности денег[555]. Во втором случае (дополнительные инвестиции без предварительных сбережений) создается искусственно длинная производственная структура, т. е. такая, которая не может поддерживаться до бесконечности, поскольку экономические агенты не желают сберегать на достаточном уровне. Это также объясняет кризисы и спады, следующие за периодами кредитной экспансии.

Пытаясь опровергнуть положение австрийской школы о пагубных последствиях кредитной экспансии, Кейнс приводит третий (и последний) аргумент. Он утверждает, что расширение кредита может использоваться для финансирования инвестиций, которые приведут к увеличению дохода и, таким образом, в конечном счете, также обусловливают рост сбережений. Таким образом, Кейнс считает, что предприниматели не в состоянии инвестировать средства, полученные в форме ссуд, в темпе, превышающем тот, с которым публика решила увеличивать сбережения. По собственным словам Кейнса,

«представления, согласно которым создание кредита банковской системой делает возможным инвестиции, которым не соответствует „никакое подлинное сбережение“, возникают лишь в результате искусственного выделения одного из последствий увеличения банковского кредита и игнорирования всех остальных результатов этого процесса. Действительно, допустим, что в дополнение к уже существующим кредитам предприниматель сможет получить от банка новую ссуду и это позволит ему произвести дополнительные текущие инвестиции, для которых иначе у него не хватило бы денег; в таком случае неизбежно возрастут доходы, причем последние, как правило, увеличиваются на сумму, большую, чем величина добавочных инвестиций. В подобной ситуации (если отвлечься от случая, характеризующегося полной занятостью) будет иметь место увеличение не только денежного, но и реального дохода. В таком случае населению будет предоставлен „свободный выбор“, как распределить этот прирост дохода между сбережением и расходами; и невозможно представить, чтобы предприниматель, который брал взаймы деньги с намерением увеличить инвестиции, смог в действительности расширять их более быстрым темпом, чем население увеличивает свои сбережения…»[556].

Кейнс явным образом говорит здесь о том, что темп инвестиций не может превышать темпа сбережений. Это утверждение обосновывается с помощью тавтологического положения, согласно которому инвестиции и сбережения всегда равны между собой, т. е. с помощью такой концепции, которая не позволяет ему осознать искажающее воздействие, оказываемое инвестициями, профинансированными вновь созданными ссудами, на производственную структуру. Тем не менее, даже если увеличение инвестиций и приводит, как предполагается, к росту дохода в реальном выражении, мы все же можем задаться вопросом: сможет или нет такое увеличение дохода вызвать рост сбережений, достаточный для постоянного поддержания новых инвестиций, первоначально профинансированных кредитной экспансией.

Необходимо напомнить, что Хайек показал практическую неосуществимость такого увеличения дохода от инвестиций, профинансированных новым расширением кредита, которое обеспечило бы достаточный уровень добровольных сбережений для поддержания первоначальных инвестиций. Действительно, если бы такие инвестиции и были поддержаны последующим ростом добровольных сбережений, экономические агенты в конечном счете должны были бы полностью сберегать весь денежный доход, полученный на вновь делаемые инвестиции. Иначе говоря, когда та часть валового дохода, которая соответствует заштрихованному участку на рис. 5–6, достигнет карманов потребителей, они должны будут сберечь весь ее объем (заштрихованная часть показывает искусственное удлинение и расширение производственной структуры, т. е. отражает модифицирующее воздействие новых ссуд, создаваемых банком из ничего). Очевидно, потребители практически никогда не будут сберегать весь этот доход, поскольку по крайней мере часть (обычно большую часть) денежного дохода, созданного банками, они потратят на потребительские товары и услуги. Согласно теории, детально изложенной в двух последних главах, такие расходы с необходимостью развернут инвестиционный процесс, имеющий денежное происхождение, в противоположном направлении и разразится кризис и спад. Как пишет Хайек:

«До тех пор, пока какая-то часть дополнительного дохода, созданного таким образом, расходуется на потребительские блага (т. е. до тех пор, пока весь такой доход не будет сберегаться), цены потребительских благ — по сравнению с ценами на различные элементы [производственных] затрат — должны постоянно расти. Но этот процесс, как станет очевидно сейчас, не может продолжаться в течение долгого времени, не оказывая влияния на относительные цены различных видов затрат и на методы производства, считающиеся прибыльными»[557].

Кейнсианский анализ как теория для частного случая.

Австрийская школа и, в частности, Мизес, уже к 1928 г. показала, что в конкретной ситуации наличия незадействованных ресурсов и безработицы предприниматели, опираясь на новые кредиты, могут продолжать углублять производственную структуру — не провоцируя знакомого нам эффекта, когда это движение поворачивает вспять, — до тех пор, пока какой-то из комплементарных факторов производства не становится дефицитным[558]. Это означает, что так называемая общая теория Кейнса если и приложима к чему-то вообще, то к частному случаю, когда экономика находится в фазе наиболее глубокой депрессии с незадействованными ресурсами во всех секторах[559]. Однако, как мы показали в последней главе, даже при этих условиях кредитная экспансия будет поощрять широко практикуемые ошибочные направления использования ресурсов. Эти ошибки инвестирования добавятся к предыдущим ошибкам, которые еще не будут ликвидированы к этому моменту ввиду институциональной негибкости рынка труда и других производственных ресурсов. Если те, кто занят на новых рабочих местах, созданных на данной — острой — стадии депрессии, станут расходовать свои доходы на приобретение потребительских благ и оплату услуг более быстрыми темпами, чем конечные потребительские блага будут появляться на рынке (последнее возможно ввиду относительной нехватки какого-то фактора или ресурса производства), то это станет механизмом, который запускает известные нам микроэкономические процессы, обращающие вспять первоначальные последствия кредитной экспансии. В этих обстоятельствах создание новых рабочих мест будет возможно только в том случае, если упадет реальная заработная плата, т. е. то, что происходит, когда цены на потребительские блага и услуги начинают расти быстрее заработной платы[560].

Так называемая предельная эффективность капитала.

Мы обнаружим еще один признак, указывающий на то, что теория Кейнса является частным случаем, а не «общей теорией», рассмотрев его определение «предельной эффективности капитала», под которой он подразумевает.

«…норму дисконта, которая уравняла бы текущую стоимость ряда годовых доходов, ожидаемых от использования капитального имущества в течение срока его службы, с ценой его предложения»[561].

Полагая, что инвестиции определяются «предельной эффективностью капитала», Кейнс совершил самую важную ошибку, рассматривая цену предложения капитального блага как заданную, неизменную, остающуюся постоянной даже тогда, когда прогнозы предпринимателей относительно прибыли меняются. Здесь Кейнс, став жертвой «объективистской традиции», восходящей к Маршаллу, посчитал, что цена предложения капитальных благ не изменяется вслед за увеличением или уменьшением оценок предпринимателями будущей прибыли. В основе этого заблуждения лежит неявное допущение, что эти цены обязательно определяются историческими затратами на производство капитальных благ. Таким образом, Кейнс влип в остатки старой объективистской теории ценности, в соответствии с которой ценность определяется издержками. Эта доктрина, представляющая собой очевидный шаг назад по сравнению с субъективистской концепцией ценности австрийской школы, была частично возрождена Маршаллом, по крайней мере применительно к определению цены со стороны предложения[562].

Хайек убедительно показал, что доктрина Кейнса, согласно которой решающим фактором при инвестировании является «предельная эффективность капитала», может быть принята, только если предположить, что не существует дефицита капитальных благ и что, следовательно, любое их количество может быть приобретено по некоторой постоянной и известной цене. Однако это утверждение может быть справедливым либо в мифической экономике, где дефицита не возникает никогда и ни в чем, либо в гипотетической ситуации острейшей фазы исключительно глубокой депрессии, когда имеются колоссальные избыточные мощности. В реальной жизни по крайней мере некоторые комплементарные блага, необходимые для производства капитальных благ, в какой-то момент времени обязательно окажутся относительно редкими, и предприниматели, в соответствии со своими ожиданиями будущей прибыли, будут увеличивать суммы, которые они готовы заплатить за эти блага, до тех пор пока предельная эффективность (производительность) капитала не станет равной ставке процента. Иными словами, как показывает Хайек, конкуренция между предпринимателями в конце концов заставит их увеличить издержки или цену спроса на капитальные блага до такого значения, которое в точности совпадает с приведенной ценностью (т. е. ценностью, дисконтированной по ставке процента) предельной производительности соответствующего оборудования (в данном случае имеется в виду предельный продукт. — Науч. ред.). Таким образом, «предельная эффективность капитала» всегда стремится к совпадению с процентной ставкой[563]. В этом состоит суть австрийской теории влияния процентной ставки, оказываемого на всех стадиях производства на его структуру, которую мы обсуждали в главе 5. В действительности, мы знаем, что ставка процента, будучи ценой настоящих благ, выраженной в единицах будущих благ, оказывает влияние на производственную структуру на всех стадиях производства при исчислении [предпринимателями] приращений прибыли, возникающих при переходе от одной стадии производства к другой. Другими словами, ставка процента выражается в разности между доходом и издержками на каждой стадии [производственной структуры], причем всегда действует тенденция к совпадению прибыли, получаемой на каждой стадии, со ставкой процента (т. е. издержки производства на каждой стадии равны приведенной ценности предельной производительности, соответствующей стадии).

Критика Кейнсом Мизеса и Хайека.

В свете сказанного выше критика Кейнсом Мизеса и Хайека, в явном виде содержащаяся на с. 192 и 193 его The General Theory (Кейнс. Общая теория. С. 260–262. — Науч. ред.), является совершенно абсурдной. Кейнс обвиняет Мизеса и Хайека в том, что они путают ставку процента с предельной производительностью капитала. Как мы видели, экономисты австрийской школы считают, что ставка процента определяется независимо — ценностными шкалами временных предпочтений (предложением и спросом настоящих благ, предлагаемых и запрашиваемых в обмен на будущие блага). Они считают, таким образом, что предельная производительность (или эффективность) капитала оказывает влияние лишь на приведенную ценность капитальных благ. На рынке цена (приобретения) капитальных благ имеет тенденцию к совпадению с ценностью (дисконтированной по процентной ставке) будущего потока рент с этого капитального блага или ряду ценностей, соответствующих предельной производительности капитального оборудования. Таким образом, экономисты австрийской школы полагают, что предельная производительность капитала в тенденции зависит от процентной ставки, а не наоборот, и что только в точке равновесия (которая в реальности никогда не достигается) эти два параметра уравниваются. Фундаментальная ошибка Кейнса состоит в непонимании им того факта, что вслед за изменениями ожиданий прибыли от использования капитальных благ или — что то же самое — их «производительности», цены приобретения этих благ изменяются. Именно такая последовательность событий реализуется в действительности, и экономисты австрийской школы всегда исходили из этого в своих исследованиях. Следовательно, когда Кейнс обвинил экономистов австрийского направления в том, что они «спутали» процентную ставку и предельную производительность капитала, он возмутительным образом извратил факты[564].

Критика мультипликатора Кейнса.

Кейнс совершил эту ошибку, поскольку он не располагал теорией капитала, которая помогла бы ему понять, каким образом сбережения преобразуются в инвестиции посредством ряда микроэкономических процессов, совершенно упущенных им из виду. Таким образом, неудивительно, что Кейнс попросту не смог понять аргументацию Хайека. Неудивителен также тот факт, что, ссылаясь на экономическую школу, которая, подобно австрийской школе, исследует последствия кредитной экспансии для производственной структуры, Кейнс заключает:

«Я вообще не вижу во всех этих теориях никакого смысла…»[565].

Отсутствие у Кейнса адекватной теории капитала объясняет также разработку им механистической концепции инвестиционного мультипликатора, который он определяет как коэффициент, равный единице, деленной на разность между единицей и предельной склонностью к потреблению. Таким образом, согласно Кейнсу, чем больше предельная склонность к потреблению, тем в большей мере увеличение инвестиций будет увеличивать национальный доход. Однако концепция инвестиционного мультипликатора держится на чисто математическом аргументе, который противоречит элементарной экономической логике теории капитала. Действительно, мультипликатор показывает, что усиление кредитной экспансии приведет к росту реального национального дохода, равному обратной величине предельной склонности к сбережению (которая равна единице минус предельная склонность к потреблению). Стало быть, в соответствии с логикой Кейнса, чем меньше люди сберегают, тем быстрее будет расти реальный доход. Однако нам известно, что математический автоматизм, лежащий в основании концепции мультипликатора, не имеет отношения к реальным процессам формирования структуры производства. Кредитная экспансия будет стимулировать инвестиции, что ускорит повышение цен на факторы производства и, как следствие, обернется опережающим данный рост увеличением цен на потребительские товары и услуги. Да, в результате впрыскивания новых денег, создаваемых банковской системой, валовой доход в денежном выражении растет, однако мультипликатор, в соответствии со своей механистической и макроэкономической природой, является неадекватным описанием разрушительных микроэкономических последствий, которые кредитная экспансия всегда имеет для производственной структуры. Следовательно, мультипликатор маскирует широкомасштабные ошибочные инвестиции, т. е. растрату ресурсов, что в долгосрочном периоде делает общество в целом беднее, а вовсе не приводит к росту его богатства, как утверждает Кейнс. Мы согласны с Готфридом Хаберлером, который считал, что мультипликатор.

«…оказался не эмпирическим обобщением, сообщающим нам нечто о реальном мире, а чисто аналитическим построением о непротиворечивом использовании произвольно избранной терминологии — построением, которая не содержит никакого объяснения реальности… Центральная теоретическая идея мистера Кейнса о связи между склонностью к потреблению и мультипликатором призванная придать форму и мощь этим наблюдениям, обернулась не эмпирическим обобщением, которое говорит нам что-то интересное о реальном мире, а бессодержательной алгебраической формулой, которую факты не могут ни подтвердить, ни опровергнуть»[566].

В своей подробной критике двухтомника Кейнса «Трактат о деньгах» (1930) Хайек обвинил его в полном игнорировании теории капитала и процента, в частности, работы Бём-Баверка и других теоретиков австрийской школы, писавших на эти темы[567]. Согласно Хайеку, отсутствие у Кейнса знаний в этой области привело к тому, что он упустил из виду существование у производственной структуры различных стадий (подобно Кларку и, позднее, Найту). Кейнс так и не сумел понять, что важнейшее решение, которое предстоит принять предпринимателю, сводится не к выбору между инвестированием в потребительские или капитальные блага. Это решение состоит в необходимости определить, инвестировать в такие производственные процессы, которые порождают потребительские блага в ближайшем будущем, или в такие, которые порождают эти блага в более отдаленные периоды времени. Таким образом, убеждение Кейнса в наличии у производственной структуры только двух стадий (одна — производство потребительских благ, а другая — производство капитальных благ) и его непонимание существования временных аспектов второй стадии, а также наличия последовательности образующих ее стадий, загоняют его в ловушку «парадокса бережливости» — ошибочной теоретической конструкции, которая была проанализирована в главе 5[568].

Таким образом, Кейнс не располагал теорией, объясняющей, почему в экономике с государственным вмешательством, переживающей кредитную экспансию (т. е. в такой экономике, в которой нарушен традиционный принцип права), периодически повторяются кризисы. Кейнсианцы ограничились тем, что объявили причиной кризисов внезапное прекращение инвестиционного спроса, прерывание, вызванное иррациональным поведением части предпринимателей или непредвиденной утратой доверия и оптимизма частью экономических агентов. Более того, кейнсианцы не сочли нужным признать, что кризисы являются эндогенным явлением, следующим за каждым процессом кредитной экспансии, которая поначалу питает бум. В отличие от своих коллег-монетаристов, кейнсианцы считали, что результаты политики расширения предложения денег относительно менее значимы, чем результаты фискальной политики. Поэтому в качестве способа непосредственно увеличить эффективный спрос они рекомендовали увеличение государственных расходов. Они не сумели понять, что такая политика еще больше осложняет процесс адаптации производительной структуры, ухудшая перспективы тех стадий производства, которые наиболее далеко отстоят от конечного потребления. В результате приема кейнсианского «лекарства» предприниматели совершенно определенно столкнутся с еще большими трудностями в адекватном финансировании этих стадий из добровольных сбережений. Что до перспектив исцеления «долгосрочной безработицы» с помощью кейнсианского рецепта полной социализации инвестиционного процесса, то к этому случаю полностью применима теорема австрийской школы о невозможности экономического расчета при социализме, иллюстрацией которой служат масштабные ошибочные инвестиции в промышленность, десятилетиями осуществлявшиеся в форме государственных капиталовложений в централизованно-планируемых экономиках бывших социалистических стран Восточной Европы.

Краткосрочной безработицы можно избежать с помощью «активной» политики, только если работники и профсоюзы позволят ввести себя в заблуждение и поддадутся «денежной иллюзии», удерживая постоянный уровень номинальной заработной платы в условиях инфляционного роста потребительских цен. Опыт показал, что это — рекомендуемое кейнсианцами — средство от такой безработицы (снижение реальной заработной платы путем увеличения общего уровня цен) провалилось. Работники научились требовать такого повышения зарплаты, которое по меньшей мере компенсирует им снижение покупательной способности получаемых денег. Таким образом, расширение кредита и эффективного спроса, т. е. политика, поддерживаемая кейнсианцами, постепенно перестала быть работоспособным инструментом увеличения занятости. За нее пришлось также заплатить немалую цену в виде опасного разрушения производственной структуры. Ярким эмпирическим свидетельством беспомощности кейнсианства, внесшим самый значительный вклад в широкое признание бесполезности этой доктрины, стала стагфляция — глубокая депрессия в сочетании с высокой инфляцией, — последовавшая за кризисом конца 1970-х годов[569].

Поэтому мы должны согласиться с высказыванием Хайека, согласно которому Кейнс возвращает нас.

«…к донаучной стадии экономической мысли, когда отсутствовало понимание того, как функционирует механизм ценообразования в целом, а интерес вызвала единственная проблема — проблема влияния различных денежных потоков на предложение товаров и услуг при заданных ценах»[570].

В действительности, кейнсианские рецепты, сводящиеся к увеличению эффективного спроса и кредитной экспансии, не справляются с безработицей. Наоборот, они неизбежно ухудшают ситуацию с занятостью, поскольку их результатом является такое распределение рабочих мест и факторов производства по стадиям производства, которое потребители не собираются поддерживать в течение долгосрочного периода[571].

Критика принципа «акселератора».

Наша теория воздействия кредитной экспансии на производственную структуру опирается на теорию капитала, исследованную в главе 5. В соответствии с этой теорией здоровое и постоянное «удлинение» производственной структуры зависит от предшествующего этому процессу увеличения сбережений. Таким образом, мы должны критически отнестись к так называемому «принципу акселератора», разработанному кейнсианской школой. Сторонники этого принципа настаивают на том, что любое увеличение потребления ведет к более чем пропорциональному увеличению инвестиций, что противоречит нашей теории.

В соответствии с принципом акселератора, рост спроса на потребительские товары и услуги вызывает более высокий рост спроса на капитальные блага. Аргументация строится на концепции, согласно которой существует некое фиксированное соотношение между объемом выпуска потребительских благ и количеством оборудования, необходимого для их производства. Тогда любое увеличение спроса на потребительские товары и услуги вызывает пропорциональное увеличение количества оборудования, необходимого для их производства. Если сравнить это новое количество с тем, которое в нормальных условиях требуется для компенсации регулярного износа оборудования, мы увидим всплеск спроса на капитальные блага, которые много больше роста спроса на потребительские товары и услуги[572].

Мы знаем, что в соответствии с принципом акселератора увеличение спроса на потребительские товары и услуги порождает невероятное возрастание спроса на капитальные блага. Однако этот принцип предполагает также, что, если спрос на капитальные блага останется постоянным, спрос на потребительские товары и услуги будет продолжать расти, причем увеличивающимся темпом. Это происходит потому, что стабильный спрос на потребительские блага, т. е. спрос, который не увеличивается, будет вызывать заметное сокращение спроса на инвестиционные блага. Спрос на такие блага вернется к уровню, достаточному только для замены выбывающего оборудования. Очевидно, что принцип акселератора однозначно соответствует предписываемой кейнсианцами политике неограниченного расширения потребления и агрегированного спроса. Действительно, доктрина акселератора утверждает, что любое увеличение потребления приводит к масштабному увеличению инвестиций и сбережения не имеют никакого значения! Таким образом, принцип акселератора выполняет роль ложного заменителя теории капитала, отсутствующей в модели Кейнса. Он успокаивает теоретическую совесть кейнсианцев и укрепляет их веру в то, что для экономического развития («парадокс бережливости») добровольные сбережения не нужны и являются контрпродуктивными. Поэтому, в частности, так важно тщательно вскрыть те ошибки и заблуждения, на которых базируется этот принцип[573].

Теория, основанная на принципе акселератора, не только игнорирует самые элементарные принципы теории капитала, она вообще была разработана для механистической, автоматической и ошибочной концепции экономической науки. Исследуем каждую причину, лежащую в основании такого суждения.

Во-первых, теория акселератора исключает из рассмотрения реальное функционирование предпринимательского рыночного процесса и исходит из того, что предпринимательская деятельность не более чем слепые, автоматические реакции на спорадические импульсы потребительского спроса. Однако предприниматели не роботы, а их действия не являются механическими. Наоборот, предприниматели предвосхищают ход событий и действуют с целью получения прибыли в свете того, что, как они полагают, должно произойти. Поэтому не существует никакого механизма передачи, который автоматическим и неизменным образом определял бы, что рост спроса на потребительские товары и услуги мгновенно запустит пропорциональное увеличение спроса на капитальные блага. Верно совершенно обратное. Ввиду потенциальных изменений спроса на потребительские товары и услуги предприниматели обычно поддерживают определенный уровень неиспользуемых мощностей в форме капитального оборудования. Неиспользуемые мощности позволяют им удовлетворять внезапный рост спроса, если и когда таковой случается. Принцип акселератора оказался бы гораздо менее обоснованным, если бы [в кейнсианской модели], как в реальной жизни, компании могли бы резервировать некоторые капитальные блага.

Таким образом, очевидно, что принцип акселератора мог бы быть обоснованным только в том случае, если бы капитальные блага использовались полностью, так что вообще было бы невозможно увеличить выпуск потребительских благ без увеличения парка оборудования. Тем не менее (и это образует пункт «во-вторых») самой большой ошибкой принципа акселератора является тот факт, что он зависит от существования фиксированных и неизменных пропорций между капитальными благами, трудом и выпуском потребительских благ. Принцип акселератора не принимает во внимание, что тот же результат в терминах потребительских благ может быть достигнут при множестве разных комбинаций между постоянным капиталом, переменным капиталом и трудом. Та конкретная комбинация, которую может выбрать предприниматель в каждом отдельном случае, зависит от структуры относительных цен. Поэтому предположение о том, что между выпуском потребительских товаров и услуг и количеством единиц капитального оборудования, необходимого для его производства, существует фиксированное соотношение, ошибочно. Оно нарушает базовые принципы теории цен на рынке факторов. Действительно, как мы видели, когда анализировали «эффект Рикардо», падение относительных цен на труд заставляет компании производить потребительские блага с применением более трудоемких технологий, т. е. используя относительно меньшее количество единиц капитала. Верно также и обратное — увеличение относительных затрат на труд запускает процесс относительного увеличения применения капитальных благ. Поскольку принцип акселератора основан на предположении о существовании постоянного соотношения между факторами производства, он совершенно исключает из модели ту роль, которую в рыночных процессах играют предприниматели, система цен и технический прогресс.

Далее (и в-третьих), даже если — в порядке дискуссии — и допустить наличие упомянутого постоянного соотношения и даже если предположить, что никаких неиспользуемых мощностей не существует, мы все равно должны будем задаться следующим вопросом: каким образом может вырасти выпуск капитальных благ, если отсутствуют необходимые сбережения, из которых финансируются подобные инвестиции? Предположение о том, что увеличение спроса на потребительские товары и услуги автоматически и постоянно вызывает более чем пропорциональное увеличение выпуска капитальных благ, является неразрешимым логически противоречием, поскольку в отсутствие избыточных мощностей производство этих благ осуществляется в меру роста добровольных сбережений. Такой рост неизбежно влечет за собой мгновенный спад спроса на потребительские блага, что очевидным образом противоречит предпосылкам, на которых основан принцип акселератора. Таким образом, теория акселератора противоречит наиболее фундаментальным принципам теории капитала.

В-четвертых, важно отдавать себе отчет в том, что инвестиции в капитальные блага, увеличение которых является значительно большим, чем увеличение спроса на потребительские блага, могут быть профинансированы, только если начата и продолжается масштабная кредитная экспансия. Иными словами, принцип акселератора предполагает в качестве предварительного условия, что имеет место усиление кредитной экспансии, которая необходима для стимулирования грандиозного увеличения инвестиций в капитальные блага. Нам уже известны те последствия, которые такое расширение кредита имеет для производственной структуры, а также те способы, посредством которых структура относительных цен неизбежно ограничивает экспансию, поворачивая направление расходов вспять, что проявляется в форме кризиса и спада[574].

В-пятых, нелепо предполагать, что увеличение спроса на потребительские товары и услуги должно приводить к мгновенному скачку выпуска капитальных благ. Мы знаем, что в период бума, финансируемого посредством кредитной экспансии, компании и отрасли промышленности, производящие оборудование и другие капитальные блага, работают при полной загрузке производственных мощностей. Поток заказов возрастает настолько, что компании оказываются не в состоянии удовлетворить возросший спрос, за исключением таких заказов, которые характеризуются очень продолжительными [строительными и производственными] лагами и повышенными ценами на продукцию машиностроения. Поэтому невозможно представить, что выпуск капитальных благ можно увеличить в такие сроки, которые предполагает принцип акселератора.

В-шестых, теория акселератора базируется на своеобразной механистической аргументации, посредством которой делается попытка увязать увеличение спроса на потребительские блага, выраженного в денежных единицах, с увеличением спроса на оборудование и другие капитальные блага в натуральном выражении. Предприниматели никогда не основываются в своих решениях на сопоставлении денежных и физических единиц. Наоборот, они всегда сопоставляют свои оценки дохода и издержек, выраженные исключительно в денежных единицах. Сравнение разнородных величин абсурдно; на их основе предпринимательский экономический расчет невозможен. Очевидно, что если цены на капитальные блага начинают расти, предпринимательские решения никоим образом не сводятся к механическому применению «фиксированного соотношения» различных видов производственных затрат. Вместо этого предприниматели будут тщательно отслеживать динамику затрат с тем, чтобы определить пределы, в которых производство может быть продолжено при прежней структуре факторов и за которыми они начнут увеличивать долю определенных факторов производства (в данном случае труда)[575].

В-седьмых, как показал Уильям Хатт, вся теория акселератора основана на выборе совершенно произвольного периода анализа[576]. В самом деле, почему предполагаемое относительное увеличение спроса на капитальные блага анализируется для периода в один год? Чем короче рассматриваемый период, тем значительнее предполагаемое автоматическое увеличение спроса на оборудование, увеличение, которое является следствием любого фиксированного соотношения между выпуском потребительских и капитальных благ. Однако если рассматривать более продолжительный период, например, соответствующий ожидаемому сроку службы оборудования, то вместо совершенно испарившегося принципа акселератора мы увидим появление заметной колебательной составляющей. Кроме того, именно долгосрочный период всегда используется предпринимателями в их расчетах [потребности в оборудовании]. Для того, чтобы иметь возможность моментально увеличить выпуск, когда это понадобится в какой-то момент будущего, они обычно увеличивают спрос на капитальные блага в большей мере, чем это необходимо для производства в точности данного объема потребительских благ. Таким образом, если рассматривать общество в целом и принимать во внимание ожидания предпринимателей, то увеличение спроса на станки и другое оборудование на стадиях, в наибольшей мере близких к потреблению, будет гораздо более умеренным, чем указывает принцип акселератора.

Короче говоря, доктрина акселератора базируется на ошибочной механистической аргументации, в которой нет места самым элементарным принципам рыночного процесса, в частности относящи